Пение железа

– Мама сегодня сама не своя, – тихо сказала она. Голос прозвучал глухо в обитом звукоизоляцией салоне. – Она говорила о стабильности. Что-то происходит, папа?

Отец на секунду замер. Его палец завис над экраном, а челюсть едва заметно напряглась. Это длилось лишь мгновение, но Анна успела поймать эту тень – ту самую трещину, о которой говорил Дамиан.

– Рынок лихорадит, – сухо ответил он, наконец взглянув на дочь. Его глаза были как две холодные пуговицы. – Поэтому этот союз так важен. Мы не просто женим детей, Анна. Мы строим крепость. А в крепости важна дисциплина. Понимаешь?

– Крепости строят, когда ждут осады, – парировала она.

Отец захлопнул чехол планшета. Звук был резким, как пощечина.

– Осада уже идет. Но тебе об этом думать не нужно. Твоя задача – улыбаться и вовремя сказать «да». Остальное – моя работа.

Лимузин притормозил на светофоре. За ними, на приличном расстоянии, шел черный внедорожник сопровождения. Дамиан вел машину ровно, держа дистанцию с пугающей точностью. Он не улыбался. Он просто смотрел, как белый зверь лимузина везет свою добычу к алтарю.

Анна откинулась на спинку сиденья. Бриллианты на шее казались ледяными пальцами, которые медленно сжимались. Крепость была почти достроена. Оставалось только замуровать в её стену последнюю живую деталь.

Машина тронулась, и черный внедорожник послушно последовал за ними, словно тень, которая ждет, когда погаснет свет.

***

Площадка для церемонии была выбрана в духе «Смирнов Групп» – стеклянный павильон, возведенный специально для этого дня на территории старинного заброшенного парка. Это был триумф технократии над природой. Прозрачный куб среди вековых, еще не полностью одевшихся в листву дубов.

Внутри павильона поддерживался искусственный климат. Пока снаружи майский ветер гнал по небу рваные облака и рассыпал пыльцу, здесь царила неподвижная, стерильная прохлада.

Когда лимузин остановился, двери распахнулись, и Анну обдало запахом дорогого парфюма и свежескошенной травы, которую специально привезли в рулонах, чтобы закрыть неидеальную землю парка.

Она вышла из машины. Солнце на мгновение пробилось сквозь облака, и её платье вспыхнуло ослепительной, болезненной белизной.

У входа в павильон она заметила Дамиана. Он стоял у одной из опор конструкции, в черном костюме, который делал его почти невидимым на фоне теней парка. В руках он держал рацию, но его взгляд был прикован не к периметру, а к ней.

В этом взгляде не было восхищения. Он смотрел на неё так, словно запоминал черты человека, которого больше не увидит. Или как смотрят на здание, в фундамент которого уже заложили динамит.

Музыка началась внезапно – тяжелые, торжественные звуки органа, усиленные акустикой стеклянного павильона. Гости, как по команде, поднялись со своих мест. Шелест сотен дорогих тканей слился в один сухой, зловещий звук, похожий на чешую огромной змеи.

Отец взял Анну под локоть. Его хватка была железной. Он не просто вел её – он фиксировал её, не давая ни малейшего шанса на неверный жест.

– Голову выше, Анна, – прошептал он, не меняя парадной улыбки. – На нас смотрят не люди. На нас смотрят деньги. Не подведи меня.

Они вышли на дорожку. Анна видела перед собой лишь бесконечный коридор из лиц. Они сливались в одну пеструю, размытую массу. Лица улыбались, кивали, оценивали стоимость её фаты и прозрачность камней на шее. Она чувствовала себя не невестой, а побежденным знаменем, которое проносят перед строем победителей.

Шаг. Еще один. Подол платья цеплялся за ворс ковра, словно сама земля пыталась удержать её, не пустить дальше.

Впереди, у стены из белых цветов, стоял Артем. В этом свете он казался почти белым – его кожа, его рубашка, его застывший взгляд. Он смотрел на Анну, но в его глазах не было триумфа. Только тихая покорность. Он ждал её как приговор, который нельзя обжаловать.

Анна мельком взглянула в сторону, на прозрачную стену павильона. Там, за тонким слоем стекла, бушевал настоящий май. Ветер гнул ветки старых дубов, срывая с них молодую зелень. Жизнь там была хаотичной, грязной и свободной.

