Вернулся я на родину

Ивкин снял кепку и повесил на ржавый шар кроватной спинки.

– Ну, вот я и у вас, – со вздохом проговорил он. – А завтра потопаю дальше.

– Завтра… – согласно и раздумчиво отозвался Остап. – Ты извини, милый, за беспорядок, – и он обвел вокруг рукой, – делается нарочно. Чистота мне не с руки. Будет чисто – немцам может понравиться, поселят караул или пост. Скажу больше: клопов завел. Специально за ними в деревню ходил и в коробке принес. Полный коробок. И подавил где попало на стенках, чтобы в глаза бросалось. А по правде-то, у меня ни одного не было.

Ивкин рассмеялся. Ему захотелось поговорить со стариком, узнать, почему он одинок в своей будке, есть ли у него семья, но посчитал расспросы неуместными.

– Что ж, спать, что ли, будем стелиться? Сейчас приготовлю. У меня ведь и чистое найдется. Это сверху набросано старье, чтобы какой фриц не улегся. Да звать-то тебя как? – спросил Остап, достав откуда-то свежую простыню.

– Константином, – откликнулся Ивкин, не добавляя фамилии, и остался благодарен деду за то, что он этим ограничился.

– Вот, Костюшка, ложись, тебе отдохнуть как раз.

– А далеко до города? – спросил Ивкин.

– Поездом часа полтора, а пешим…

– Ну, папаша, на такое расстояние сейчас пешим не ходят.

– Это верно, опасно. Спи. Завтра решим, как добраться. Найдутся люди, подвезут.

– Даже так?

– А почему бы и нет? Позвоню. Сообщу. В город, стало быть. Скажу, приблудился какой-то Кузьмин. От партизан скрывается. Ответят, как с тобой быть. Может, приедут, может, вызовут.

То, что дед Остап назвал его новую фамилию, не показалось Ивкину странным: значит, все подготовлено.

– А как же? – продолжал дед. – Все сделаем. Приказ – закон.

Сбросив пальто и пиджак, Ивкин сел на кровать и стал раздеваться.

– Я на лавке бы, а вы здесь, – сказал он.

– Ну нет! Ты гость, – возразил Остап. – Тебе обязательно надо на перинке. Завтра-то, может, в гестапо на цементном полу уложат. Успеешь поваляться на твердом.

– И такое возможно, – крякнул Ивкин, чувствуя, что быстро ему не заснуть.

Долго еще велся у них негромкий разговор, то прерываясь, то возобновляясь. Обдумывали, обговаривали. Все выглядело естественно, нормально. У полиции и гестапо не должно возникнуть никаких сомнений, что перед ними Кузьмин из Столбцов, оставшийся в живых после недавнего крушения и избежавший мести партизан.

Наконец перед рассветом дед Остап повернулся лицом к стенке и мгновенно захрапел. Ивкин же все лежал с открытыми глазами, пытаясь представить себе городок, в который прибудет завтра, и то, как впервые увидит полицейских и свастику на рукавах у гестаповцев… По городу маршируют колонны войск с танками, артиллерией. Надо будет узнавать точно, куда идут войска, откуда… Он станет свидетелем арестов, облав, расстрелов, грабежей, кровавого жестокого режима оккупантов. Он, Кузьмин, подчинится ему, но против него же поведет скрытую, неравную борьбу… У него найдутся хорошие помощники… Найдутся… Но откуда их взять? Как обосноваться в городке? С чего начать, где жить и работать?

Ответы не приходили. Их должна подсказать сама жизнь, говорил ему Михайлов.

Ивкин представил его размеренную поступь, его спокойный взгляд.

