ПОСЛЕДНИЙ МЕРИДИАН

Он дёрнул молнию.

Сверху лежала тетрадь в сером переплёте.

Под ней — механические часы, маленький компас, сложенная карта течений, свёрток прозрачной плёнки, два карандаша, тонкая трубка, складная металлическая кружка и плоский жетон. На жетоне была выбита окружность, пересечённая вертикальной линией.

Илья взял часы.

На задней крышке осталась царапина в форме буквы «И». Он сделал её отвёрткой в двенадцать лет. Дед тогда не ругался, только сказал: «Теперь точно не перепутаю с чужими».

Семь лет Илья представлял, что скажет, если Александр Северин вернётся. Иногда это была длинная речь. Иногда удар. Иногда он просто проходил мимо, не удостоив старика взглядом.

Дед не вернулся.

Вернулись часы — аккуратно упакованные, подписанные и отправленные по маршруту, которого Илья не понимал.

Он сжал их в ладони. Металл нагрелся от солнца.

В тетради был знакомый угловатый почерк.

«Море ошибок не прощает. Зато почти всегда предупреждает. Смотри внимательнее».

Ниже шёл список признаков шторма. Следующая страница была посвящена узлам. Потом — ремонту ручной помпы. Затем — опреснению воды с помощью солнца.

Илья перечитал последний заголовок.

В сумке лежала прозрачная плёнка.

Металлическая кружка.

Тонкая трубка, которую он сперва принял за упаковку.

— Ты всё это заранее рассчитал?

Это было невозможно. Дед не мог знать ни о крушении, ни о плоту, ни о жажде. Но кто-то собрал набор так, чтобы им можно было воспользоваться сразу. И велел передать именно здесь, в семнадцатом секторе.

По схеме требовалась широкая ёмкость. Внутрь ставился пустой сосуд, морская вода наливалась вокруг, сверху натягивалась плёнка с грузом в центре. Испарение собиралось на внутренней стороне и стекало в кружку.

Илья использовал красный контейнер. Поставил кружку, натянул плёнку, прижал края кабелем, на середину положил гайку.

Конструкция выглядела слишком простой, чтобы спасти ему жизнь.

Через двадцать минут на плёнке появились капли.

Илья смотрел на них, не моргая. Одна выросла, поползла к центру и упала в кружку.

Звук был почти неслышным.

Илья коротко рассмеялся. Смех сорвался в кашель, но за ним пришёл ещё один. Нервный, злой, облегчённый.

— Даже отсюда умудряешься командовать, — сказал он тетради.

К вечеру набралось несколько глотков. Вода была тёплой, пахла пластиком и металлом. Илья пил медленно, закрыв глаза. Лучшего вкуса он не помнил.

Между страницами тетради лежала фотография. Дед стоял рядом с высоким мужчиной в светлой рабочей куртке. Оба были моложе. За спинами поднималась морская платформа, на её борту виднелся знак с жетона.

Лицо второго мужчины было перечёркнуто карандашом.

На обороте:

«Сергей. До запуска — 19 дней. Если расчёты верны, мы уже опоздали».

Илья провёл пальцем по имени. Ничего не вспомнил.

Ниже, почти у самого края фотографии, была ещё одна надпись, сделанная другим почерком:

«Груз принят. Получатель найден. Передача — сектор 17».

Илья снова прочёл имя на бирке.

Слова совпадали.

Значит, между исчезновением деда и рейсом «Ладоги» существовал человек. Кто-то получил капсулу, сохранил её семь лет, нашёл Илью и поместил груз на судно.

Почему не отдал в «Гавани»?

Почему ждал сектора семнадцать?

И почему «Ладога» погибла именно здесь?

Ночью ветер изменился. Плот развернуло. Вдалеке несколько раз сверкнуло, хотя грома не было. Илья убрал тетрадь в сумку и привязал её к поясу дополнительным тросом.

Перед тем как лечь, Илья отыскал взглядом дверь, на которой утром лежал мужчина в оранжевой куртке.

Дверь ещё виднелась в лунном свете.

Тела на ней не было.

Илья долго убеждал себя, что его смыло волной.

Потом у самого плота тяжело плеснуло.

© Mikhail Play, 2026. Все права защищены.

ГЛАВА 3

Четыре шага суши

На третье утро море принесло целую улицу.

