Вернулся я на родину

«Да ведь это воронки с водой!» – догадался Ивкин.

Часа через два самолет уже летел над местами недавних тяжелых и кровопролитных боев. Участок принадлежал 3-му Белорусскому фронту, и Ивкин знал, что фронту этому в недалеком будущем предстоит перейти в наступление и пройти через тот самый городок, где ему приказано приземлиться и где он отныне должен будет находиться. Он мысленно прикинул, что если фронт перейдет в наступление через месяц или два, то его выход к своим может осуществиться не ранее как через полгода. Полгода – срок невелик, но в тылу у врага он покажется очень большим и томительным.

И снова волнение охватило Ивкина. Рисовались картины жизни в далеком белорусском городке среди незнакомых людей.

На нем было потрепанное, без пуговиц, с засаленным воротником черное суконное пальто и темно-серая кепка блином. На ногах – коричневые полуботинки, жмущие в подъеме. Под ногтями пальцев темнели полудужья набившейся грязи, а цвет рук свидетельствовал, что их хозяин имеет дело с металлом и маслами, человек он рабочий – слесарь, токарь или шофер. Четырех-пяти дней оказалось достаточно, чтобы натрудить их как следует. И ничего не поделаешь, пришлось научиться курить.

Ивкин усмехнулся тому, как не похож он на советского разведчика, забрасываемого в тыл врага с картой, компасом, рацией, пистолетом, а то и двумя, с запасом шоколада, деньгами и прочим. Ничего, никакого багажа при нем не было. В кармане лежали лишь документы человека, уже несуществующего в живых, да пачка немецких сигарет.

А между тем совсем стемнело. Лишь впереди ярко обозначалась светлая полоса западной части горизонта. Значит, самолет поворачивал на запад.

Ивкин встал, но тяжелый парашют заставил его снова сесть. Он посмотрел вниз. Земли не было видно. Еле заметно мерцали какие-то огоньки. Монотонный гул моторов и чувство одиночества действовали угнетающе. Экипаж самолета, казалось, не интересовался им и молча продолжал делать свое дело, должно быть считая пассажира лицом значительным, если его провожали несколько человек во главе с полковником. А может быть, летчики уже не раз забрасывали в тыл врага наших людей и были хорошо проинструктированы, как вести себя с ними. Они не спросили ни имени, ни фамилии, не поинтересовались, куда и зачем он летит через линию фронта, и, наверно, помнили только об одном: когда надо будет подать ему команду «Пошел!»

Он снова, в какой уж раз, мысленно представил себя в роли разведчика, о которой никогда раньше не задумывался и не мечтал. Да и можно ли было ему еще несколько месяцев назад предположить, что вдруг окажется в партизанском крае, а затем и в самом логове врага. И главное, не будет совершать ни диверсий, ни нападений, не будет скрывать рацию где-нибудь в лесу под корягой, а станет представлять из себя простого жителя, смирившегося с оккупацией и состоящего на службе у местных оккупационных властей.

Все это казалось невероятным.

Но сейчас его тревожило другое. Он, по существу, не знал, с чего предстоит ему начать в том городе, куда направлен. Этого никто не мог точно подсказать.

– Рецептов на все случаи жизни не изобретешь, – слышался ему голос Михайлова. – Что сегодня хорошо и уже испробовано, завтра – старо, известно врагу и никуда не годится. Конкретная обстановка, ее изучение на месте – это и будет основой, это и будет условием для работы.

Перед ним ясно вырисовывалась лишь общая задача и первые шаги на временно оккупированной фашистами территории, но пути выполнения этой задачи оставались неизвестными, неведомыми. Над ними придется много думать уже там, на месте.

Прежде всего, потребуется выработать линию поведения. Нужна ли плановость? Конечно. Но она должна быть специфической. То, что предстоит ему делать, трудно обусловить рамками времени. Надо будет действовать так, чтобы к намеченной цели подойти осторожно, но уверенно, устремлено и каждый день получать какую-то долю, может быть, крупицу того большого, целого, к которому стремишься…

Под легкое подрагивание самолета и монотонный гул моторов Ивкин через крохотное оконце пытался рассмотреть землю, но видел только темную бездну ночи, скользившие вдали лучи прожекторов и мелькавшие частые и беспорядочные, быстро гаснувшие вспышки разрывов зенитной артиллерии. «Вот какое мое новое боевое крещение, – усмехнулся он. – Частое мерцание – это, наверно, зенитные пулеметы, а то, что пореже, – пушки…»

Его наблюдения прервались. Открылась дверь, которая вела в кабину летчиков, и из нее вышли двое.