Глава 3

Ровно через неделю после того, как в районе тридцатого километра партизанами был пущен под откос эшелон, в три часа пополудни у перрона вокзала остановился товарный поезд, следовавший с востока. С площадки вагона спрыгнул мужчина, одетый в черное драповое, изрядно поношенное пальто. Серая кепка с масляными пятнами на козырьке низко нахлобучена на лоб. Ему можно было дать не больше тридцати, несмотря на усталый вид. Небритое лицо и покрасневшие от бессонницы глаза придавали взгляду суровость и затаенную сосредоточенность. Он кивнул в знак благодарности машинисту, подумав: «Свой, раз Остап подморгнул ему», и, минуя здание вокзала, направился прямо в город, заметив на ходу, что название станции снято.

Перрон был пуст. Лишь дежурный по станции стоял возле паровоза, переговариваясь с машинистом, да трое солдат перекатывали через железнодорожное полотно железную бочку с бензином. Ни одного полицейского! И это хорошо. Ему особенно не хотелось встретиться с ними, хотя внутренне он был готов к такой встрече, считая ее неизбежной, и успокаивал себя: часом раньше, часом позже – все равно ее не миновать!

Это был Ивкин. Он вышел на привокзальную площадь, ничем не выдавая, что впервые вступает на нее. Да и все вокруг было как бы уже знакомо. Знаком трехэтажный дом с небольшим магазинчиком «Люкс» и рестораном «Отрада» в полуподвале. Знаком сквер с постаментом из-под снятого памятника. Знакомо белое здание бывшего Дворца пионеров, примыкающее к красному двухэтажному дому железнодорожников.

За ними должна была находиться гостиница и снова ресторан, а напротив улочка под названием Тихая, на которой будет особняк бывшего краеведческого музея, занятый теперь под гестапо. Молодец этот дед, толково рассказал где что и как! Даже про хромую козу говорил, которая жрет расклеенные на заборах приказы городских властей. Вот и сейчас, стуча копытцами по круглой фанерной тумбе для афиш, она преспокойно тянулась к какой-то свежевывешенной бумаге.

Ивкин повернул к гостинице. Пешеходов было мало, и все они озабоченно и настороженно куда-то спешили по своим делам, но Ивкину казалось, будто каждый из них исподлобья следит за ним, каждый знает, кто он и зачем явился сюда. Становилось не по себе. Ивкин гнал прочь назойливые мысли, а они навязчиво и тягуче снова лезли ему в голову.

Легкий озноб не покидал его.

Миновав площадь, он очутился на одной из улиц и смешался с пешеходами, которых здесь оказалось значительно больше, чем у вокзала, заметил, что названия улиц и указатели дорог на немецком языке, и про себя выругался: «Надолго решили обосноваться, сволочи!»

По улице торопливо пробегали запыленные легковые автомашины самых невероятных цветов, сновали велосипедисты и мотоциклисты, проходили, чеканя шаг кованым сапогом, патрульные с автоматами на груди.

Вдруг послышался лязг гусениц и заставил Ивкина приостановиться. В сторону вокзала грохочущим потоком прошли танки и тягачи с пушками. На транспортерах плотными рядами сидели солдаты. Безразличные взгляды их выражали лишь одно: им все едино, куда и зачем их везут… На бортах машин броско выделялись изображения зверей, хищных птиц, разных форм кресты, номера и просто геометрические фигуры.

Ивкин определил, что прошли подразделения мотопехотного полка, а за ними – артиллерийский дивизион и танковый батальон. Следовательно, где-то здесь дивизия. Вот и данные! Но данные эти пока не смогут быть переданы, хотя, может быть, кто-нибудь другой их уже передает…

Ему надо было дойти до особняка, что против гостиницы. При мысли о нем сердце тоскливо заныло. Ивкин никак не мог представить, с чего начнет, что скажет, и все еще полагал, что его обязательно задержат на улице и проверят документы.

«Штильштрассе, – прочитал он на чугунной ограде особняка и тут же перевел: – Тихая».

За оградой высились старые осины со множеством грачиных гнезд. Земля под деревьями и асфальтированная дорожка были заляпаны пометом. Грачи хлопотали над гнездами и пронзительно кричали.