Сначала проплыла детская пластиковая лошадка без одной ручки. Затем дорожный знак, покрытый ракушками. Потом деревянная дверь с латунной цифрой «47». За ней тянулся пояс мусора: доски, бутылки, куски мебели, канистры, обрывки сетей, провода, выцветшие упаковки.

Ещё два дня назад Илья увидел бы в этом остатки чужих домов. Теперь он видел материалы.

Бутылки — поплавки.

Доски — настил.

Сеть — рыба.

Провод — крепёж.

Даже дверная петля могла стать крюком.

Это пугало сильнее, чем хотелось признать. Привыкание началось слишком быстро.

Илья сделал багор из профиля и загнутого болта. Первой попыткой выловил бутылку, второй — кусок фанеры. На третьей багор застрял в сети и едва не выдернул его за борт.

Он раскрыл тетрадь, прижатую камнем к настилу.

— «Не жадничай. Всё, что тяжелее тебя, принадлежит морю, пока не докажешь обратное», — прочитал он вслух. — Спасибо. Очень вовремя.

Разговаривать с тетрадью стало привычкой. Илья замечал это и каждый раз обещал прекратить. Через пять минут снова комментировал дедовы записи.

Плот рос весь день. Новые доски он укладывал поперёк старых, стягивал верёвкой, усиливал кабелем. Под настил привязывал бутылки и пенопласт. К вечеру можно было сделать четыре шага от одного края до другого.

Илья прошёл их несколько раз.

Четыре шага прямой поверхности, которая не качалась отдельно под каждой ступнёй. Четыре шага земли, построенной собственными руками.

Он перенёс опреснитель подальше от места сна, поднял тент и соорудил низкий бортик. Из сетки сделал карман для мелких находок. Работая, он почти не боялся. Пока у каждой вещи было назначение, океан превращался в задачу.

Задачи Илья понимал лучше людей.

В полдень он нашёл пластиковый ящик. Внутри плавали размокшие бумаги и три банки. Две вздулись. Третья выглядела целой, но этикетка стёрлась.

Илья вскрыл её. Запах оказался сладковатым, неприятным.

«Если сомневаешься, еда перед тобой или отрава, считай, что отрава».

Банка полетела за борт.

У поверхности сразу мелькнула серая спина.

Илья отшатнулся. Хищник не показал плавник — только широкие круги разошлись среди мусора.

Он взял металлический прут и начал затачивать один конец. Работа была бессмысленно медленной, но к вечеру в руках появилось подобие копья.

Поток обломков иссяк. Океан снова очистился, и тишина после рабочего дня стала тяжелее прежней.

Илья съел остаток аварийного брикета, оставив маленький кусок на утро. Опреснитель давал несколько глотков в час при хорошем солнце. На поддержание жизни — возможно. На работу, жару и постоянное напряжение — нет.

Он открыл тетрадь.

Дед писал обо всём: о течениях, сушке одежды, рыболовных крючках, заражённой воде, ремонте клапанов. Между практическими заметками попадались записи, которых в обычном справочнике быть не могло.

«14 апреля. Руководство требует убрать коэффициент нестабильности из итогового отчёта. Сергей отказался подписывать. Я тоже».

Через несколько страниц:

«27 апреля. Они нашли тех, кто подпишет вместо нас».

Потом — схема цилиндрического устройства. Ещё дальше:

«Никогда не следуй за самым сильным сигналом. Самые громкие голоса в море часто принадлежат тем, кто хочет, чтобы его нашли».

Илья провёл пальцем по строке.

Дед любил загадки даже в мастерской. «Если предохранитель сгорел, не ругай его. Он умер вместо чего-то дороже». В детстве это звучало мудро. В пятнадцать раздражало. После исчезновения старика каждая фраза казалась заготовленным оправданием.

На полях повторялись числа:

17-04.

63-11.

9-2-7.

Рядом несколько раз был нарисован круг с вертикальной чертой. Илья приложил жетон к странице. Размер совпал. Повернул металл — через узкую прорезь показались отдельные цифры.

— Что же ты здесь спрятал?

Ветер перевернул страницу вместо ответа.

К вечеру на западе выросла тёмно-синяя полоса. Воздух стал прохладнее, принёс запах дождя. Илья вспомнил первую страницу тетради: низкие облака, резкое падение температуры, птицы против ветра.

Птиц не было, но ждать он не стал.

Расставил все ёмкости: бутылки с отрезанными верхушками, канистру, красный контейнер, кружку. Тент натянул углом, чтобы вода стекала в ящик.

