Инквизитор. Начало

Михаил Орлов

Инквизитор. Начало

Все персонажи и события, описанные в книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реально существующими или когда-либо существовавшими людьми случайны.

Все описанное в книге является художественным вымыслом автора и на историческую достоверность не претендует.

Пролог

Антон Сергеевич Ветров умер ровно в 23:47.

По крайней мере, так показывали электронные часы на мониторе, когда он в последний раз поднял голову от бумаг. Тяжелая, липкая боль рванула из-под лопатки, перехватила горло, ударила в затылок. Он еще успел подумать: «Господи, только не здесь, не сейчас, папка с делом… рассыплется…», – успел схватиться за край стола, чтобы не упасть лицом вниз, и провалился.

В пустоту.

Если бы кто-то спросил коллег, каким был полковник юстиции Ветров, они бы ответили коротко: «Зануда». И добавили бы, что зануда хороший, правильный, даже нужный – но зануда.

Семь лет в прокуратуре, двадцать три года в следственном комитете. Из них пятнадцать – в убойном отделе, потом еще восемь – в отделе по расследованию особо важных дел. Маньяки, сектанты, лжецелители, выманивавшие у стариков квартиры, мошенники, прикрывавшиеся именем Бога, педофилы, убийцы, торговцы людьми – Ветров видел всё. И почти всегда доводил дело до конца.

– Упрямый как бык, – говорил о нем начальник управления. – Но результат дает.

Квартира Ветрова на окраине Москвы была такой же, как он сам – удобная, но неуютная. Однушка, доставшаяся еще от родителей. Книжные полки во всю стену – детективы, юридическая литература, несколько томиков по истории средневековья, которые он читал на ночь, чтобы отвлечься. Кухня, где он никогда не готовил – питался в столовой или бутербродами. Спальня, где он почти не спал.

Жены не было. Развелся пятнадцать лет назад, когда понял, что работа важнее. Детей не завел – не успел. Друзей тоже не было – были коллеги, были сослуживцы, были те, с кем можно выпить после удачного дела. Но друзей – нет.

– Ветров, ты бы хоть собаку завел, – говорила Людочка, секретарша, единственная женщина, которая о нем заботилась. – А то совсем один.

– Некогда мне с собакой, – отмахивался он. – Дела.

Дела и правда не кончались.

Вот и сейчас на столе лежала папка с делом о «целителях» – мошенниках, которые под видом православных старцев выманивали у пенсионеров последние деньги, а заодно и квартиры. Дело было сложным, свидетели боялись говорить, потерпевшие умирали один за другим, а главный фигурант, именовавший себя «отцом Никоном», имел влиятельных покровителей.

Ветров сидел над бумагами третьи сутки. Кофе в пластиковом стаканчике давно остыл, бутерброд с колбасой лежал нетронутым. Людочка уже три раза заглядывала, вздыхала и уходила.

– Завтра сдавать, – бормотал Ветров, перелистывая страницы. – Завтра последний срок. Надо успеть.

Он не успел.

Смерть была не первой в его жизни. Он видел сотни смертей – насильственных, неожиданных, страшных. Видел, как умирают жертвы и как умирают убийцы. Видел, как плачут матери над телами детей, и как смеются маньяки, получившие пожизненное.

Свою смерть он представлял иначе. Думал, что будет лежать в больнице, окруженный врачами, или умрет в перестрелке, или вообще – под старость, в кресле, с книжкой в руках.

Но не так. Не за столом, с папкой дела под рукой.

– Дурак, – сказал он себе в последнюю секунду. – Надо было раньше ложиться.

И провалился.

Сознание возвращалось урывками, как плохая радиосвязь.

Сначала была боль. Тупая, разлитая по всему телу, но какая-то неправильная. Не та, острая, что разорвала грудь в кабинете, а другая – ноющая. Болели суставы, болела спина, словно он спал на досках. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

Потом пришел звук. Храп. Многоголосый, с присвистом, с подвыванием. Храпели справа, слева, кажется, даже сверху.

Затем – запах. Такой густой, что захотелось зажать нос, но руки не слушались. Ветров нюхал всякое. За тридцать лет работы он видел морги, подвалы, где жили бомжи, и трупы, пролежавшие в болоте по полгода. Но этот запах был особенным. Это была квинтэссенция немытого тела, старой мочи, прелой соломы и еще чего-то кислого, похожего на прокисшие щи.

