Инквизитор. Начало

– Ну, слава тебе Господи! А я уж думал… Ты это, Диего, молись. Видать, Господь тебя хранит.

Господь, – подумал Ветров. – Если бы ты знал, парень, какой бог меня сюда закинул.

Они вышли во двор. Солнце наконец поднялось над стенами, заливая булыжник бледным осенним светом. Послушники разбредались по послушаниям – кто-то в огород, кто-то в мастерские, кто-то убирать помещения. Жизнь в монастыре шла своим чередом.

Ветров стоял посреди двора, смотрел на это солнце, на эти стены, на этих людей в грубых рясах, и не мог до конца поверить, что это реальность.

Я в Испании. В пятнадцатом веке. Я – послушник Диего. И только что меня завербовал человек, который, скорее всего, работает на инквизицию.

Он усмехнулся.

Ну что, Ветров, влип? Хотя нет. Какой теперь Ветров? Ветров умер там, в своем кабинете, с папкой дела в руках. А здесь… здесь я Диего. Послушник Диего де Альмасан. Сирота, грамотей, любитель книг, который влип в историю с дракой в сарае и теперь работает на таинственного ризничего.

Где-то внутри, в самой глубине, старая профессиональная привычка уже начала работать: собирать информацию, анализировать, строить версии. Это было знакомо. Это было понятно. Это было тем единственным, что помогало не сойти с ума.

Ладно, Диего, – сказал он себе мысленно. – Привыкай. Это теперь твое имя. Твоя жизнь. Твоя игра.

Он пошел туда, куда шли все – выполнять послушание.

Впереди был длинный день. И длинная жизнь, о которой он еще ничего не знал.

Глава 2. Хлеб и вода

Послушание ему досталось – хуже не придумаешь.

– Воды натаскать, – объявил Красномордый, когда они вышли во двор. Его, кстати, звали Педро. – В прачечную. Брат-эконом сказал, цистерны пустые.

Диего посмотрел на колодец, на деревянные бадьи, на длинную очередь таких же послушников с коромыслами.

– Давай, – сказал он.

Работа оказалась адской. Бадья на сорок литров, коромысло, врезающееся в плечо, и путь в прачечную – метров двести по булыжнику, в горку. После третьей ходки Диего понял, что его тело, привыкшее к монастырской полуголодной жизни, не рассчитано на такие нагрузки. Руки дрожали, спина ныла, в глазах темнело.

В его времени воду носили из крана, а здесь – из колодца, ведрами, на себе. Он вспомнил, как в прошлой жизни жаловался на то, что в спортзале тяжело. Здесь спортзал был каждый день, и без выходных.

– Ты чего плетешься? – крикнул кто-то сзади. – Быстрее давай!

Диего обернулся. Тощий, Гонсало, тот самый, что утром цеплялся, стоял с пустой бадьей и скалился.

– Устал? – Гонсало подошел ближе. – Так ты ж у нас умный, Диего. Книжки читаешь. А воду таскать – это для дураков. Правильно я говорю?

Диего молчал. Сил не было даже на ответ.

– Эй, Перес! – крикнул Гонсало. – Гляди, наш книгочей надорвался!

Коренастый Перес, тащивший воду следом, заржал. Рядом засмеялись еще несколько послушников.

Диего поставил бадью на землю, выпрямился. В голове гудело.

– Я тебя спрашиваю, – Гонсало ткнул его пальцем в грудь. – Ты чего вчера в библиотеке забыл?

Вот оно. Все-таки связано.

– Книги брал, – сказал Диего ровно.

– Какие книги? – Гонсало прищурился.

– Тебе какое дело?

Гонсало шагнул вперед, но Перес перехватил его за рукав.

– Тихо. Отец-ризничий из окна смотрит.

Диего глянул на церковь. В узком окне второго этажа действительно маячила темная фигура. Отец-ризничий смотрел во двор, сложив руки на груди.

Гонсало сплюнул под ноги.

– Ладно. Вечером поговорим.

Они ушли.

Диего постоял минуту, глядя им вслед, потом поднял бадью и потащил дальше.

Значит, вчера они затащили его в сарай не просто так. Что-то связанное с библиотекой. Этот парень, Диего, нашел что-то, что им не понравилось. Или просто вызвал подозрение. А может, они сами кого-то покрывают и боятся, что умный послушник расковыряет.