Первые капли падали редко и тяжело. Одна попала Илье в глаз, другая — на губы. Он открыл рот и тут же вспомнил запись:

«После долгой сухой погоды не собирай первые минуты дождя с грязных поверхностей. Дай воде смыть соль, пыль и помёт. Жажда любит торопливых».

— Ну конечно, — сказал Илья. — Даже дождь сначала надо заслужить.

Вода текла по тенту за борт. Он стоял рядом, сжимал кулаки и считал. На двухстах сорока не выдержал, подставил ладони.

Вода была прохладной. Настоящей.

Она текла по лицу, шее, груди. Илья пил, захлёбывался, отнимал ладони и снова подставлял. Потом опомнился и переставил ёмкости под струи.

За двадцать минут он собрал больше, чем опреснитель дал за два дня.

Гроза прошла рядом. Молнии били далеко на севере, гром приходил с задержкой. Волны поднялись, но плот держался. Илья сидел под тентом, прижимая к груди полную бутылку. Его трясло от холода и облегчения.

Слёзы появились без предупреждения.

Он заметил их только потому, что дождь уже закончился. Несколько секунд Илья пытался вытереть лицо, потом перестал.

Плакал не из-за воды. Точнее, не только из-за неё.

Три дня он не позволял себе думать о людях на «Ладоге». О каютах ниже ватерлинии. О механике, сказавшем, что такой волны не бывает. О матери, которая ещё не знает, что транспорт не пришёл. О том, как долго в этом мире могут не замечать исчезновения одного судна.

— Я жив, — выдохнул Илья, прижав лоб к коленям. — Слышишь меня? Я всё ещё жив.

Он не знал, обращается ли к матери, к деду или к самому себе.

Облака ушли, оставив чистое вечернее небо. Илья переоделся в сухую рубашку, найденную среди обломков, и впервые выпил столько, сколько хотел. Не всю воду — половину. Остаток закрыл и привязал к стойке.

Ночью он спал почти четыре часа подряд.

Разбудил скрежет.

Что-то тянуло плот за край. Илья схватил копьё и подполз ближе. В воде блестела сеть, которую он закрепил днём. В ней металась серебристая рыба длиной с предплечье.

— Есть… попалась.

Он вытащил сеть, получил хвостом по лицу и засмеялся. На этот раз смех был нормальным — коротким, удивлённым.

Рыбу пришлось убить ножом.

Она билась, открывала рот, смотрела круглым глазом. Илья держал лезвие и не решался. Ему было стыдно за нерешительность и одновременно стыдно за то, что через минуту он собирался есть это живое существо.

Потом вспомнил пустой пакет от пайка.

Ударил.

Кровь растеклась по решётке, капнула в воду.

Илья сразу почувствовал перемену. Поверхность рядом с плотом разошлась широким кругом.

Серая тень поднялась из глубины.

Он торопливо втянул ноги. Плавник описал полукруг и исчез под самым краем. Плот дрогнул. Одна из новых досок хрустнула.

В темноте за бортом блеснул глаз.

Четыре шага суши вдруг снова стали несколькими досками над чужим миром.

© Mikhail Play, 2026. Все права защищены.

ГЛАВА 4

Зубы под настилом

Утром рыба пахла кровью и нагретой чешуёй.

Илья разделал её так, как помнил по дедовым урокам. Нож скользил, руки работали неловко. Он вспорол внутренности и испортил часть мяса, но оставшегося хватило бы на два дня — если удастся сохранить.

С огнём было хуже.

Тратить сигнальную ракету нельзя. Спичек в аварийном контейнере не оказалось. Илья разобрал телефон, достал аккумулятор и замкнул контакты на тонкой металлической стружке. Вспыхнула искра, запахло горелым пластиком.

Высушенные волокна верёвки не загорались.

На пятой попытке стружка вспыхнула, но огонёк погас от ветра. На седьмой занялась бумага из аварийной упаковки. Илья перенёс её в металлическую крышку, добавил сухие волокна верёвки и тонкие щепки. Дым резал глаза, зато пламя держалось.

Запах жарящейся рыбы оказался почти болезненным. Илья обжёг язык первым куском и всё равно проглотил. Мясо осталось сыроватым у кости, отдавало гарью, местами было пересолено морской водой. Лучшей еды он не помнил.

Он съел больше, чем собирался.