Что за чертовщина? – подумал Ветров. – Я в вытрезвителе? Я не пью.

Он с усилием разлепил веки.

Над ним был каменный свод. Неровный, сложенный из грубого камня, кое-где закопченный факелами или свечами. По своду неспешно ползла мокрица.

Ветров закрыл глаза. Открыл снова. Мокрица не исчезла. Она деловито перевалила через трещину в кладке и поползла дальше, к стене.

Он попытался сесть и едва не закричал от резкой боли в пояснице. Тело слушалось плохо, как после тяжелой болезни. Он опустил взгляд и увидел руки, которыми пытался опереться о лежанку.

Руки были чужие.

Молодые. Без пигментных пятен, без выступающих вен, без старческой пергаментности. Кожа огрубевшая, в цыпках – монастырская работа да вода ледяная, – но чистая. Ногти коротко обстрижены, почти под корень, без заусенцев. Под ногтями – ни грязи.

Странно, – мелькнула где-то на краю сознания профессиональная привычка замечать детали. – Кругом такое свинство, а ногти чистые.

Запястье тонкое, почти девичье.

Ветров уставился на эти руки, пытаясь заставить мозг выдать логичное объяснение. Может, кома? Может, я в реанимации и мне все снится? Или контузия? Или…

Он повернул голову. Рядом, на такой же лежанке, вповалку, спали люди. Точнее, парни. Кто-то уткнулся носом в тюфяк, кто-то запрокинул голову, открыв рот. Все молодые, стриженые, в грубых серых рубахах. От них разило потом так, что слезились глаза.

Дальше была стена. На стене – огромное, черное от времени распятие. Христос на кресте смотрел на Ветрова пустыми глазницами.

Ветров судорожно сглотнул. В голове билась одна-единственная мысль, совершенно не соответствующая ни его званию, ни возрасту, ни тридцати годам следственной практики:

Мамочка…

Потом будет время для анализа. Потом Ветров поймет, что случилось то, о чем он читал только в дешевых романах и глупых интернет-форумах. Потом он узнает, что его зовут Диего, что ему семнадцать, что он сирота и послушник в монастыре Сан-Пабло. Потом он осознает, что попал в Испанию пятнадцатого века – в ту самую эпоху, о которой читал на досуге, перелистывая исторические книжки между делами.

Потом он будет плакать по ночам, уткнувшись в вонючий тюфяк, от бессилия и ужаса. Потом будет злиться, потом – смиряться, потом – принимать.

Но это будет потом.

А сейчас он просто лежал, смотрел на мокрицу на каменном своде и пытался привыкнуть к мысли, что его сердце, которое остановилось в кабинете, где-то там, в другой жизни, теперь бьется снова. В чужой груди. В чужом времени.

– Интересно, – прошептал он одними губами, – а дело по «отцу Никону» кто-нибудь закончит?

Ответа не было.

Только храп соседей да шорох мокрицы по камню.

Ветров закрыл глаза.

Ну, здравствуй, новая жизнь. Посмотрим, что ты мне приготовила.

Глава 1. Чужое имя

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Тряс настойчиво, с солдатской прямотой, не обращая внимания на то, что тело после вчерашнего казалось чужим и непослушным.

– Диего! Вставай, лежебока! Утреню проспишь, отец-ризничий шкуру спустит!

Ветров открыл глаза. Над ним склонилась рожа – красная, заспанная, с разинутым ртом, из которого несло так, что захотелось отодвинуться. Парень лет шестнадцати, такой же стриженый, в такой же серой хламиде, продолжал трясти его с упорством, достойным лучшего применения.

– Слышь, Диего! Очумел, что ли?

Ветров сел. Голова кружилась, в висках стучало, но сознание цеплялось за реальность с профессиональной цепкостью следователя, привыкшего замечать детали даже в состоянии полного истощения.

Он огляделся.

Помещение было похоже на казарму или тюремную камеру – в зависимости от того, с какой стороны смотреть. Каменные стены, побеленные известкой, кое-где тронутые сыростью. Узкие окна под самым потолком – без стекол, просто проемы, прикрытые деревянными ставнями. За ними уже серело небо, обещая хмурое утро.

Длинный ряд топчанов, на которых ворочались, кряхтели и чесались человек двадцать таких же парней. Кто-то уже вставал, натягивая штаны, кто-то еще лежал, уткнувшись носом в соломенный тюфяк. В углу, накрывшись рясой с головой, кто-то громко молился, не обращая внимания на общую суету.