Мысли ворочались тяжело, сквозь боль и усталость. Тело требовало отдыха, еды и сна, но он привык работать на износ. Тридцать лет следственной работы – из них пятнадцать в убойном отделе, потом в отделе по расследованию особо важных дел – приучили его не обращать внимания на физическое состояние, когда есть задача.

Задача номер один: выжить. Задача номер два: понять, куда попал. Задача номер три: найти союзников.

Педро-послушник союзником не был. Слишком труслив, слишком зависим от обстоятельств. Но информацию давать мог. Значит, надо с ним поговорить.

К вечеру Диего еле стоял на ногах. Руки стерты в кровь, плечо распухло, спина болела так, что хотелось лечь и не вставать. Но он дождался ужина, сел рядом с Педро и начал разговор.

– Расскажи мне про Переса и Гонсало.

Педро поперхнулся похлебкой.

– Ты чего? Зачем тебе?

– Надо.

Педро оглянулся. Гонсало с Пересом сидели в другом конце трапезной, о чем-то перешептываясь.

– Они тут главные, – тихо сказал Педро. – Среди послушников. Перес – силач, Гонсало – мозги. Они всем заправляют. Кто не слушается – того бьют. А кто жалуется – тому потом вдвое больше достается.

– А старшие не знают?

– Знают. Им плевать. Скажут: «Молодые, перебесятся». Или: «В монастыре надо смирять гордыню, терпи».

Диего кивнул. Классика. Дедовщина существует везде, где есть закрытые коллективы и слабый контроль сверху. В его времени в армии было то же самое. Только там это называлось «неуставные отношения».

– А я им чем не угодил?

Педро посмотрел на него с недоумением.

– Ты чего, правда не помнишь?

– Правда.

– Ты… – Педро понизил голос до шепота. – Ты при всех сказал Гонсало, что он дурак. Когда он про колдовство рассказывал. Помнишь? Он говорил, что одна женщина в деревне корову сглазила, а ты сказал, что корова просто старая и дохнет от старости. При всех сказал. Гонсало тогда чуть не ударил тебя, но брат-эконом подошел.

Диего усмехнулся. Молодец парень. Здоровый скептицизм. Жаль, в этом мире за такое бьют.

– А вчера? В сарае? Что было?

Педро побледнел.

– Я не видел. Я слышал только. Они тебя затащили и… ну, били, наверное. А потом ты вышел сам. И ничего, пошел спать. Мы думали, ты утром не встанешь. А ты встал. И не хромаешь даже. Это… это странно, Диего.

Странно. Еще как странно.

Диего вспомнил утро. Тело ныло, но синяков не было. Ни ссадин, ни ран. Если бы его били всерьез – были бы. А если не били? Если просто пугали?

Мыслей не было. Была только усталость.

После ужина он пошел в ризницу.

Отец-ризничий сидел за столом, при свете единственной свечи, и читал. Перед ним лежала раскрытая книга – старая, в тяжелом переплете, с пожелтевшими страницами.

– Вошел? – спросил он, не поднимая головы. – Садись.

Диего оглянулся. Стул был – табурет у стены. Он придвинул его к столу и сел.

– Читать умеешь, – сказал монах. – Писать умеешь. Латынь знаешь. Где научился?

Диего открыл рот – и вдруг понял, что знает ответ.

Это пришло не как воспоминание, а как знание. Словно кто-то открыл ящик в голове и высыпал содержимое. Он знал, что отца этого парня звали Мигель де Альмасан. Знал, что тот носил меч с выщерблиной на гарде. Знал, что мать пахла лавандой и умерла, когда Диего было десять. Знал, что в монастырь его привез дядя, которому было плевать.

Все это было в нем. Все это ждало.

– Отец учил, – сказал он. – Мигель де Альмасан, идальго. Считал, что сын должен знать грамоту.

– Отец твой погиб в войне с маврами, – кивнул монах. – Под Малагой, если память не изменяет.

– Под Малагой, – подтвердил Диего, и это тоже было знание, пришедшее изнутри. – В восемьдесят седьмом.

– Мать умерла от чумы. Родных никого. Почему в монастырь пошел?

– А куда еще? – Диего пожал плечами. – Сирота, без денег, без связей. Здесь хотя бы кормят и не дают умереть с голоду.

Монах поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Честный ответ. Редкость в этих стенах. Большинство тут притворяются благочестивыми, мечтая о теплом месте. А ты не притворяешься?

– Я устал притворяться, – сказал Диего. – Сегодня целый день таскал воду. Руки стер.