Потом лежал под тентом с тяжёлым животом и впервые после крушения думал не о следующем часе, а о завтрашнем дне. Можно было пережить ещё один дождь. Поймать рыбу. Увеличить плот. Починить часы.

Надежда расслабила его быстрее усталости.

Илья не заметил, как течение принесло длинный металлический контейнер. Услышал лишь удар о край. На боку сохранилась маркировка аварийного оборудования. Крышка выглядела герметичной.

Он потянулся багром.

Вода взорвалась у самой руки.

Серая голова ударила в привязанную канистру. Пластик лопнул с сухим хлопком. Плот накренился. Илья поскользнулся на рыбьей крови и полетел за борт.

Холод сжал грудь.

Он ушёл под воду с открытыми глазами. Над головой дрожал светлый прямоугольник плота. Вокруг плавали пузырьки, крошки пенопласта, красные нити крови.

В этой мути двигалось тело.

Акула была около трёх метров. Ночью Илья представлял её больше, но под водой размеры перестали иметь значение. Мышцы плавно перекатывались под серой кожей. Хищник развернулся, почти лениво согнув хвост.

Илья рванулся вверх.

Пальцы нашли край решётки. Он подтянулся, мокрая рубашка потянула вниз. Плот качался. Нога сорвалась.

За спиной изменилось давление воды.

Илья обернулся.

Пасть открылась беззвучно.

Он ударил ногой. Челюсти сомкнулись на икре сквозь ткань штанины и потащили вниз. Боль пришла сразу — горячая, ослепляющая. Крик превратился в пузырьки.

Илья ударил акулу свободной ногой по морде. Один раз, второй. Челюсти не разжались.

Рука нащупала профиль, торчащий между досками. Он выдернул металл и всадил вниз, не целясь. Прут скользнул по коже, попал куда-то у глаза. Акула дёрнулась.

Зубы отпустили.

Илья выбросил себя на плот. Несколько секунд только полз, цепляясь за мокрые доски. Потом увидел ногу.

Штанина была разорвана. Кровь быстро пропитывала ткань. На икре тянулись четыре рваных пореза; самый длинный сильно кровил. Зубы рассекли кожу и подкожную клетчатку, но, похоже, не задели мышцы и крупные сосуды.

— Нет… только не сейчас.

Слово повторялось, пока он рвал упаковку аптечки зубами.

Руки дрожали. Бинт падал. Илья затянул верёвку выше раны, тут же вспомнил про опасность жгута и ослабил. Кровь текла, но не била толчками. Похоже, крупную артерию не задело.

«Не промывай морской водой. Никогда».

Рядом стояла бутылка с дождевым запасом.

Пить или вылить на рану.

Жить сегодня или не умереть от заражения через несколько дней.

Илья открутил крышку.

Когда вода коснулась укуса, крик вышел сам. Розовые струи ушли между досками. Он потратил почти половину запаса, потом использовал антисептик, салфетку и бинт.

Закончив, Илья лежал на спине и смотрел в небо. Оно было чистым, равнодушным, без единого облака.

Акула появилась у края. Медленно прошла вдоль плота. На морде темнела свежая царапина.

— Я тебя всё-таки убью, — сказал Илья акуле.

Угроза прозвучала жалко. Хищник всё равно повернул и исчез.

Металлический контейнер плавал рядом.

Илья увидел его и тихо рассмеялся. Из-за этой вещи он оказался в воде. Бросить её теперь означало признать, что кровь пролилась зря.

Он привязал себя к стойке, лёг на живот и подтянул контейнер багром. На это ушло двадцать минут. Каждое движение отдавалось в ноге.

Внутри лежали ручной фонарь, два фильтра, рыболовные крючки, моток лески и складная сигнальная мачта с аварийным приёмником. Корпус приёмника треснул, батарейный отсек был залит водой.

Илья положил детали сушиться под тентом.

К вечеру его начало знобить.

Сначала Илья решил, что виновато солнце. Потом понял: тело отвечало сразу на всё — потерю крови, обезвоживание, переохлаждение после падения в воду и шок. Кожа вокруг укуса отекла, голова отяжелела, мысли двигались с задержкой. За несколько часов инфекция едва ли успела развиться, но морская вода в рваной ране делала риск слишком высоким.

В аптечке оставались две ампулы. Одна — антибиотик широкого действия для экстренных случаев. В тетради дед предупреждал не колоть без необходимости и не угадывать дозу.