И там, в тени самого старого дерева, она снова увидела Дамиана. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Между ними было всего несколько метров и одна невидимая преграда. На мгновение Анне показалось, что если она сейчас разобьет это стекло, она упадет прямо в его руки – холодные, пахнущие правдой. Но рука отца сжалась на её локте чуть сильнее, возвращая её в реальность.

Они дошли до алтаря. Отец остановился.

Это был самый страшный момент – момент передачи. Отец взял её руку и медленно, церемонно переложил её в ладонь Артема. Ладонь Артема была влажной и холодной.

– Береги её, – громко, для гостей, произнес отец.

Анна почувствовала, как пальцы Артема сомкнулись на её запястье. Круг замкнулся. Теперь она официально принадлежала другой империи.

Регистратор начал говорить, но его голос тонул в гулком биении сердца Анны. Она смотрела на Артема, но видела сквозь него черную тень за стеклом. Дамиан медленно отвернулся и пошел прочь, вглубь заброшенного парка, исчезая среди деревьев.

– Согласны ли вы, Анна… – донеслось до неё как из-под толщи воды.

Она посмотрела на Артема. В его глазах отражалось то же самое небо, которое она видела из окна лимузина. Холодное, высокое и абсолютно пустое.

– Да, – выдохнула она, и этот звук стал последним кирпичом в стене её новой крепости.

***

Праздник еще шумел где-то за пределами их личного пространства – глухие удары басов долетали до гостевого люкса, заставляя хрустальные подвески на люстре едва слышно позвякивать.

Анна стояла перед зеркалом, пытаясь расстегнуть бесконечный ряд мелких пуговиц на спине. Пальцы не слушались, они казались чужими, онемевшими от холода, который пробрался в комнату вместе с вечерними сумерками.

Артем вошел бесшумно. Он уже снял пиджак и развязал галстук, который теперь висел на его шее, как удавка. Он выглядел измотанным. В тусклом свете бра его лицо казалось серым.

– Помочь? – тихо спросил он, останавливаясь в паре шагов.

Анна замерла, глядя на его отражение.

– Да. Пожалуйста.

Он подошел ближе. От него пахло дорогим виски и тем самым стерильным парфюмом, который Кира, вероятно, выбирала для него сама. Его пальцы коснулись её кожи, и Анна невольно вздрогнула. Руки Артема были холодными.

– Не бойся, – произнес он, медленно высвобождая пуговицу за пуговицей. – Я не собираюсь играть в первую брачную ночь. У нас обоих на это нет сил, верно?

– Спасибо, – выдохнула Анна. Тяжесть платья начала медленно сползать с её плеч.

Артем отошел к окну, давая ей возможность запахнуть халат. Он смотрел на залитый огнями парк, где всё еще мелькали тени гостей и охраны.

– Мой отец счастлив, – сказал он, не оборачиваясь. – Твой, кажется, тоже. Слияние прошло успешно. Акции «Варшавский и Ко» завтра поднимутся на три пункта. Мы с тобой только что заработали им несколько миллиардов, просто постояв под стеклянным куполом.

– Тебе от этого легче? – Анна подошла к столу и налила себе воды. Руки всё еще дрожали.

Артем повернулся. В его глазах не было злобы, только пугающая, выжженная пустота.

– Мне всё равно, Анна. Я давно перестал чувствовать разницу между собой и цифрами в отчете. Единственное, что меня беспокоит – это Мурманск. Там будет сложнее притворяться. Там… слишком много работы и слишком мало воздуха.

Он сделал паузу, внимательно глядя на неё.

– Кира уже подготовила дом на Вершине. Там у тебя будет всё. Мастерская, свет, охрана. Тебе не нужно будет выходить за периметр. Просто… будь там. Этого достаточно для имиджа.

– Значит, это мой новый статус? Мебель в твоем мурманском офисе?

Артем горько усмехнулся.

– Мы оба мебель, Анна. Просто я – письменный стол, а ты – картина на стене. Разница невелика.

Он подошел к двери своей спальни.