– Не замерзли, товарищ? Спите?

– Нет, – ответил Ивкин. – А что, подлетаем? – с волнением спросил он и не узнал собственного голоса. – Садиться будем или?..

– Пока не известно, – ответил тот, кто спрашивал. – Прикройте окно – свет зажжем.

В потолке вспыхнула небольшая лампочка. Говоривший поправил занавески и, подойдя к ящикам и мешкам, осмотрел их. Так он проделал со всем грузом, должно быть подготавливая его к сбросу с принудительным раскрытием парашюта. Тем временем второй возился у двери, откручивая и откидывая рукоятки, и за кольца стал цеплять груз на металлические тросики, соединенные с тросом большего сечения, натянутом вдоль фюзеляжа самолета. Так он поступил со всем грузом.

«Может, и меня сейчас, – мелькнуло у Ивкина. – Прыгать. Не повезло!» Но он старался не выказать беспокойства.

– Что это вы делаете? – все же спросил он.

– Да вот, готовим. Наверно, бросать придется, – последовал ответ.

– Бросать?! Что, нет сигналов?

– Сигналы-то есть, да что-то не нравятся нам, – посмеиваясь, проговорил возившийся у дверей. – Вот неделю летаем и сесть не можем… Сволочь этот фриц! – кивнул он в. сторону земли.

Неожиданно раздался гудок. Ивкин вздрогнул.

– Сидите, – тронув его за плечо, сказал цеплявший груз. – Еще рано.

Он говорил так спокойно, будто перед ним был не человек, а тоже груз и для них не составит труда вслед за каким-либо мешком толкнуть и его.

– Что за гудок? – спросил Ивкин.

– Это сигнал «Приготовиться».

– Приготовиться? – переспросил Ивкин, сглотнув комок в горле, и, поправив кепку, взялся за кольцо парашюта. Нервы его были напряжены. «Значит, ноги вместе… прыгаю… раз, два, три… дергаю кольцо… развертываюсь по ветру. Ноги вместе… слегка поджать при соприкосновении с землей… падать на бок… Да что я, не прыгал, что ли!»

– Эй, товарищ, не держитесь за кольцо! Парашют распустите в самолете, тогда и прыгнуть не придется. – И после паузы летчик добавил: – Потом не докажешь, как произошло – случайно или умышленно. Это как самострел на фронте будет рассматриваться.

Рука Пекина разжалась. Он положил ее на колено. Ладони были влажны от пота.

«Скорей бы!..»

Вот самолет клюнул, и почти одновременно раздалось два коротких гудка. Зажглась зеленая лампочка, и снова раздался протяжный сигнал. Ох это протяжное гудение!.. Пекину хотелось вскочить и заглушить его. Дверца самолета распахнулась. Стоявший возле груза рванул какую-то ручку, что-то щелкнуло, груз освобождался от крепления и полз к дверце. Вот его развернули, толкнули, и он как-то нехотя перевалил через порог и скрылся в темноте. Тросик резко натянулся – раздался щелчок – и ослаб, загнувшись спиралью.

Один из летчиков посчитал тросики, осмотрел их, сказал: «Все в порядке» и ушел обратно в кабину. Второй, захлопнув дверцу, последовал за ним.

– А я? – сдавленно проговорил было им вслед Ивкин, но летчики, должно быть, не расслышали его – ответа не последовало.

Лампочка погасла. Ивкин снова очутился в темноте. Нащупав занавеску, отдернул ее, посмотрел в окно. Снаружи было светлее. Самолет делал крен и, казалось, шел вверх, как вдруг внизу показались огни. То были костры. Три в ряд и по одному по бокам. Но и они остались позади, когда опять открылась дверь и вышли все те же двое.

– Вот теперь твоя очередь, дорогой товарищ, – сказал недавно предупреждавший Ивкина не держаться за кольцо парашюта. – А то спешил! Всему свое время.

Летчик осмотрел его со всех сторон, потрогал крепление парашюта, нахлобучил до ушей кепку, дружески похлопал по плечу и уже весело продолжал:

– Видать, новичок в этих делах? Ничего! Без привычки трудновато, а привыкнешь – ничего… Некоторые уже по несколько раз окунулись. Туда… – и он кивком показал на дверцу.

– Вам хорошо, у вас почва под ногами, а у меня ее скоро не будет…

– Не бойся, у нас такая же почва, как и у тебя. Даже твоя лучше. Сейчас прыгнешь – и дома… А нам обратно топать… Понял? – многозначительно сказал разговорчивый.

