Опорник

Как по команде, воздух вокруг них вдруг сорвался. Ветер ударил резко, зло, будто кто-то распахнул огромную дверь в другой мир. Снег пошёл сразу стеной – не хлопьями, не красиво, а плотной, слепящей пеленой. За секунды видимость упала до нескольких метров.

Кореш прикрыл лицо рукавом.

– Да ладно… – выдохнул он. – Этого же не было.

– Теперь есть, – сказал Сержант. И после короткой паузы добавил тем тоном, которым отдают приказы, даже если рядом всего один человек: – Остаёмся. До утра. Двигаться в такую погоду – самоубийство.

Он поднял рацию, прикрывая её от ветра.

– База, это Сержант. Мы в деревне. Попали под метель. Принял решение остаться на месте до улучшения видимости. Состояние – без изменений.

Ответа не было. Только тот же шум, в котором иногда мерещилось что-то похожее на чужое дыхание.

Кореш вздохнул, убирая рацию.

– А я рассчитывал на ужин в тепле, – сказал он с кривой усмешкой.

Сержант посмотрел на него и вдруг поймал себя на странной мысли: он не мог вспомнить, когда именно они вышли из опорника. Не время – сам момент. Как будто кто-то аккуратно вырезал этот кусок и заклеил сверху чем-то похожим.

Они вернулись в дом, который уже не казался просто укрытием. Печь всё ещё была тёплой. Это было самое неправильное из всего. Сержант сел ближе к стене, положив автомат так, чтобы можно было дотянуться одним движением. Кореш остался у печи, грея руки, но делал это осторожно, будто боялся, что она вдруг исчезнет.

– Слушай, – сказал он через некоторое время. – А если… ну, если мы просто… потеряли время?

– Потерять можно ключи, – ответил Сержант. – Или ориентир. Время не теряют. Его либо тратят, либо оно проходит.

Кореш кивнул, но видно было, что этот ответ его не успокоил.

Где-то далеко, за стенами метели, что-то гудело. Может, тот же беспилотник. Может, просто ветер. Разобрать было невозможно.

Сержант снова посмотрел в журнал. Запись была на месте. Чёткая. Служебная. Логичная. И от этого становилось только хуже.

В опорнике в это время Ветеринар сидел на ящике у стены и медленно разматывал бинт с чьей-то руки. Рана была не серьёзная – порез, ничего больше. Но Кварц стоял рядом и смотрел так, будто видел что-то совсем другое.

– Ты уверен, что крови не было? – спросил он наконец.

Ветеринар поднял на него глаза.

– Уверен. Была грязь, была пыль. Крови – нет.

– А мне показалось, что было, – сказал Кварц. – Много.

– Тебе много чего кажется в последнее время, – спокойно ответил Ветеринар. – Ты спишь плохо. Мы все спим плохо. Мозг любит дорисовывать.

Кварц кивнул, но внутри у него это не уложилось. Он слишком хорошо помнил, как свет фонаря скользнул по ладони и как она показалась тёмной, мокрой. Он не был уверен, что это была кровь. Но он был уверен, что видел.

Часы на стене щёлкнули и перескочили вперёд. Кто-то выругался в дальнем углу.

– У нас что, опять генератор шалит? – спросил кто-то.

– Или мы, – тихо сказал Кварц, но его почти никто не услышал.

В деревне метель не ослабевала. Сержант сидел, глядя в огонь, которого не было, и думал о том, что запись в журнале теперь выглядела уже не странной, а просто… преждевременной. Как будто кто-то написал отчёт за них.

Кореш клевал носом, но каждый раз вздрагивал, когда ветер особенно сильно бил в стену.

– Сержант, – сказал он вдруг. – А если мы утром выйдем… и опять будет день, который уже был?

Сержант посмотрел на него долго и внимательно.

– Тогда будем действовать по обстановке, – сказал он наконец. – Как всегда.

Кореш кивнул.

Но внутри у обоих уже жило одно и то же неприятное чувство: будто кто-то очень медленно, очень аккуратно учится писать их историю за них.

Глава 10. Смена

Коридоры опорника были как кишечник большого зверя: узкие, влажные, пахнущие тёплым бетоном, проводкой и человеческим телом. Воздух здесь не гулял – он стоял. Вязкий, уставший, пропитанный дымом и гарью генератора, который кашлял где-то в глубине, будто старик с плохими лёгкими. Лампочки под потолком светили жёлто и неровно, их свет не разгонял темноту, а только размечал её, как отметки на стене камеры: вот здесь ты сейчас, вот здесь ты был минуту назад. Минуту. Или час. Кварц больше не был уверен, что между этими словами есть надёжная разница.