Это был обычный особняк старого, дореволюционного типа с массивным парадным подъездом. Окна его оказались занавешены кремовыми волнистыми шторами, и ни вывески, ни надписи на двери не было. Она была плотно закрыта, и около нее стоял, опершись спиной о косяк проема и заложив руки за спину, полицейский. «Кто?.. Русский? Немец?»

Ивкин решительно шагнул, занес ногу на ступеньку, вторую – и очутился лицом к лицу с полицейским.

– Куда? – грубо спросил тот по-русски, преграждая путь и отводя руку Ивкина от дверной скобы.

– Туда! – тем же тоном ответил Ивкин и сделал шаг вперед.

«Вот он, враг, рядом с тобой, но ты пока не можешь его уничтожить. Так смотри же, запоминай его, чтобы не упустить».

Так впервые Ивкин увидел предателя на расстоянии вытянутой руки.

– Куда «туда»? – зло переспросил полицейский. – Вызывали, что ли?

– Вызывали, – спокойно ответил Ивкин и, толкнув дверь ногой, очутился в слабо освещенном коридоре, где после дневного света не сразу смог разобраться, куда идти дальше.

В открытую дверь одной из комнат он увидел деревянный барьер, а за ним – полицейских, громко разговаривавших на русском и немецком языках. В комнате на стене висела доска с наклеенными бумагами, очевидно распоряжениями, приказами, – старая, в рамке, служившая раньше для стенгазеты.

На миг он все же усомнился в целесообразности своего прихода. Может, лучше бы не заходить, а так – потеряться в городке и как-нибудь прижиться. Но нет. Его же здесь ждут. Ведь звонил же Остап…

Ивкин приблизился к барьеру. Один из сидевших нехотя поднял голову и, взглянув на него мутными глазами, недовольно произнес:

– Ты к кому?

– Я… я, – начал было Ивкин нарочито робко. – Мне бы повидать начальника. – И как только мог подобострастней посмотрел на остальных полицейских.

Они не обращали внимания.

– Ты что – в первый раз?

– Да, впервые.

– Садись и жди. Сейчас доложу, – сказал полицейский. Надев фуражку, он вдруг спросил:

– Да. А кто ты?

– Кузьмин Константин Петрович, из Столбцов.

– Из Столбцов? – переспросил полицейский.

– Из Столбцов, – повторил Ивкин и присел на скамейку у стены. – Обо мне уже звонили в железнодорожную полицию.

– Так и шел бы в железнодорожную. Зачем сюда?

– Дело важное.

– Ну ладно, – кивнул полицейский и удалился.

Окна выходили во двор. Решетки на них соседствовали с кремовыми занавесками. Что находилось во дворе – не было видно. Стены, когда-то белые, сейчас посерели от пыли и табачного дыма. В простенке висел портрет Гитлера, облаченного в военный мундир.

– Иди.

– Куда?.. – вздрогнул Ивкин.

– Как куда? Куда пришел, туда и иди. Вторая дверь налево к гауптштурмфюреру Эрнсту Фишеру.

Небольшой кабинет удивил Ивкина тишиной и прохладой. Солнечные лучи пробивались сквозь шторы, освещая угол полированного стола, за которым сидел человек в форме эсэсовского офицера. Вот он какой, этот Фишер! Но большая часть комнаты оставалась затемненной. Стол стоял в глубине, а около него два обитые клеенкой мягких кресла. У стены шкаф и несколько простых стульев. Темно-зеленая ковровая дорожка вела к столу и была довольно-таки исшаркана, особенно у двери и стола, вероятно, от частых поворотов помощников Фишера, являвшихся сюда на доклад.

Фишер просматривал бумаги, будто не замечая вошедшего, хотя на стук ответил сразу: ждал, чтобы вошедший обратился к нему. Но Ивкин остановился в двух шагах от стола и молчал. Наконец Фишер поднял голову и с деланной улыбкой спросил по-немецки:

– Чем могу служить?