Он протянул ладони. Монах глянул, хмыкнул.

– Работа облагораживает. Особенно тех, кто слишком много думает.

Он отодвинул книгу, достал из ящика стола стопку бумаги, перо, чернильницу.

– Будешь переписывать. Вот этот свиток. Аккуратно, без ошибок. Если ошибешься – переписывай заново. Бумага дорогая.

Диего взял свиток, развернул. Текст был на латыни, витиеватым канцелярским почерком. Что-то о земельных спорах между двумя монастырями. Нудно, скучно, но читаемо.

– Садись, работай, – сказал монах и снова уткнулся в свою книгу.

Диего обмакнул перо и начал писать.

Первые буквы выходили коряво. Пальцы не слушались – то ли от усталости, то ли от непривычки. Но постепенно дело пошло. Он вспомнил, как в молодости, еще в университете, заполнял протоколы от руки – тогда компьютеров не было. Потом, конечно, привык печатать, но руки помнили.

Час прошел незаметно. Диего исписал три листа, сверяясь с оригиналом. Глаза болели от свечи, спина затекла, но он не останавливался. Это было единственное, что сейчас имело смысл: делать дело. Любое. Лишь бы не думать.

– Хватит, – сказал монах, когда свеча догорела наполовину. – Завтра продолжишь.

Диего отложил перо. Руки дрожали.

– Можешь идти. И вот…

Монах достал из-под стола краюху хлеба. Не черствую, как давали на ужин, а свежую, мягкую, с хрустящей корочкой.

– За работу.

Диего взял хлеб. Руки дрожали еще сильнее.

– Спасибо, отец.

– Иди.

Выходя, Диего обернулся. Монах снова смотрел в книгу, но краем глаза, кажется, следил за ним.

Что ты за человек? – подумал Диего. – И зачем я тебе на самом деле нужен?

Ответа не было.

В дормитории было темно. Послушники спали, кто-то храпел, кто-то бормотал во сне. Диего пробрался к своему топчану, сел, отломил кусок хлеба и сунул в рот.

Хлеб был вкуснее всего, что он ел за последние сутки. Мягкий, чуть сладковатый, пахнущий мукой и печью. Он жевал медленно, стараясь растянуть удовольствие.

– Диего, – шепот из темноты.

Он напрягся.

– Чего?

– Это я, Педро. Ты где был?

– В ризнице. Работал.

– И живой?

– Как видишь.

Педро приподнялся на локте.

– Дай кусочек, а?

Диего помолчал. Хлеба было мало – граммов двести, не больше. Но он отломил половину и протянул в темноту.

– На.

Педро схватил, зачавкал.

– Спасибо, Диего. Ты хороший. Я завтра за тебя свечку поставлю.

Диего усмехнулся. Свечку. Опять свечку.

Он доел свой хлеб, лег на топчан, укрылся драным одеялом. Боль в спине не давала уснуть, но он закрыл глаза и заставил себя расслабиться.

Завтра будет новый день. И новая вода. И новые бумаги. И новые вопросы.

Где-то в темноте скрипнула дверь. Диего приоткрыл глаза – и увидел, как в дормиторий входят двое. Перес и Гонсало. Они прошли между топчанами, остановились у его лежанки.

Гонсало наклонился.

– Не спишь, книгочей?

Диего молчал.

– Мы завтра с тобой поговорим, – шепнул Гонсало. – По-настоящему. Понял?

Он ткнул Диего кулаком в плечо – не сильно, но ощутимо. Потом они ушли.

Диего лежал, смотрел в темноту и считал про себя.

Раз. Два. Три.

Сердце билось ровно. Страха не было. Была злость. Холодная, профессиональная злость человека, который тридцать лет ловил преступников и которого сейчас пытались запугать какие-то шестнадцатилетние щенки.

Поговорим, – подумал он. – Обязательно поговорим.

И закрыл глаза.

Глава 3. Испытание верой

Утро началось с колокола.

Звук ворвался в сон, как удар ножом – резкий, пронзительный, бесконечный. Диего подскочил на топчане, не понимая, где он и что происходит. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись.

– Колокол, – прохрипел соседний Педро, не открывая глаз. – К утрене. Вставай, пока брат-приор не пришел.

Диего выдохнул. Опустил голову на руки, потер лицо ладонями.

Колокол. Просто колокол. Не бомбежка, не пожар, не сигнал тревоги. Колокол.

Он заставил себя встать.