Риск лежал перед глазами — рваная рана, морская вода и несколько дней без врача.

Илья прочитал инструкцию трижды, рассчитал дозу по весу и сделал укол в бедро.

Ночью сон распался на горячие, спутанные образы.

Он снова оказался в старой мастерской на береговой станции. За окнами существовала суша: мокрый асфальт, ржавый забор, тополя, которые ветер гнул к морю. Дед сидел над разобранным мотором и перебирал шайбы.

— Ты обещал вернуться, — сказал пятнадцатилетний Илья.

— Я дал слово.

Старик не поднял головы.

— Мама всю ночь не ложилась.

— Я помню ту ночь.

— Потом ждала неделю. Потом месяц.

Дед выбирал шайбу, словно от её толщины зависел ответ.

— Там всё сорвалось.

— У тебя всё всегда срывалось.

Илья хотел ударить его, но между ними оказалась вода. Сначала по щиколотку, потом по пояс. Инструменты всплыли. Мотор исчез под поверхностью.

Дед наконец посмотрел на него.

— Услышишь самый сильный сигнал — не ходи к нему.

— Я не про маяк тебя спрашиваю!

— И не стой в воде, если кровь уже попала в море.

За спиной Ильи что-то двинулось.

Он обернулся и увидел открытую пасть.

Проснулся с криком.

Было темно. Плот качало. Нога горела. Илья схватил копьё, но рядом никого не было.

Тетрадь лежала раскрытой. Ветер переворачивал страницы. На одной крупно было написано:

«Если ранен, не позволяй страху заставить тебя двигаться. Потеря сил убивает быстрее боли».

— Тебе легко говорить, — прошептал Илья.

Он закрыл тетрадь и положил рядом, не прижимая к груди и не отодвигая. Достаточно близко, чтобы видеть серую обложку.

Под утро озноб отпустил. Рана выглядела страшно, но кровотечение остановилось. Илья выпил воду, съел холодную рыбу и, устроившись так, чтобы не нагружать ногу, взялся за приёмник.

Плата была простой. Коррозия ещё не успела разъесть контакты. Он разобрал корпус, промыл детали несколькими каплями дистиллированной воды и разложил на солнце.

Из телефона можно было взять аккумулятор. Из фонаря — провод. Из мачты — антенну.

Работа займёт весь день — если аккумулятор вообще примет заряд.

Если он протянет до вечера.

Илья всмотрелся в ровную линию горизонта.

— Значит, и это переживу.

Вдали появился знакомый плавник. Он шёл медленным кругом, не приближаясь.

Илья провёл ногтем по острию копья.

Теперь они оба знали, что другой умеет причинять боль.

© Mikhail Play, 2026. Все права защищены.

ГЛАВА 5

Дыхание в эфире

На пятый день Илья научился различать тишину.

Утренняя пахла холодным металлом. Дневная звенела в ушах от жары. Ночная состояла из плеска, скрипа и голосов, которых не было.

Хуже всего становилось после собственного крика.

— Приём. Любая станция, любое судно, ответьте. Транспорт «Ладога» потерпел крушение. На плоту один выживший. Координат не знаю.

Илья отпустил кнопку.

Динамик зашипел.

Он ждал.

Шум менялся, и мозг превращал его в речь. Треск напоминал согласную, свист — далёкий голос, короткая пауза — чьё-то дыхание перед ответом.

Ответа не было.

— Повторяю: один человек жив. Нужна помощь.

Шипение.

— Я живой, чёрт возьми. Ответьте хоть кто-нибудь.

Шипение.

Передатчик работал от аккумулятора телефона и маленькой динамо-машины. Заряда хватало на короткие сеансы. Илья крутил рукоятку до боли в ладони, говорил, снова крутил.

Нога после укуса всё ещё болела, но опухоль уменьшилась. Илья работал преимущественно сидя; когда приходилось вставать, переносил вес на пятку и держался за мачту. Чистая вода, вовремя обработанная рана и удача сделали своё дело.

Акула не атаковала. Иногда плавник показывался вдали, иногда тень проходила под плотом. У спинного плавника был белый рубец. Илья решил, что это один и тот же хищник, а не целый океан одинаковых тел.

Назвал её Шрамом.

— Не обольщайся, — сказал он плавнику. — Мы с тобой не друзья.

Шрам ушёл под воду.