Он шёл к посту наблюдения и старался идти не быстро. Не потому что берег силы – потому что быстрые шаги здесь почему-то делали мысль короткой, обрывочной, как связь в эфире. А ему нужна была мысль длинная. Цепкая. Способная удержать мир.

В правой руке он держал телефон, уже почти привычно – как другие держат чётки. Экран светил тускло, батарея жила на упрямстве и редких минутах у зарядки. Кварц писал короткими заметками, без красивостей, будто составлял протокол самому себе.

«День 10. Коридор к посту. Запах проводки сильнее обычного. Лампа у третьего поворота моргает чаще. Уши звенят с ночи. Сон – 3 часа. Голова…»

Он остановился, подумал и добавил:

«Проверить: не моргает ли лампа всегда так. Спросить у кого-нибудь. (Если вспомню)»

Он писал часто. Слишком часто для человека, который раньше презирал дневники и «самокопание». Но здесь мелочи имели значение. Здесь даже то, как стоит кружка на ящике, могло оказаться единственным доказательством, что вчера было именно вчера, а не вариацией на тему. Он ловил себя на том, что отмечает всё: кто кашлял ночью, кто ругался на генератор, кто сказал слово «пока», кто молчал слишком долго. И чем больше он отмечал, тем сильнее становилось ощущение, что он делает это не для будущего рассказа и не для памяти. Он делает это для того, чтобы завтра, проснувшись, не услышать от кого-нибудь спокойное: «Ты уже это писал».

«Прошло всего десять дней с приезда, – подумал Кварц, – а у меня уже фляга свистит. Что же будет через пару месяцев?»

Мысль пришла сама, чужая и очень ясная: дорога в дурдом всегда открыта, и там наверняка рады всем постояльцам. Кварц усмехнулся, но улыбка вышла сухой. Здесь даже шутки были без вкуса, как сухпай: вроде проглотил, а внутри не стало легче.

Он дошёл до поворота, где коридор расширялся на метр и позволял разойтись двум людям. Стена здесь была обита досками, потемневшими от сырости, и на них кто-то когда-то нацарапал ножом кривые буквы, которые уже не читались. Кварц остановился на секунду, провёл пальцами по грубой поверхности и поймал себя на странном: ему хотелось оставить здесь метку. Не ради красоты. Ради того, чтобы завтра он мог сказать себе: «Да, я был здесь. Это не придумалось». Он не оставил. Только подумал.

Пост наблюдения был выше по коридору, ближе к выходу. Там воздух становился холоднее, и этот холод был честнее: он не давил изнутри, он просто кусал кожу. Кварц поднялся по низкой лестнице, где металл ступеней был истёрт до блеска сотнями сапог, и услышал характерное гудение аппаратуры – ровное, как белый шум, который так любили выдавать рации, когда в эфире становилось пусто.

Толстый стоял у экранов. Два монитора, тепловизорный вывод, какие-то полосы сигналов, отметки, цифры. Он смотрел в них так, как смотрят в щель двери, когда ждут удар. Лицо у него было спокойным, но не расслабленным. Спокойствие Толстого всегда было как камень: тяжёлое и неподвижное. Он не суетился. Он экономил всё – движения, слова, дыхание.

Через каждые несколько минут Толстый выходил под навес – просто открывал дверь, шагал на холод, подставлял лицо ветру и снегу, поднимал бинокль и смотрел туда же, куда смотрели приборы. Словно проверял, не врёт ли мир. Словно подозревал технику в заговоре с пустотой.

Он вернулся как раз в тот момент, когда Кварц подошёл. С биноклем в руке, с крупными хлопьями снега на плечах, он стряхнул их одним движением, как будто это была не зима, а пыль. Не глядя на Кварца, прошёл к столу и снова уткнулся в экраны.

– Сержант не выходил на связь? – спросил Кварц.

Толстый не повернул головы.

– Да тут связь последние пару дней сильно козлит, – сказал он ровно. – А ты так переживаешь за него, что уснуть не можешь?

Кварц фыркнул, будто хотел поддержать тон.

– Я не могу уснуть, потому что не с кем спать.

Толстый коротко хмыкнул – не смех, а знак «слышал».

– Не могу не согласиться. Но а чё приперся-то?

– Вообще-то тебя менять, – сказал Кварц. – Но если ты не устал, я с удовольствием приму в дар твоё время отдыха.