– Спи. Завтра в восемь утра вертолет до аэропорта. Кира зайдет за тобой в семь. Постарайся… постарайся не выглядеть так, будто тебя ведут на расстрел. Хотя бы перед камерами.

Он закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал в тишине комнаты как окончательный приговор. Анна осталась одна. Она подошла к окну и посмотрела вниз.

Там, у самого выезда с территории, она увидела свет фар черного внедорожника. Машина медленно тронулась, увозя Дамиана прочь от этого сверкающего склепа.

Анна прижала ладонь к стеклу. Холод Мурманска еще не наступил, но здесь, в роскошном номере, она уже чувствовала, как лед сковывает её изнутри. У неё не было мужа. У неё не было семьи. Был только контракт и сокамерник, который пообещал ей максимальное остекление в её новой тюрьме.

***

Внедорожник шел ровно. Дамиан чувствовал вибрацию руля – предсказуемую, послушную. Это было единственное, что в этом фальшивом дне не вызывало тошноты.

Он бросил взгляд в зеркало заднего вида на белый куб павильона, который медленно уменьшался, пока не превратился в каплю гноя на теле старого парка. Там, внутри, только что завершилась сделка. Смирнов продал дочь Варшавскому. Акции выросли, будущее забетонировано.

Дамиан достал из пачки сигарету и чиркнул старой зажигалкой. Вспышка осветила салон. Эмблема «Норд-Веста» на стальном корпусе привычно холодила ладонь. Этот холод был его камертоном. Пятнадцать лет ожидания, выжженные в памяти звуки сирен, крики отца и вид того, как экскаваторы Смирнова вгрызаются в стены завода, который был их жизнью.

Смирнов думал, что он просто сносит старое здание. Он не знал, что под обломками он хоронит людей.

Дамиан затянулся, наполняя легкие горьким дымом.

Его перевели в Мурманск неделю назад. Глава безопасности Варшавского лично подписал приказ. Идеальное резюме, безупречные рекомендации, полное отсутствие личных связей – Дамиан выстроил свой образ так же тщательно, как Смирнов строит свои монолиты. Никто не видел за этой маской человека, чью семью те же самые руки стерли в пыль.

Анна.

Её имя отозвалось в нем странным дискомфортом. Он видел её сегодня у алтаря – белое пятно в прозрачной клетке. Она выглядела как человек, который медленно уходит под лед, но изо всех сил старается не кричать.

Дамиан сжал руль крепче. Она была несущей конструкцией их новой империи. Самое слабое звено. Самая хрупкая деталь в их бронированном механизме.

– Не пытайся спасать мебель, принцесса, – негромко произнес он в пустоту салона.

Он не чувствовал к ней жалости. Жалость – это роскошь для тех, кто не собирается убивать. Но в ней было что-то, что мешало ему просто вычеркнуть её из списка живых. Возможно, то, как она смотрела на свои испачканные краской пальцы – так, словно это была единственная реальная вещь в мире лжи.

Она думает, что едет в Мурманск строить семью. Она не знает, что она едет туда, чтобы стать свидетелем финала.

Дамиан выкинул окурок в окно. Красная точка чиркнула по темноте и погасла в луже.

Мурманск ждал. Там, в полярной ночи, под гул ледоколов и треск вечной мерзлоты, у него будет всё. Доступ к терминалам, знание системы безопасности и – самое главное – Анна, которая станет его ключом от их общей тюрьмы.

Смирнов и Варшавский построили крепость. Но они забыли, что лед не ломает стены снаружи. Он просачивается в трещины и разрывает их изнутри.

Дамиан переключил передачу. Впереди была трасса на север. Его настоящая работа только начиналась.

***

Мурманск встретил их не гостеприимно. Когда люк частного самолета открылся, внутрь ворвался воздух, который не просто освежал – он обжигал. Это был запах соли, дизельного топлива и вечного холода, который никогда не уходит из этих скал полностью.

Анна спускалась по трапу, кутаясь в кашемировое пальто, которое здесь казалось бумажным. Небо над аэродромом было низким, свинцовым, словно его придавили к земле тяжелые туши облаков.

У подножия трапа их ждали две машины. И Кира.

Она стояла на ветру без шапки, в безупречном черном пальто, и даже арктический вихрь не смел растрепать её идеально уложенные волосы. Она выглядела здесь естественнее, чем в теплом особняке Смирновых. Это была её стихия – край, где выживают только самые холодные и эффективные.