Прогудели два коротких сигнала.

– Ну, готовься, браток. Не забудь считать до трех и дергай. Помни – не раньше! Не то хвостом зацепим, и тогда поминай как звали. А приземляться будешь, смотри, ноги – вместе. Вот так. – Теперь уже показал помалкивавший. – Как только почувствуешь землю – сразу на бок и гаси парашют, чтобы не таскал, а то утянет, обдерет обо что попало – мама родная не признает. Инструктировали, наверно, прыгал…

Самолет накренился. Ивкин нетвердо шагнул к дверце.

«Прыгну сам. Не допущу, чтобы столкнули. Смеяться будут. Михайлову скажут: сдрейфил ваш лазутчик, сбросили вроде тюка… Нет, только сам!»

Раздался сигнал, вспыхнула зеленая лампочка.

И вот перед Ивкиным разверзлась зияющая черная бездна. Рука его сама по себе судорожно схватилась за вытяжное кольцо:

– Счастливо, товарищ! – сказали одновременно оба и слегка подтолкнули.

«Прощайте, друзья», – хотел ответить Ивкин, но тугой поток воздуха плеснул в лицо, не дав заговорить. Он задохнулся, сжал челюсти, начал считать: раз… два… и сильно рванул за кольцо.

Послышался шелест, затем сильный толчок приостановил стремительное падение – он повис, открыл глаза и только сейчас заметил, что прыгал с закрытыми.

– Ну, кажется, все в порядке, – довольно пробормотал он, ощутив легкость и даже невесомость своего тела. Странно, но ему захотелось запеть, засвистеть, закричать.

А внизу все так же горели пять костров, разливая тусклый свет. Тишина была такой плотной, будто кто-то сильно сдавливал уши. Ивкин уже не слышал гула самолета, ушедшего на восток, и думал о том, что летчики сегодня же позвонят Михайлову. «Все в порядке, товарищ полковник, – скажут, – сбросили». Что-то он им ответит? Наверное: «Молодцы, спасибо за службу!»

В темноте стали слабо различаться контуры леса, еле вырисовывающиеся острыми зубцами на фоне ночного неба. Всматриваясь вниз, где в тусклом отсвете костров метались тени, Ивкин готовился к приземлению.

Внизу кто-то суетился, сбивая пламя. Искры разлеталась в стороны. Земля, лес, тени, костры приближались быстро. Ивкин ждал толчка о землю. Все его внимание было приковано к ногам и земле, набегавшей на него. Он помнил, что приземление должно быть правильным, иначе – перелом ног, а тогда уж не до работы.

Он предполагал еще, что его приземление встретит чуть ли не целая рота партизан, а оказалось, встретил-то всего только один молодой вихрастый парень.

– Вот и пришли, – сказал парень, останавливаясь в густых зарослях кустарника, окаймлявшего поляну с редкими березками посередине. – Вам вон туда, – указал он в направлении рощи. – За ней «железка», а потом уж и сами знаете…

– Спасибо, – поблагодарил Ивкин, рассматривая провожатого, в поношенном военном бушлате и кирзовых сапогах.

На нем, хоть была уже весна, лихо, набекрень, сидела шапка-ушанка, из-под которой выбивались непослушные рыжеватые кудри. На груди висел автомат, у пояса подстегнуты две гранаты. И парень с таким же любопытством рассматривал Ивкина, по-видимому зная, куда и зачем тот прибыл. Его взгляд был добрым и сочувствующим, желающим удачи.

– Ну, прощай, друг, передавай привет своим. Бывай!.. – подал ему руку Ивкин и кивнул в сторону леса, из которого они только что вышли. – Может, и свидимся когда.

Больше они не сказали друг другу ни слова.

Глаза парня заблестели. Он несколько раз пожелал счастливого пути и скрылся в кустарнике.

Ивкин остался один. Прежде чем сделать шаг, он бросил взгляд на заросли, куда нырнул вихрастый, осмотрел поляну.

Впереди росли березы и еще какие-то деревья. Справа торчали кочки болота, слева чернел след проехавшей, должно быть, еще осенью телеги и валялись сучья. Пожухлая прошлогодняя трава шелестела под ногами. Позади тревожно шумел старый большой лес, казавшийся пустынным и загадочным.

Что знал Ивкин о тех, кто этой ночью выслал своего товарища, чтобы встретить его и указать дорогу? То, что они – его большие друзья?