Толстый наконец обернулся. Медленно, тяжело, будто разворачивал не шею, а всю реальность вместе с ней. Его взгляд был внимательный, без злости, но с тем самым прищуром, который появляется у людей, когда они видят что-то не то.

– С тобой всё в порядке?

Кварц замер. Вопрос показался ему странным не по смыслу, а по месту. Здесь, в опорнике, слово «в порядке» звучало как шутка, которую никто не должен был произносить всерьёз. Он хотел ответить сразу, но вместо этого почувствовал паузу – как провал между мыслями. Он посмотрел на Толстого и не понял, чего тот ждёт. Ответа? Подтверждения? Признания?

Кварц промолчал. Не потому что хотел драму. Потому что не знал, с какой стороны подойти к слову «порядок», если само нахождение здесь уже было «не в порядке».

Толстый не выдержал паузы.

– Я тебя сменил вечером, – сказал он. – И меня меняет Сидр. Ты уже отстоял смену. Спать иди.

Кварц моргнул. Один раз. Второй. Внутри что-то неприятно щёлкнуло, как выключатель в пустой комнате.

– Что значит «я уже…» – начал он, но голос сел на полуслове.

Он попытался вспомнить вечер. Вечер был. Вечер был длинный, вязкий, как обычно. Он помнил, как сидел на наре, как слушал разговоры, как кто-то ругался на проводку. Он помнил куски. Но пост… смена… стоял ли он? Или думал, что стоял? И если думал – почему так уверенно?

«Повторяющиеся дни в замкнутом пространстве», – сказал он себе почти автоматически, как Ветеринар говорил «усталость» и «мозг дорисовывает». Десять дней. Всего десять. Но дни здесь действительно были похожи друг на друга, как доски в блиндаже. И если ты однажды перепутаешь, где вчера, где сегодня – никто не заметит. Потому что вчера пахнет так же, как сегодня. И страх – тоже.

Сзади раздались шаги. В коридоре появился Ветеринар, и в его лице было что-то непривычное – явный, почти живой позитив, будто он принёс с собой кусочек нормального мира. Он поднялся на пост, оглядел их и сказал:

– Чё вы тут мутите уже?

Толстый, не меняя тона, кивнул на экраны.

– Ждём, когда ты придёшь меня менять.

Кварц почувствовал, как внутри поднимается тонкая волна холода. Он сам не понял, почему именно эта фраза ударила сильнее всего.

– Подожди, – сказал он и заставил себя говорить легко. – А тебя не Сидр менять собирался?

Толстый резко перестал щёлкать взглядом по экранам. На секунду он стал очень серьёзным – как человек, который услышал не вопрос, а диагноз.

– Я же тебе говорил, что Ветеринар меня должен менять, – сказал он медленно, отчётливо. – Спать иди. А то вообще уже крыша у тебя едет.

Слова прозвучали грубо, но без ненависти. Скорее как предупреждение. Как последнее предупреждение перед тем, как тебя перестанут воспринимать всерьёз.

Кварц сделал то, что умели делать здесь все: надел правильную маску. Он усмехнулся, махнул рукой, будто разговор был обычный, бытовой, и сказал:

– Да ну вас нахер.

Он развернулся и пошёл вниз по лестнице, обратно в коридоры. Спина держалась ровно. Шаги звучали уверенно. Внутри же всё было как после короткого удара по броне: гул, дрожь, ощущение, что реальность на секунду моргнула.

Он достал телефон, быстро открыл заметки и набрал:

«Я начинаю терять связь с реальностью. Возможно, надо мной просто стебутся – развлечений здесь не особо много. Или…»

Пальцы замерли над клавиатурой. Последнее слово просилось само, как грязь под ноготь: «или». Или что? Или не стебутся. Или это не усталость. Или здесь действительно что-то…

Кварц резко удалил «или». Полностью. Стер до точки. Потом ещё раз прочитал и пробормотал самому себе:

– Какое нахер «или»?

Он убрал телефон, но ощущение осталось. Не мысль – ощущение. Что он пытается удержаться за край стола, а стола уже нет, только воздух. И этот воздух давит.

У входа в блиндаж стоял Журавлик. Курил. Сигарета у него была почти до фильтра, пальцы – красные от холода, а дым поднимался вверх и тут же расплющивался о бетонный потолок, будто и дыму здесь некуда уходить. Журавлик выглядел усталым. Худой, высокий, с чёлкой из-под шапки, он стоял так, как стоят люди, которым хочется быть невидимыми, но они всё равно на виду.