Воздух был тяжелый. Пахло потом, немытым телом, прелой соломой и еще чем-то кислым – то ли объедками, то ли заношенным тряпьем. Но этот запах был особенным. Это был запах бедности, запах жизни, в которой мыло – роскошь, а чистая рубаха – праздник.

В его времени люди мылись каждый день, стирали одежду раз в неделю, пользовались дезодорантами. Здесь… здесь от людей разило так, что слезились глаза. И это были не бомжи – это были обычные послушники.

– Ты чего глазами хлопаешь? – Красномордый парень смотрел на него с недоумением, смешанным с испугом. – Хворый, что ли? Или бес попутал?

Ветров перевел взгляд на него. Парень отшатнулся – видимо, взгляд у полковника юстиции даже в теле семнадцатилетнего послушника был тот еще.

– Я в порядке, – сказал Ветров. Голос был чужой. Тоньше, чем его, с каким-то певучим акцентом, который он сам в себе слышал впервые. Испанский? Кастильское наречие? Он вдруг понял, что понимает этого парня, хотя слова звучали непривычно, гортанно. Мозг адаптируется. Или память тела работает. А может, так и должно быть при попадании в другое тело? Черт его знает. Некогда рефлексировать.

– Вставай давай, – Красномордый уже терял интерес, занятый собственными штанами, которые никак не хотели завязываться. – Во двор пойдем, умоешься, может, отпустит.

– Умыться, – повторил Ветров. – Да, хорошо.

Он встал. Тело слушалось, но с непривычки – ноги ватные, спина затекла, в пояснице тянущая боль, словно он вчера мешки таскал. Интересно, чем этот парень занимался? На здорового мужика не похож – тощий, жилистый, но без мышц. Монастырская кормежка, наверное, не способствует.

Он оглядел себя. Руки – те самые, молодые, с коротко стрижеными ногтями. Под ногтями чисто. Он машинально отметил это, как отметил бы любую деталь на месте преступления: несоответствие. Кругом грязь, а ногти чистые. Либо сам парень брезгливый, либо в монастыре есть банный день и следят за гигиеной. Последнее вряд ли, судя по запаху. Значит, брезгливый.

Рубаха грубая, колючая, из некрашеного льна. Штаны такие же. На ногах – сандалии на деревянной подошве, стоптанные, но еще крепкие.

Парни уже выстраивались у двери, толкаясь и переругиваясь шепотом. Ветров пристроился в хвост, стараясь не выделяться, но глаза выхватывали детали с автоматизмом, выработанным десятилетиями.

Трещина в стене, за которой темнеет плесень. Дверной косяк, стертый руками до блеска – сколько ног тут прошло за годы? Лестница, ступени которой продавлены посередине. Каменные плиты пола – истертые, но чисто выметенные. Кто-то здесь следит за порядком. Монастырь есть монастырь, даже если воняет.

Они вышли во двор.

Воздух ударил в лицо свежестью. Ветров жадно вдохнул, пытаясь проветрить легкие после ночной духоты. Двор оказался большим, прямоугольным, вымощенным булыжником. Посередине – колодец с высоким каменным бортиком и деревянным воротом, на который была намотана веревка с ведром. Вокруг колодца уже толпились послушники, умываясь, брызгаясь водой, перекрикиваясь.

Ветров подошел, дождался очереди, взял протянутое кем-то ведро. Вода была холодная, обжигающая, пахла железом и тиной. Он плеснул на лицо, на шею, на руки. Провел мокрой ладонью по волосам – короткие, жесткие, давно не стриженые, но чисто промытые. Странно. При таком запахе в помещении – чистая голова. Моются, значит. Просто редко и белье не меняют. Характерно для средневековья: вера в то, что вода смывает не только грязь, но и благодать. Мыться грешно. Но голову, видимо, можно.

Он выпрямился, вытер лицо подолом рубахи, и только тогда заметил, что на него смотрят.

Не все. Большинство занималось своими делами: кто-то уже бежал в сторону церкви, кто-то натягивал рясу на мокрое тело, кто-то жевал краюху хлеба, украдкой от старших. Но двое – постарше, с глазами наглыми и цепкими – смотрели именно на него.

Один – коренастый, с бычьей шеей и низким лбом. Второй – тощий, длинный, с руками, похожими на грабли.

– Гляди, – сказал тощий, не понижая голоса. – Диего-тихоня очнулся. А я уж думал, сдох вчера.