Тело после вчерашней работы ломило так, словно его переезжали грузовиком. Плечо распухло, на ладонях вздулись кровавые мозоли, спина не разгибалась. Но надо было идти.

В его прошлой жизни, если бы он так устал, он бы взял больничный. Здесь больничных не было. Здесь была работа, молитва и снова работа.

Послушники ворочались, кряхтели, чесались, натягивали рясы прямо поверх спального белья. Кто-то молился вполголоса, кто-то ругался сквозь зубы, кто-то просто сидел на топчане с отсутствующим взглядом.

Диего оделся и вышел во двор.

Утро было серым, холодным, с мелким противным дождем, который моросил, не переставая. Булыжник блестел от влаги, в колодце плескалась вода, пахло мокрой шерстью и дымом.

Он умылся, растер лицо руками, пытаясь прогнать остатки сна. Вода была ледяная, обжигающая, но это помогло.

В очереди за завтраком его толкнули.

Диего обернулся. Сзади стоял Гонсало. Тощий, с узким лицом и бегающими глазками, он скалился в улыбке, не сулившей ничего хорошего.

– Извини, книгочей, – сказал Гонсало. – Нечаянно.

Рядом стоял Перес. Коренастый, бычий, он жевал хлеб и смотрел на Диего с ленивым презрением.

Диего ничего не ответил. Повернулся обратно и взял свою миску похлебки.

Завтрак был таким же, как вчера: жидкая баланда, кусок черствого хлеба, кружка воды. Диего ел медленно, чувствуя спиной взгляды.

Надо что-то решать с этими двумя. Они не отстанут. Значит, либо подчиниться и стать жертвой, либо дать отпор. Третий вариант – найти защитника. Отец-ризничий? Возможно, но он не будет вмешиваться в драки послушников. Значит, придется самому.

Он доел, поставил миску в общую кучу и пошел на послушание.

Сегодня его отправили в огород.

Огород монастыря Сан-Пабло находился за стенами, на пологом склоне холма, спускавшемся к реке. Там работало человек десять послушников под присмотром брата-садовника – толстого монаха с красным лицом и вечно злым голосом.

– Копать! – рявкнул он, ткнув пальцем в грядки. – Чтоб к вечеру вот этот участок был готов под капусту!

Диего взял мотыгу и пошел в конец участка, подальше от других. Работа в одиночестве его устраивала – меньше поводов для конфликтов.

Земля была тяжелая, глинистая, после дождя превратившаяся в липкое месиво. Мотыга вязла, приходилось налегать всем телом, чтобы перевернуть пласт. Через час Диего взмок, руки стерлись до крови, но он продолжал работать.

Хорошая работа, – думал он, вгоняя мотыгу в землю. – Не дает думать. Просто копать, копать, копать.

Он копал и вспоминал.

Вспоминал свой кабинет с видавшим виды столом и стопками папок. Вспоминал женщину в очках, которая приносила ему чай и ворчала, что он совсем не следит за здоровьем. Вспоминал последнее дело – мошенников, которые под видом православных целителей выманивали у стариков квартиры.

Ирония судьбы. Следователь ушел из жизни, так и не закрыв последнее дело.

– Диего!

Он поднял голову. К нему бежал Педро-послушник, размахивая руками.

– Диего! Там это… тебя брат-ризничий зовет! Срочно!

Диего воткнул мотыгу в землю, вытер пот со лба.

– Зачем?

– Не знаю! Сказал – бегом!

В ризнице было сумрачно, как всегда. Горели свечи, пахло воском и старыми книгами. Отец-ризничий сидел за столом и смотрел на Диего поверх очков – странного приспособления из двух стекол в медной оправе, которое он водружал на нос, когда читал.

Диего с любопытством посмотрел на очки. В его времени они были обыденностью. Здесь – диковинка, доступная лишь самым богатым и образованным. Интересно, сколько такие стоят? Наверное, целое состояние.

– Садись, – сказал монах. – Работы много.

Диего сел. Руки дрожали от усталости, но он старался не показывать вида.

Отец-ризничий подвинул к нему стопку бумаг.

– Будешь разбирать архивы. Вот эти свитки – рассортировать по датам. Вот эти – по темам. Вот эти – отдельно, это прошения.

Диего взял верхний свиток, развернул. Текст был на латыни, витиеватый, с множеством сокращений. Прошение крестьянина о том, что сосед украл у него осла.

– Я не силен в латыни, – сказал Диего осторожно. – Читаю медленно.