Кварц остановился рядом, будто просто мимоходом, и спросил:

– Ты ничего не замечаешь необычного?

Журавлик затянулся, выдохнул дым и посмотрел куда-то в сторону, не на Кварца, а через него.

– Нахождение здесь – это уже противоестественно, – сказал он спокойно. И в этой спокойности было больше страха, чем в любой панике.

Кварц хотел сказать ещё что-то. Хотел попросить: «Скажи, что я не один это вижу». Хотел услышать: «Да, было». Но вместо этого он почувствовал, как в горле застревает сухой комок. Слова не шли. Он только кивнул, будто согласился с очевидным, и пошёл дальше.

Коридор снова принял его в себя. Шаги отдавались глухо, лампочки отмечали путь, стены пахли сыростью и чужими руками. Кварц поймал себя на том, что считает повороты, как будто это могло быть спасением: первый, второй, третий… Но на третьем он вдруг задумался: а сколько было вчера? Тоже три? Или четыре? Он остановился, послушал тишину и почувствовал, что тишина слушает его в ответ.

Он ускорил шаг.

В это же время снаружи, в другом мире, где ветер был настоящим хозяином, а снег – не декорацией, а стеной, Сержант и Кореш пробирались обратно к опорнику.

Метель не прекращалась. Она не «шла» – она работала. Как машина. Как белый пресс, который медленно и безразлично давит всё живое. Снег бил в лицо мелкими иглами, лез под воротник, в рукава, в щели между перчаткой и кожей. Дышать было тяжело: воздух был холодный и сухой, он резал горло. Каждый вдох казался отдельным усилием.

Они шли по перемётам, проваливаясь по колено, иногда по бедро. Сержант шёл впереди, как всегда: не потому что ему нравилось быть первым, а потому что он умел держать направление даже тогда, когда направление исчезало. Он двигался короткими шагами, экономно, проверяя землю ногой, как будто под снегом могла быть не только грязь и лёд, но и пустота. Кореш шёл следом, иногда наступая в его следы, иногда сбиваясь, потому что снег сбивал не только ноги, но и мысль.

Дом, в котором они ночевали, уже остался где-то позади. Заброшенный, покосившийся, с тёплой печью, которая не должна была быть тёплой. Сержант не хотел думать о нём. Но в голове всё равно всплывала картинка: тёмный угол, тёплая кирпичная кладка, запах дыма. Тепло, которое не принадлежало этому месту.

Кореш догнал его на очередном подъёме, перекрикивая ветер. Голос его был хриплый, но живой – и именно эта живость цеплялась за Сержанта, как напоминание: пока Кореш говорит – он ещё здесь.

– Сержант! – крикнул Кореш, и метель съела половину слова. – Меня никак не попустит… Так кто же топил печь в том доме?!

Сержант не остановился. Он только поднял руку, показывая: «Не сбивайся», и ответил так же через ветер, коротко, как команду:

– Я меньше всего хотел бы их встретить!

Кореш нагнулся, чтобы не словить снег в лицо, и снова крикнул, уже ближе:

– Может, местные возвращаются?!

Сержант повернул голову на секунду, и Кореш увидел его взгляд – уставший, злой, очень трезвый.

– Давай дойдём до опорника, – прокричал Сержант. – И там спокойно всё обсудим!

«Спокойно», – подумал Кореш и почти засмеялся, но смех задохнулся в горле. Здесь слово «спокойно» было как мечта, которую произносят, чтобы не сойти с ума.

Они шли дальше. Посадка была близко – тёмные полосы деревьев угадывались сквозь белую стену. Сержант держал направление по памяти и по телу, как будто внутри него был компас. Кореш держался за его следы, за его силуэт, за звук его шагов. В такие моменты человек становится не личностью, а функцией: идти, не упасть, дышать, не остановиться.

Когда они вышли к зоне видимости опорника, ветер на секунду будто сменил угол. Снег пошёл чуть иначе, и сквозь метель проступили земляные насыпи, мешки, тёмные входы. Опорник был как рана в земле: не красивый, не героический – просто вдавленный, спрятанный, живой.

Сержант остановился на секунду, чтобы убедиться. Потом сказал, уже почти спокойно:

– Почти пришли. Скоро тебе будет горячий завтрак.

Кореш попытался шутить, потому что шутка – это тоже способ дышать.

– Лишь бы не кошачий.

Сержант коротко хмыкнул. В этом хмыке было не веселье, а признание: да, шутка нужна. Потому что иначе в голове снова всплывёт печь. Тёплая печь в пустом доме.