Да, пожалуй, только это.

Он не знал ни имен их, ни фамилий. Парень уклончиво назвался Иваном, но чувствовалось, что это вовсе не его имя.

А сколько бы можно сказать им! Сказать, как надеялся на них, когда несколько часов назад садился в самолет. Сказать, как давно восхищался ими, их борьбой, в которой они* не задумываясь, отдают свои жизни.

Впрочем, зачем бы это все говорить, они и так прекрасно знают, как трудна их борьба в тылах у противника. Известны им и песни, которые сложил о них народ. Все знают. И то, что они – гордость непокоренного народа, смелы, решительны, беспощадны, как сама кара народная, к предателям.

Скорее всего, они бы сказали ему: задумайся о себе, друг, ведь и ты не просто боец. Подумай-ка, тебя ждут трудности, может быть, большие, чем нас. Ты – разведчик. Тебе все время держаться скрытно. Это мы держимся все вместе, а ты будешь один среди врагов. Совсем один! Будешь находиться рядом с фашистскими офицерами, полицейскими, изменниками. Будешь разговаривать с ними, улыбаться им, пожимать им руки.

Но к открытым действиям против них ты не перейдешь. Не имеешь права. И тебе будет трудно, очень трудно. Живя среди врагов, ты окажешься свидетелем их зверств, горя и страданий народа, а не сможешь мстить немедленно и в открытую, ибо обязан помнить: разведчик! – задача твоя особая, и лишь в самом крайнем случае, когда не останется выхода, можешь воспользоваться оружием. Так что вот, брат Ивкин, оружие свое, если оно у тебя имеется, ты припрячь, оно тебе ни к чему, врагов много ты не настреляешь, оставь это дело нам и живи себе в городке, работай там, как тебя учили, мы тебя не знаем, а ты нас! И прости, товарищ, за то, что не погостил ты среди нас в нашем лесу.

Выбравшись из кустарника, Ивкин обошел небольшой бугор, на который хотел было уже подняться, чтобы пошире взглянуть на местность, но не сделал этого из предосторожности. Кто знает, возможно, враг уже давно подстерегает его. Светало.

Слегка пригнувшись, Ивкин перебегал от куста к кусту. Впереди открылась равнинка. Он подумал, что пересечь ее можно будет только с наступлением сумерек, затем незаметно добраться до видневшейся вдалеке рощицы, а там – и до будки железнодорожного обходчика. Шорох листьев, утренняя возня птиц в ветвях, щебет – все настораживало, и рука невольно тянулась в карман, хотя пистолета там не было.

Так и явится он в город, как есть, в кепчонке и этом потрепанном пальто без пуговиц – в том самом, которое недавно носил некто Константин Петрович Кузьмин, по профессии автомеханик, а по должности машинист железнодорожной водокачки станции Столбцы. Его документы лежат в нагрудном кармане.

Вот тогда надо будет держать ухо востро. Один-единственный необдуманный шаг, или жест, или нечаянно оброненное слово могут бесповоротно решить его судьбу. Разговор будет коротким…

Но нет, он не Ивкин больше, он – Кузьмин со станции Столбцы, а история его такова.

После взятия Гомеля осенью прошлого года он бежал и обосновался в Столбцах. Помог полицай Васюков, старый его приятель по работе в гомельском гестапо. В Столбцах работал машинистом на станционной водокачке и по заданию штурмбанфюрера Швальбе вошел в партизанское подполье и предал его. Он полагал уже, что это сошло ему с рук, но в одну из мартовских ночей, когда дежурил на водокачке, на станцию был совершен партизанский налет. Удалось скрыться, а Васюков погиб. Полтора месяца пришлось отсиживаться у одной молодайки, которую позднее убил топором, заподозрив, что она намерена выдать его партизанам.

Куда было податься? В Минск, чтобы явиться к штурмбанфюреру Швальбе, раз или два приезжавшему в Столбцы, но ни разу не вызывавшему к себе?

Ехать в Минск он посчитал неразумным.

Побоялся. Партизаны или подпольщики выследили бы.

Оставалось одно: перебраться дальше на запад, осесть в каком-нибудь небольшом населенном пункте или опять на станции и снова стать полезным германской армии.

Вот он и ехал в вагоне для немецких гражданских пассажиров, прицепленном в хвосте воинского эшелона, подорванного партизанами на тридцатом километре пять дней назад.

Такова его история. Ее-то он и должен рассказать, где следует, когда прибудет в городок. Документы Кузьмина при нем, и роль его, окончившего свою жизнь у стенки, надо сыграть отлично.