– Ничего, – отец-ризничий снял очки, протер их тряпицей. – Быстрота не нужна. Нужна точность. Ошибешься в дате – и монастырь может лишиться земли. Понял?

– Понял.

Диего углубился в чтение.

Час прошел за часом. Он разбирал свитки, раскладывал их по стопкам, делал пометки. Глаза болели, пальцы сводило от напряжения, но он не останавливался.

Отец-ризничий работал рядом, переписывая какую-то толстую книгу. Время от времени он поднимал голову и бросал на Диего короткие взгляды.

– Ты странный, – сказал он вдруг.

Диего поднял голову.

– Простите, отец?

– Я говорю, странный ты. Вчера воду таскал, сегодня землю копал, сейчас сидишь, разбираешь архивы. И не жалуешься. Другие на твоем месте давно бы ныли, просили полегче работу. А ты молчишь.

Диего пожал плечами.

– А смысл жаловаться? Работа есть работа.

Монах усмехнулся.

– Ты не похож на семнадцатилетнего.

– А на кого похож?

Отец-ризничий посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Не знаю. На того, кто много видел. Много потерял. Кому уже все равно.

Диего молчал. Внутри холодок пробежал по спине.

Слишком проницательный старик. Надо быть осторожнее.

– Вы правы, – сказал он тихо. – Я много потерял. Отца, мать, дом. Здесь хотя бы есть крыша над головой и еда.

Монах кивнул, но взгляд его остался тяжелым.

– Ладно. Работай.

К вечеру Диего еле дополз до трапезной. Руки не держали ложку, глаза слипались. Но он заставил себя поесть – организм требовал калорий.

Педро сидел рядом и болтал без умолку.

– А ты знаешь, что брат-эконом вчера поругался с братом-келарем? Из-за муки! Представляешь? А еще говорят, что в городе опять чума…

Диего слушал вполуха, кивал, жевал хлеб.

– …а Перес с Гонсало опять кого-то ищут. Я слышал, они про тебя говорили. Что ты, мол, слишком много знаешь. И что тебя надо проучить.

Диего поднял голову.

– Проучить?

– Ну да. Они говорят, что ты в библиотеке книжки читаешь, которые не положено. Что ты вынюхиваешь что-то. Я не знаю, Диего, но ты будь осторожнее.

– Буду.

После ужина он пошел в дормиторий, лег на топчан и закрыл глаза. Надо было поспать хоть немного.

Но сон не шел.

Он лежал, смотрел в темноту и думал. Думал о Пересе и Гонсало, о том, что они что-то знают про библиотеку. Думал об отце-ризничем, который слишком внимательно к нему присматривается. Думал о том, что память Диего возвращается кусками, и эти куски складываются в странную картину.

Этот парень, настоящий Диего, был не просто грамотным. Он был опасным. Он задавал вопросы. Он копал там, где не надо.

А теперь я в его теле. И те, кто его невзлюбили, смотрят на меня и не понимают, почему я не сломался.

Это было плохо.

Он задремал, но сон был тревожным, рваным. Ему снились папки с делами, лица подследственных, женский голос: «Антон Сергеевич, вы бы поели…». А потом все смешалось, и он увидел отца-ризничего, который смотрел на него сквозь свои странные очки и говорил: «Ты не похож на семнадцатилетнего».

Диего проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.

– Вставай, книгочей, – шепотом сказал Гонсало. – Пойдем поговорим.

Диего открыл глаза. В темноте над ним склонились две фигуры. Перес и Гонсало.

– Тихо, – сказал Перес. – Не кричи. Пойдем по-хорошему.

Диего сел. Сердце билось ровно, хотя внутри все сжалось.

– Куда?

– В сарай. Поговорим.

– О чем?

– О книгах. О том, что ты в них ищешь.

Диего помолчал. В голове пронеслось десяток вариантов: позвать на помощь, ударить первого, бежать. Но все они вели к одному – если он не пойдет, они придут снова. Завтра. Послезавтра. Пока не добьются своего.

– Хорошо, – сказал он. – Пойдем.

Он встал, накинул рясу и пошел за ними.

Педро на соседнем топчане притворился спящим, но Диего видел, как он дрожит под одеялом.

Трус, – подумал Диего. – Но не виню.

Сарай стоял в дальнем углу двора, за конюшней. Там хранили старую упряжь, сломанные телеги и прочий хлам. Гонсало открыл дверь, пропустил Диего внутрь.