Плот менялся. Появилось место для сна, низкая мачта, закреплённый опреснитель, сетка с полосками рыбы и руль из дверцы шкафа. Паруса ещё не было, но Илья уже примерял к мачте синий тент.

На краю настила он вырезал пять коротких линий.

Пять дней.

Время измерялось не часами, а жаждой, солнцем и количеством оставшейся еды. Дедовы часы Илья разобрал, очистил и завёл. Они отставали, но тикали.

Тиканье стало единственным звуком, который не принадлежал океану.

Илья поставил часы рядом с приёмником. Иногда казалось, что дед сидит напротив и следит за соединениями.

— Нормально подписать схему было ниже твоего достоинства? — спросил Илья. — Это контур, труба или ты просто карандаш проверял?

На одной странице действительно была схема радиомаяка. Она не совпадала с приёмником, но объясняла, как усилить слабый сигнал рамочной антенной. Илья согнул кабель в большой прямоугольник и закрепил на мачте.

Результат появился вечером.

Динамик выдал серию щелчков.

Три. Пауза. Два. Пауза. Три.

Потом женский голос, слишком ровный и далёкий:

— …автоматическая передача… сектор семнадцать… приёмный сигнал…

Статика проглотила продолжение.

Илья повернул антенну.

— Ещё раз. Давай.

— …сектор семнадцать… огонь погас… не следуйте к…

Сигнал исчез.

Фразу он видел в тетради.

Илья быстро перелистал страницы. Запись нашлась ближе к концу:

«Приёмный огонь семнадцатого сектора погас. Если сообщение повторяется после даты отключения, передатчик работает автономно. Или кто-то хочет, чтобы мы так думали».

Дата размазалась, но год читался.

Семь лет назад.

Илья нажал передачу.

— Сектор семнадцать, ответьте. Сообщение слышу. Дайте координаты.

Шум.

— Здесь Илья Северин, транспорт «Ладога». Я один. Мне нужна помощь.

Произнеся имя, он почувствовал себя нелепо. Будто имя ещё что-то значило в месте, где никто не отвечал.

Из динамика донёсся треск.

На мгновение показалось, что кто-то вдохнул перед микрофоном.

— …я жив…

Илья подался вперёд.

— Да, живой. Вы меня слышите?

— …не верь… маяку…

— Повторите! Я не расслышал!

Голос утонул в помехах.

Аккумулятор погас.

Илья схватил рукоятку динамо-машины и начал крутить. Слишком быстро. Механизм заскрежетал.

— Давай же. Ещё немного.

Рукоятка заклинила. Он дёрнул сильнее. Внутри лопнула пластиковая шестерня.

Тишина.

Илья смотрел на обломок в руке, затем швырнул его за борт.

— Чёрт!

Слово разлетелось над водой и исчезло.

Он ударил кулаком по мачте. Один раз. Второй. Кожа на костяшках лопнула.

— Я здесь! — крикнул Илья в пустой горизонт. — Слышите? Здесь!

Океан качал плот.

— Хоть кто-нибудь, ответьте!

Голос сорвался.

Илья медленно опустился на колени. Он ненавидел море за то, что оно не отвечало. Людей, оставивших автоматический передатчик повторять одно сообщение семь лет. Деда — за шифры вместо объяснений. Себя — за сломанную машину.

Больше всего он ненавидел надежду, которая появилась на несколько секунд.

Без неё было легче.

До темноты Илья не работал. Сидел у края, пока не заметил, что выброшенную рукоятку подхватила петля свисающего кабеля. Она постукивала о доску, словно море возвращало ему ошибку.

Он поднял её.

Сломался один зубчатый венец. Его можно было заменить шайбой с насечками, если подобрать размер. В коробке с деталями лежала дверная петля, три винта, обломок пружины и две шайбы.

Илья работал при свете фонаря.

Не потому, что был уверен в успехе. Просто другого способа пережить ночь не нашлось.

Ближе к полуночи динамо-машина снова дала ток. Плохо, рывками, но аккумулятор начал заряжаться.

Илья включил приёмник ровно на минуту.

Сигнал вернулся сразу:

— Сектор семнадцать. Приёмный огонь погас. Не следуйте за главным маяком. Повторяю…

Женский голос закончился. Последовала пауза.

Затем в эфире появился другой голос.

Живой.

Тихий, дрожащий, почти утонувший в шуме.

— Кто-нибудь… на промежуточной платформе остались…

Помеха.

— Повтори! — Илья почти вжал динамик в ухо.