– Як вам, герр гауптштурмфюрер, – сделав еще шаг, ответил Ивкин, желая угадать, какое впечатление произвело его знание немецкого языка на гауптштурмфюрера, и полагая, что тот пригласит сесть.

Но этого не произошло.

Тогда Ивкин сказал, кто он, как попал в городок и что просит у герра гауптштурмфюрера.

* * *

…Ивкин повернулся и застонал от нестерпимой боли во всем теле, и первое, что пронеслось у него в мыслях, было: «Неужели догадались? Неужели с первого же шага все пропало?.. Зачем я пошел? Надо бы найти пристанище – устроиться с жильем и работой без их помощи!»

Превозмогая боль, он пошевелил руками, ощупал ноги и, приподнявшись на локоть, осмотрелся вокруг. Лежал он на сбитом из горбылей щите. Узенький лучик света из крошечного оконца упирался в бетонную сырую стену. По всей видимости, это был подвал.

Ивкин облизнул губы и почувствовал соленый привкус крови. «А все-таки жив, жив!» – прошептал он и сомкнул веки. Мысли теснились в голове. Он вспоминал, как внезапно, видно, после того как Фишер нажал кнопку, в кабинет ввалились полицейские, схватили за руки и начали их выкручивать. Суставы хрустнули, он закричал, рванулся, освободился и выпрямился, но один за другим получил сильные удары в грудь и висок.

Потом били ногами в пах и он потерял сознание.

«Что же произошло? Почему гестаповец, просмотрев документы, не отобрал, а возвратил? Ну конечно же возвратил. Вот они, в кармане! Но, возвратив, приказал избить. Почему? Ах да! – вспомнил Ивкин. – Он рассвирепел из-за Швальбе. Кричал, что Кузьмина расстрелять мало, если тот спасал собственную шкуру, вместо того чтобы защищать своего шефа! Швальбе в госпитале, он – полчеловека. И все – Столбцы, Столбцы и такие вот Кузьмины! Вот, стало быть, в чем дело, за что били! И значит, Швальбе в момент налета партизан находился в Столбцах, но остался в живых».

Ивкин просидел в подвале ровно двое суток. Повторного вызова к Фишеру не последовало. Лишь дважды за это время открывалась массивная дубовая дверь, и надзиратель молча выводил его в глухой двор, огороженный высокой кирпичной стеной, по гребню которой спиралью вилась колючая проволока.

Его освободили под вечер, и так, будто и не избивали, не волокли в подвал, не сажали в камеру. Пришел надзиратель и отвел его в ту самую комнату, в которой он уже был перед тем, как попасть на прием к Фишеру. И тот же полицейский, лениво скользнув взглядом, протянул ему две уже заготовленные бумажки. Одна была направлением на работу и адресовалась шефу авторемонтного завода герру Хансону, а вторая – простой запиской в какое-то общежитие.

– Сперва иди в общежитие. Это здесь рядом, – только и проговорил полицейский. – Скажешь, от герра Нагеля, понял?.. Да сполосни фотографию. А вообще, радуйся, все в порядке, и Столбцы, и Минск запрашивали. Здорово же ты шлюху!.. Таких надо чем попало. Топором так топором!

Ивкин хотел было узнать, а как насчет часов, они у него сняты, но посчитал за лучшее промолчать.

День был пасмурный, серый, но радостный для Ивкина: он освобожден, ему поверили – он Кузьмин!

Оглянувшись на особняк, в котором столько испытал, он до боли в суставах сжал в карманах кулаки – снова представил звериные лица молодчиков гестапо. Все тело ломило. Ивкин шел медленно. И все-таки чувство удачи не покидало его. То, чего он так страшился по прибытии в городок, кажется, миновало, в кармане – направление на работу и в общежитие. Он брел по улице, движимый только одним: поскорей добраться до койки, грохнуться на нее и уснуть. Он выстоял! Ему поверили! А что ожидает впереди – будет видно. Неожиданностей еще хватит.