– Живучий, – отозвался коренастый. – Жаль.

Ветров смотрел на них спокойно. Ветров смотрел на них так, как смотрел на подследственных, которые пытались валить вину друг на друга, не понимая, что их разговоры записываются на диктофон.

Конфликт. У этого парня, Диего, были враги. Или просто местные задиры. Значит, надо быть осторожнее.

Он ничего не ответил. Отвернулся и пошел туда, куда шли все – к церкви.

– Эй, Диего! – окликнул тощий. – Я с тобой разговариваю!

Ветров сделал вид, что не слышит. За спиной раздались шаги, но кто-то дернул обидчика за рукав.

– Оставь, – сказал другой голос, незнакомый. – Ризничий уже в церкви. Опоздаете – он вам быстро мозги вправит.

Ветров обернулся. Тощий и коренастый переглянулись и, зло сплюнув, пошли следом, но дистанцию держали.

Хорошо, – подумал Ветров. – Значит, есть хоть какая-то дисциплина. И значит, у меня есть время.

Церковь встретила его холодом и сумраком. Высокие своды уходили в темноту, где терялись тени. Горели свечи. Пахло ладаном так густо, что кружилась голова, перебивая привычный запах немытого тела. Послушники рассредоточились по скамьям, и Ветров сел туда, куда ткнул его Красномордый – тот самый, что будил.

– Ты чего с Пересом не поздоровался? – шепнул Красномордый, наклоняясь к нему. – Он же злой теперь.

– Перес? – так же тихо переспросил Ветров.

– Ну да, Перес и Гонсало. Ты чего, забыл, что ли? Они ж тебя вчера…

Красномордый осекся. Ветров повернул голову и посмотрел ему в глаза.

– Что – вчера?

– Ты чего, правда не помнишь? – Красномордый побледнел. – Тебя Перес с Гонсало вчера после ужина в сарай затащили. Я думал, ты не встанешь сегодня. А ты встал. Идешь. И не хромаешь даже.

Ветров помолчал. Потом медленно ощупал ребра, спину, руки. Нигде не болело так, чтобы можно было заподозрить недавние побои. Ныло все, но это было общее, мышечное – от лежания на жестком, от неудобной позы, от жизни в этом теле. А вот синяков, ссадин, ран – не было.

Странно. Либо не били, либо били, но тело быстро зажило. Либо… Либо память этого парня ушла вместе с ним, и я не знаю, что случилось на самом деле.

– Молчи, – сказал Ветров тихо. – И никому не говори, что я не помню.

Красномордый икнул и перекрестился.

Служба тянулась бесконечно. Монахи пели на латыни, и Ветров, к своему удивлению, понимал большую часть слов. В свое время, когда он учился в университете, латынь была обязательной для юристов. Потом, конечно, все забылось за ненадобностью. Но сейчас память, словно по щелчку, выдавала значения. Domine, miserere nobis. Господи, помилуй нас. Agnus Dei, qui tollis peccata mundi. Агнец Божий, берущий на себя грехи мира.

Он сидел, смотрел на алтарь, на распятие над ним, на свечи в тяжелых серебряных подсвечниках, и пытался не сойти с ума.

Вчера он раскрывал дело о мошенниках, которые под видом православных целителей выкачивали из пенсионеров последние деньги. Вчера он пил кофе из пластикового стаканчика и ругался на компьютер, который завис при загрузке базы данных. Вчера у него был кабинет, папки с делами, помощница Людочка, которая приносила ему бутерброды, потому что он забывал поесть.

А сегодня он сидит в церкви пятнадцатого века, среди людей, которые верят, что земля плоская, что болезни – кара Господня, а евреи пьют кровь христианских младенцев. Сидит в теле семнадцатилетнего парня, которого вчера, кажется, избили какие-то Перес с Гонсало, и даже не помнит этого. Сидит и слушает латынь, которую, оказывается, помнит.

Это сон. Затяжной, тяжелый сон. Я в коме. Я лежу в больнице, и мне все это снится. Или это предсмертная агония, и мой мозг рисует мне картинки…

– Диего!

Голос ударил по ушам, как хлыст. Ветров вздрогнул и поднял голову.

Служба кончилась. Послушники поднимались со скамей, выходили из церкви. А над ним стоял монах. Высокий, сухой, с лицом, похожим на кусок пергамента – желтым, иссушенным постом и молитвой. Глаза маленькие, колючие, глубоко посаженные. Руки сложены на груди.