Что же во всей этой истории было правдой, а что вымыслом, который ни в чем не должен уступить самой правде?

Все происшедшее с Кузьминым до налета партизан на Столбцы и сам налет соответствовали действительности. Был и сам факт убийства топором какой-то женщины. А последующее придумано для разведчика, чтобы он мог войти в его облик, продолжить жизнь и деятельность предателя. Настоящий Кузьмин был схвачен партизанами при налете, и они переправили его на Большую землю. Это произошло в марте. Сейчас конец апреля. Таким образом, Ивкин больше месяца сживался с его документами, изучал их хозяина, входил в его облик, привыкал к манере держаться, говорить, ходить, смеяться и еще ко многому, что постепенно выяснилось в процессе изучения и допросов предателя нашими разведорганами.

«Скорее добирайся, Кузьмин, до железнодорожной будки!» – сказал себе Ивкин.

От удачной встречи с обходчиком зависел весь остальной путь до городка. Если все сложится благополучно и он доберется до будки незамеченным, то в городке будет не позднее завтрашнего дня. Но путь между местом приземления и будкой обходчика самый опасный. Не исключено, что возле железной дороги у гитлеровцев разбросаны засады.

Сидеть и ждать приближения вечера было томительно. «Скорей бы темнело», – торопил время Ивкин. Он все еще продолжал думать, почему партизан не побыл с ним, не поговорил, а лишь показал дорогу к будке и ушел. Видимо, так ему было приказано в целях конспирации: никто не должен был даже случайно увидеть парашютиста в обществе кого бы то ни было. Теперь он – Кузьмин, спасшийся после крушения, ищущий возможность доказать, что снова будет полезным немецким властям.

Долго тянулся день. Наконец солнце опустилось к горизонту. Его оранжевые лучи осветили верхушки деревьев, придали лесу и полям какую-то особенную, мирную, успокаивающую окраску. От берез, кустов, голых косогоров поползли тени, удлиняясь и чернея.

Кусты, в которых расположился Ивкин, надежно скрывали его. Он еще утром приметил длинную лощину, извивавшуюся к западу. Возможно, в лощине была вода – хотелось пить. На отлогах, обращенных к северу, еще сохранился снег. «Хорошее место для пастбища», – подумал Ивкин и вспомнил, как приходилось ему мальчишкой пасти в деревне коров. Пас он, как все, отбывая очередь: колхозники в тот год пасли по очереди. Вспомнил, как тоже, бывало, с нетерпением ждал захода солнца, чтобы погнать домой скот.

«А Михайлову, наверное, известно, что приземлился. Сообщено: „Прибыл к месту службы благополучно“».

Ивкин сидел, опершись спиной на корявый сук куста. От долгого нервного напряжения и дум клонило ко сну, но он опасался заснуть – холодны апрельские сумерки. А хотелось вздремнуть, дать голове отдых хоть на часок.

В полудреме как бы заново пережил свой прыжок – ощутил явственно и рывок парашюта, и плавный спуск. Потом перенесся домой – и перед ним всплыл образ матери.

Ивкин очнулся от какого-то внутреннего толчка. Вокруг было тихо, мертво. Он запрокинул, голову и взглянул на небо. Оно было чистым, звездным. Справа виднелся ковш Большой Медведицы, все такой же, каким он знал его в детстве, каким еще позавчера вечером видел над затемненной Москвой…

Часы показывали около десяти.

«Пора, Петрович, в путь», – сказал он себе, медленно поднялся и сделал шаг. Затем еще, еще и еще – и пошел по едва видимой тропке к лощине, которую облюбовал засветло. Останавливался, прислушивался.

Тихо. Лишь слышалось биение собственного сердца.

Вот и куст с двумя березками. От него он повернул чуть вправо. Ивкин никогда не ошибался и хорошо запоминал местность, где хоть раз приходилось побывать. А эту он изучал не менее двух часов. Однако незнакомый путь всегда кажется длинным. Оттого, может, что идущий только и думает – скоро ли он дойдет?

И Ивкину казалось, что идет он долго. Лощина должна была уже начаться, а ее все не было. Заблудиться же – значило пропасть, ведь неизвестно, куда бы он вышел и на кого набрел. Вокруг все было погружено в глубокий сон. Только он один двигался в вечерней мгле, вслушиваясь в шелест сухой прошлогодней травы под ногами.