Они спустились к входу. Внутри опорника воздух был теплее, но это тепло не успокаивало. Оно обнимало, как крышка. Сержант первым нырнул в проход, стряхнул снег с плеч, и на секунду ему показалось, что он слышит… нет, не шаги. Не голоса. Просто присутствие. Как будто опорник, этот бетонный зверь, заметил их и теперь переваривает обратно.

Кореш вошёл следом, закрывая за собой дверцу, и шум ветра сразу стал глуше. Снаружи метель продолжалась, но внутри была другая погода – тесная, тёплая, пахнущая дымом и людьми.

– Вот, – сказал Кореш, тяжело дыша. – Дошли. Теперь можно спокойно обсудить, кто топил печь.

Сержант посмотрел на него. Долго. Внимательно. Так смотрят не на вопрос, а на человека, который этот вопрос задаёт.

– Можно, – сказал он наконец. – Только сначала ты поешь. Потом поспишь. Потом мы поговорим.

Кореш кивнул. Он хотел сказать: «Я не усну». Хотел сказать: «Мне будет сниться эта печь». Но промолчал. Потому что в опорнике слова иногда становились реальностью быстрее, чем ты успевал их вернуть обратно.

Они пошли по коридору. И здесь, в тёплой тесноте, Кореш вдруг поймал себя на странной мысли: он не мог точно вспомнить, сколько времени они шли от дома до опорника. Час? Два? Ему казалось, что долго. Но тело говорило: не так уж. И это несовпадение стало неприятным. Не страшным криком – тихим зудом под кожей.

Сержант шёл впереди. Уверенно. Как будто ничего не изменилось. Как будто он просто выполняет задачу: довести человека до точки. Просто довести. Не думать, что будет дальше. Не смотреть на небо дольше секунды. Не останавливаться.

И всё же, проходя мимо одной из ниш, Сержант задержался на долю секунды. Его взгляд упал на стену, на угол, на мокрое пятно, которое могло быть просто влагой. Он помнил этот угол. Он помнил, что вчера здесь не было пятна. Или было? Он не был уверен. И эта неуверенность была хуже любого ответа про печь.

Кореш этого не заметил. Он был слишком занят тем, чтобы просто стоять на ногах.

Сержант снова пошёл. Снова стал тем, кем он был всегда: человеком, который не задаёт лишних вопросов вслух. Потому что если задать – придётся услышать ответ. А ответ здесь иногда звучит не словами.

В глубине опорника, за ещё одним поворотом, где лампочка моргала чуть чаще обычного, Кварц шёл навстречу им – и на секунду Сержанту показалось, что Кварц выглядит так, будто уже видел их сегодня. Не «представлял» – видел. И Кварц, проходя мимо, на долю секунды задержал взгляд на Сержанте, как будто хотел спросить: «Ты выходил на связь?» Но не спросил. Только сжал губы и прошёл дальше.

Кореш обернулся ему вслед.

– Он чё такой? – прошептал он.

Сержант не ответил сразу. Он слушал тишину. Слушал, как где-то капает вода. Как где-то гудит генератор. Как где-то шуршит кабель. Опорник жил своей жизнью.

– Устал, – сказал Сержант наконец. – Мы все устали.

И это было правдой. Половиной правды. Той половиной, за которую можно держаться.

Они дошли до блиндажа. Внутри пахло едой, дымом и мокрыми носками. Скорпион где-то ругался на крючки и полки. Кто-то смеялся коротко и резко. Жизнь была здесь – тяжёлая, грязная, живая.

Сержант снял перчатки, потряс руками, будто сбрасывал не холод, а мысли. Кореш сел на нары и выдохнул так, словно только сейчас позволил себе быть живым.

– Сержант, – сказал он тихо, уже без ветра. – А если… ну… если мы утром выйдем… и опять будет день, который уже был?

Сержант посмотрел на него. И на секунду в его глазах мелькнуло то, что он обычно прятал: не страх, а усталое знание, что такие вопросы не появляются просто так.

– Тогда будем действовать по обстановке, – сказал он наконец. – Как всегда.

Кореш кивнул. А внутри у него шевельнулось неприятное ощущение: «как всегда» здесь уже не означало «надёжно». Оно означало только одно: мы будем делать вид, что всё нормально, пока не станет невозможно делать вид.

И где-то в глубине опорника щёлкнули часы. Не громко. Не страшно. Просто щёлкнули – и этот звук почему-то прозвучал так, будто кто-то сделал отметку.

Как будто кто-то ведёт записи. Точнее, чем они.

Г