– Ты спишь на службе, сын мой?

Ветров открыл рот. Язык не слушался. Что говорить? Как? Он не знал, какой у этого парня был характер, как он обычно отвечал старшим. Был ли он тихоней или нахалом? Знал ли этого монаха? Любая ошибка могла стоить…

– Простите, отец, – сказал он, и голос прозвучал ровно, смиренно, с нужной ноткой виноватости. – Ночь была тяжелая. Дурной сон мучил. Я не хотел пропустить службу, но тело… тело слабое.

Он опустил глаза, изображая смирение. Это было нетрудно – тридцать лет допросов научили его смотреть на кого угодно, но и изображать что угодно, когда нужно.

Монах прищурился. Секунду смотрел на Ветрова, словно пытаясь заглянуть внутрь, под кожу, в душу. Ветров выдержал взгляд, не поднимая глаз.

– Дурной сон – это искушение дьявола, – наконец произнес монах. – Молись усерднее, и Господь отгонит бесовские наваждения. После завтрака подойдешь ко мне в ризницу.

Он развернулся и ушел, шурша черной сутаной, растворяясь в сумраке церкви, как привидение.

Ветров выдохнул. Рядом Красномордый смотрел на него с ужасом.

– Ты чего, Диего? Отец-ризничий тебя в ризницу зовет! Это ж… это ж порка!

– Почему порка? – спросил Ветров, поднимаясь. Ноги слушались плохо, но он заставил себя стоять прямо.

– Как почему? Он никого просто так не зовет! Он же… он же сам дьявол! Всех, кто к нему попадает, потом на больничном топчане лежат!

Ветров посмотрел на Красномордого внимательно. Парень был напуган по-настоящему, до дрожи в голосе. Значит, отец-ризничий здесь фигура серьезная. Не просто монах, а кто-то вроде местного начальника тайной канцелярии. Или просто жестокий человек, которому нравится мучить послушников.

– Посмотрим, – тихо сказал Ветров.

Он вышел из церкви. Во дворе уже светало, хотя солнце еще не поднялось над стенами. Послушники толпились у длинного деревянного стола под навесом – завтракали. Пахло похлебкой, хлебом и чем-то луковым.

Ветров встал в очередь. Есть хотелось зверски – желудок подводило от голода, хотя он не помнил, когда ел в последний раз. В очереди его толкали, но он не обращал внимания. Он думал.

Ризница. Хранилище церковной утвари. Книги. Документы. Сокровища. Доступ к информации. Кто такой этот отец-ризничий? Почему он зовет меня? Если этот парень, Диего, был тихоней и ни во что не лез, то вызов к такому человеку – нонсенс. Значит, либо я вчера что-то сделал, либо меня в чем-то подозревают. Либо это просто проверка.

Он взял миску с похлебкой, кусок хлеба. Похлебка оказалась жидкой, почти без соли, с плавающими кусочками чего-то, что отдаленно напоминало овощи. Хлеб – черствый, с отрубями, царапающий горло. Но он ел, потому что организм требовал.

Красномордый уселся рядом.

– Ты как хочешь, Диего, – зашептал он, оглядываясь. – А я б на твоем месте бежал. Прямо сейчас. Пока не поздно.

– Куда бежать? – спокойно спросил Ветров, жуя хлеб.

– Куда глаза глядят! В город! К маврам! Куда угодно, лишь бы от отца-ризничего подальше!

Ветров посмотрел на него.

– А ты не боишься, что меня поймают и тогда уже точно выпорют? За побег.

Красномордый замялся.

– Ну… может, и не поймают. Ты ж умный, Диего. Ты всегда умный был. Книжки читаешь, латынь знаешь. Придумаешь что-нибудь.

Книжки читаешь, латынь знаешь. Значит, парень был грамотный. Умный. Возможно, именно это и привлекло внимание отца-ризничего.

– Не побегу, – сказал Ветров, доедая похлебку. – Пойду и поговорю. Посмотрим, что ему нужно.

Красномордый перекрестился.

– Ну, как знаешь. Я за тебя свечку поставлю.

Ветров усмехнулся. Свечку. В его мире свечки ставили в церкви за здравие, и он никогда в это не верил. А сейчас, глядя на этого перепуганного парня, на серые стены монастыря, на распятие над входом в церковь, он вдруг подумал: А может, и правда поставить? Кто его знает, как оно там работает.

Он встал, поставил пустую миску в общую кучу и пошел к церкви.