Внизу блеснуло зеркальце воды. Из лощины тянуло сыростью, пахнущей талым снегом. Он остановился, присел и, почувствовав, что голоден, начал жадно есть сунутые ему в карман парнем-партизаном хлеб и вареное мясо. И хлеб, и мясо были сухими, но ароматными и удивительно вкусными. Ему показалось, что никогда в жизни он не едал ничего более аппетитного.

Роща встала перед ним, как только он перешел лощину. Верхушки деревьев отчетливо вырисовывались на фоне вызвездевшего вечернего неба. То была даже не роща, а неширокая лесополоса вдоль железнодорожной линии. Дальше минут пятнадцать ходьбы, как говорил партизан, и будет дорога, выходящая на переезд возле сторожки обходчика. На переезде мог быть немецкий патруль, хоть партизан уверял, что немцы патрулируют только на перегоне, где недавно произошло крушение.

Ивкин пошел крадучись от дерева к дереву и наконец очутился в какой-нибудь сотне шагов от будки путевого обходчика. Он быстро пересек железнодорожное полотно. Калитка, собранная из кольев, скрипнула, раздался собачий лай, заставивший его поспешно отступить. Ведь о собаке никто ему не говорил, может, он ошибся, не туда забрел? Нет, все как будто так, все – как было. обрисовано: будка, старый вяз, две копны сена, скворечник на шесте… Нет, все так. А вот о собаке, наверное, забыли.

Ивкин почмокал губами, но кобель, пошевелив кончиком носа и получив последнюю достоверную воздушную справку, что перед ним чужой, поднялся на дыбы, с еще большей яростью стал бросаться на изгородь, пока не послышался скрип открывающейся двери.

– Чего разбрехался! – проговорил вышедший из будки.

Голос был певучий, мягкий, но собака, вместо того чтобы замолчать, залаяла громче, приняв слова хозяина за поощрение.

– Кто там? – последовал окрик.

Ивкин приглушенно отозвался. Услышав незнакомый голос, собака снова с хрипом кинулась к калитке.

– Пошел вон! – нагнувшись и что-то подняв, замахнулся на нее будочник.

Пес на мгновение примолк. Ивкин приблизился к изгороди и очутился лицом к лицу с будочником, сразу убедившись, что это и есть дед Остап.

– Вот шел, шел и зашел, – сказал он слово в слово, как обязан был начать. – Нельзя ли переночевать?

– Куда путь-то держишь и откудова идешь, милый? – спросил Остап, и Ивкин удостоверился: это вопрос пароля.

– Из Столбцов. А вообще с востока.

– Та-ак, – протянул дед. – Стало быть, с востока? – И задумался. – А чего так поздно? Время-то на твоих сколько?

Ивкин вскинул руку с часами к глазам. Было около двенадцати.

– То-то, – сказал Остап. – Ну, проходи, коли так. Долго не шел, – уж тише добавил он. – Жду с самого вечера. Беспокоился…

Собака не лаяла, а шла рядом, помахивая хвостом и засматривая в лицо хозяина. Остап наклонился, ласково потрепал ее и приказал отправляться на место. Пес медленно поплелся в конуру у крыльца, косясь на незнакомца.

– Мне что-то ничего о собаке не говорили, – заметил Ивкин.

– Не знают. Ведь не ходят оттуда… – И Остап головой указал в сторону, откуда явился Ивкин. – Ну, милости прошу в хату. А собака в моем бобыльном хозяйстве большая необходимость. Как же без собаки-то? Сторож хороший, сигнальщик. Ее тут как-то немцы чуть не ухлопали, теперь за километр их чует.

– Заходят? – спросил Ивкин.

– Бывали часто. После крушения-то наехало невесть сколько. Допрашивали. Но дня три, как нету. А ночами совсем перестали. Ночами боятся, и поездов не пускают. А рассветет – поезд за поездом, поезд за поездом… Не успеваешь флажком отмахивать… Так, к примеру, и живу.

Вошли в будку. Остап чиркнул спичкой и зажег лампу-трехлинейку, висевшую над столом. Она закачалась, ее слабый свет вырвал из темноты и его самого, и скудную обстановку жилья.

Направо у входа была плита с двумя комфорками. Стол, заняв почти всю комнатушку, был заставлен грязной посудой, на нем валялись корки хлеба, рыбьи головы и кости. В алюминиевой миске с ополосками плавали окурки. Посреди стола чернел закопченный чугун, покрытый дощечкой. Табуретки вокруг стола стояли в беспорядке, створки самодельного шкафчика, вделанного в стену, распахнуты. На кровати было что-то накидано.