В сарае пахло кожей, прелой соломой и мышами. В углу горел масляный светильник – тусклый, коптящий.

– Садись, – Перес толкнул Диего к какому-то ящику.

Диего сел. Гонсало и Перес встали напротив, загораживая выход.

– Ну, – сказал Гонсало. – Рассказывай.

– Что рассказывать?

– Что ты искал в библиотеке. Какие книги смотрел. Кому докладываешь.

Диего смотрел на них спокойно. В голове работал механизм, отлаженный годами допросов. Кто они? Шестерки. Местные авторитеты. Им что-то нужно, и они боятся. Боятся, что я знаю то, что не должен.

– Я искал книги по церковному праву, – сказал он. – Готовлюсь к постригу.

– Врешь, – Гонсало шагнул вперед. – Ты брал другие книги. Про дознание. Про то, как ловить еретиков.

Диего молчал.

– Отвечай! – Перес ударил его по лицу.

Удар был сильный. Голова дернулась, в глазах потемнело. Диего сплюнул кровь и посмотрел на Переса.

– Бей еще, – сказал он тихо. – Легче не станет.

Перес замахнулся снова, но Гонсало остановил его.

– Погоди. Ты не понимаешь, книгочей? Мы знаем, кто ты. Ты не просто послушник. Ты стукач. Ты на отца-ризничего работаешь. Ты за нами следишь.

Диего усмехнулся.

– За вами? А вы что, прячете что-то?

Гонсало дернулся, как от удара.

– Мы ничего не прячем. Но ты слишком много знаешь. Ты про корову при всех сказал. Про то, что нечистая сила – это вранье. Ты думаешь, мы не понимаем? Ты или святой, или…

– Или что?

– Или сам еретик, – выдохнул Гонсало. – Который притворяется.

Диего смотрел на них и понимал: они искренне верят в то, что говорят. Для них мир делится на черное и белое. А он, со своим скептицизмом, выпадает из этой картины. Значит, либо он дурак, либо колдун.

– Я не еретик, – сказал он. – Я просто не верю в глупости.

– Глупости? – Гонсало побледнел. – Ты называешь веру глупостью?

– Я называю глупостью то, что старая корова сдохла от сглаза. Это не вера, это невежество.

Гонсало перекрестился. Перес отступил на шаг.

– Ты… ты бесноватый, – прошептал Гонсало. – Ты одержим.

Диего встал. Они не двинулись.

– Я не одержим, – сказал он. – Я просто вижу, как оно есть. А вы боитесь правды. Хотите бить – бейте. Хотите убить – убейте. Но легче вам не станет. Потому что на мое место придет другой. И еще один. Пока вы не поймете, что мир устроен сложнее, чем вы думаете.

Он шагнул к выходу. Они расступились.

В дверях он обернулся.

– И запомните. Если вы меня тронете еще раз – отец-ризничий узнает, чем вы тут занимаетесь по ночам. А он, я думаю, умеет задавать вопросы.

И вышел.

В дормиторий он вернулся через пять минут, дрожа от холода и напряжения. Лег на топчан, закрыл глаза.

Рядом завозился Педро.

– Диего… ты живой?

– Живой.

– А они?

– А они думают.

Педро помолчал, потом прошептал:

– Ты смелый, Диего. Я бы так не смог.

– Сможешь, – сказал Диего. – Когда припрет.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Глава 4. Чудо в трапезной

Следующие две недели превратились в бесконечную череду дней, похожих один на другой как близнецы.

Утром – колокол. Ледяная вода из колодца. Жидкая похлебка на завтрак. Послушание: огород, прачечная, конюшня, кухня – каждый день новое место, новая работа, новые мозоли. Вечером – ризница, где Диего просиживал часы над свитками, разбирая чужие жалобы, прошения и доносы. Ночью – короткий, тревожный сон на жестком топчане.

Перес и Гонсало больше не трогали его.

Они косились издали, перешептывались, но близко не подходили. Слух о том, что Диего разговаривал с ними в сарае и вышел целым, расползся среди послушников быстрее чумы. На него смотрели с опаской, даже Педро, который постоянно терся рядом, старался лишний раз не заговаривать.

– Ты чего такой? – спросил его Диего однажды за ужином.

– Какой? – Педро сделал невинное лицо.

– Боишься меня.

Педро замялся, покрутил ложку в руках.

– Не боюсь. Просто… ты странный, Диего. Ты не как все. Я не пойму, ты святой или… ну…