Ризница находилась сбоку от алтаря, в небольшом помещении без окон, освещенном свечами. Дверь была приоткрыта. Ветров постучал, как учили в армии – четко, три раза.

– Войди.

Он вошел.

Отец-ризничий стоял у высокого шкафа, заставленного книгами. Настоящими книгами – в кожаных переплетах, с металлическими застежками, с пожелтевшими страницами. На столе лежали свитки пергамента, какие-то бумаги, гусиные перья и чернильница.

Монах обернулся.

– Закрой дверь, – сказал он. – Садись.

Ветров закрыл дверь. Сесть было не на что – в ризнице стоял только один стул, у стола, и на нем уже сидел отец-ризничий. Ветров остался стоять.

– Ты вчера был в библиотеке, – сказал монах. Это был не вопрос. – После ужина. Зачем?

Ветров напрягся. Вчера. Этот парень был вчера в библиотеке. После ужина. А потом его затащили в сарай Перес с Гонсало. Что он там делал?

– Я… – начал Ветров, но монах перебил.

– Не лги. Я знаю, что ты был. Я видел тебя. Ты взял книгу. Какую?

Ветров лихорадочно соображал. Если этот парень был грамотный и умный, он мог брать книги. Мог читать то, что не положено. Мог заинтересоваться чем-то опасным.

– Я взял… – он сделал паузу, пытаясь угадать, – книгу по церковному праву. Меня интересовали каноны.

Монах прищурился. Уголки губ дрогнули в усмешке.

– Церковное право, говоришь? Каноны? С каких это пор послушников интересуют каноны?

– Я готовлюсь к постригу, – ровно ответил Ветров. – Хочу понимать, во что верю.

Пауза затянулась. Монах смотрел на него немигающим взглядом. Ветров стоял спокойно, не отводя глаз, но и не наглея.

– Ты врешь, – сказал монах. – Но врешь хорошо. Интересно.

Он встал, подошел к Ветрову вплотную. От него пахло ладаном, воском и еще чем-то горьким, лекарственным.

– Ты взял не каноны. Ты взял процессуалы. Ты взял книгу о том, как проводить дознание. Зачем послушнику книга о дознании, Диего?

Ветров молчал. Внутри него, под маской смиренного юноши, Ветров-полковник лихорадочно просчитывал варианты. Этот монах – не просто ризничий. Он кто-то еще. Кто-то, кто связан с инквизицией. Кто-то, кто ищет себе помощников. Или проверяет всех подряд.

– Я хочу понимать, как отличить истину от лжи, – сказал Ветров. – Вокруг столько обмана. Люди говорят одно, делают другое. Я хочу научиться видеть правду.

Монах смотрел на него долго, очень долго. Потом вдруг усмехнулся – криво, одними губами.

– Видеть правду, – повторил он. – Ты знаешь, сын мой, что за такое желание в старые времена сжигали на костре? Потому что видеть правду – это удел Господа. Человеку же положено верить.

– Я и верю, – тихо сказал Ветров. – Но вера без понимания – слепа.

Монах хмыкнул.

– Ты опасный мальчик, Диего. Слишком умный для своего положения. Слишком любопытный. Такие долго не живут – или в тюрьме, или на костре.

Он отошел к столу, взял какую-то бумагу, посмотрел на нее.

– Но мне как раз нужен умный мальчик. Грамотный. Тот, кто умеет читать и писать. И при этом не боится задавать вопросы.

Он повернулся.

– Будешь моим писцом. Будешь приходить сюда каждый вечер после службы и переписывать бумаги. За это – освобождение от части работ и дополнительная порция хлеба. Согласен?

Ветров смотрел на него и видел: это ловушка. Но другого пути у него нет.

– Согласен, отец.

– Хорошо. Тогда иди. И помни: если ты кому-нибудь расскажешь о том, что увидишь здесь, – монах улыбнулся, и улыбка была страшнее любого угрожающего жеста, – я лично прослежу, чтобы твоя любознательность была удовлетворена. В полной мере.

Ветров кивнул и вышел.

За дверью он выдохнул. Красномордый ждал его в церкви, у входа, бледный как смерть.

– Ну что? – выдохнул он. – Жив? Не бил?

– Нет, – сказал Ветров. – Не бил. Работу предложил.

Красномордый вытаращил глаза.

– Работу? Какую?

– Писцом.

Красномордый перекрестился снова, на этот раз с каким-то облегчением.