– С приездом, Анна Михайловна. Артем Викторович, – Кира коротко кивнула, и её взгляд на секунду задержался на Анне, оценивая её бледность. – Машина на Вершину готова. Артем, тебя ждут в порту через сорок минут. Пришел ледокол из Карского моря, есть проблемы с разгрузкой.

Артем, который весь полет молчал, глядя в одну точку, мгновенно преобразился. Его плечи расправились, в глазах появился механический блеск.

– Хорошо. Едем в офис. Анна, увидимся вечером.

Он даже не коснулся её руки. Просто сел в первую машину, и Кира привычно скользнула следом за ним, закрыв дверь. Анна осталась стоять на бетоне, слушая, как воет ветер в ангарах.

– Прошу вас, – раздался за спиной знакомый голос.

Анна обернулась. Дамиан стоял у второй машины. На нем была тяжелая куртка с эмблемой безопасности терминала. На фоне серых скал и стального неба он казался частью этого пейзажа.

– Добро пожаловать на край земли, – произнес он. В его голосе не было иронии, только констатация факта. – Здесь всё честнее, чем в Москве. Холод не умеет льстить.

Анна села в машину. Пока они ехали вверх по серпантину к Вершине, она смотрела в окно. Справа громоздился порт – чудовищный лес из кранов, ржавого металла и бетонных блоков. Слева – бесконечные сопки, покрытые пятнами серого снега.

– Здесь всегда так… пусто? – спросила она, глядя в зеркало заднего вида на Дамиана.

– Здесь нет ничего лишнего, – ответил он, уверенно ведя машину по скользкой дороге. – Только те, кто работает, и те, кто за ними присматривает. Ваш дом – вон там, на самом пике.

Он указал на стеклянное здание, которое буквально вгрызалось в гранитную скалу. Оно выглядело как футуристический аквариум, брошенный на необитаемой планете.

– Красиво, – прошептала Анна, хотя внутри всё сжалось от ужаса.

– Красиво, – согласился Дамиан. – И абсолютно прозрачно. Снизу видно каждый ваш шаг, Анна. Не забывайте об этом.

Он остановил машину у ворот Вершины. Система распознавания лиц пискнула, и стальные створки медленно разошлись. Анна вышла из машины, чувствуя, как ледяной ветер тут же вцепился в неё. Дамиан достал её чемоданы и поставил их на порог.

Он не уходил. Он стоял и смотрел, как она вводит код на сенсорной панели двери своего нового дома.

– Знаешь, почему Смирнов выбрал именно это место? – спросил он, когда дверь с шипением открылась.

Анна обернулась.

– Из-за вида?

– Из-за акустики, – Дамиан едва заметно усмехнулся. – Здесь скалы отражают каждый звук. На Вершине невозможно хранить секреты. Помни об этом, когда захочешь закричать.

Он развернулся и пошел к машине, оставляя её одну перед входом в её стеклянную цитадель. Анна вошла внутрь. В доме было тепло, пахло свежестью и дорогим деревом, но тишина была такой плотной, что казалось – её можно потрогать руками.

Она подошла к панорамному окну. Далеко внизу, в порту, Кира и Артем выходили из машины у здания офиса. А еще дальше, на самой кромке черной воды, Дамиан закуривал свою зажигалку, глядя на её окна.

Первый день её новой жизни начался.

Студия в доме на Вершине была спроектирована как идеальное рабочее пространство, но внутри него Анна почувствовала себя микробом под линзой микроскопа. Это была комната-фонарь. Три стены из бронированного стекла, выходящие прямо на обрыв Кольского залива.

Когда она вошла туда в первый раз, у неё закружилась голова. Под ногами, в сотнях метров внизу, ворочалась ледяная масса воды, а прямо перед глазами нависало свинцовое небо. Никакой интимности. Никаких углов, где можно было бы спрятаться от этого подавляющего масштаба.

Кира уже позаботилась о наполнении. Посреди комнаты стояли новые, пахнущие свежим деревом мольберты и стеллажи, забитые дорогими красками, которые Анна не выбирала. Всё было слишком правильным. Слишком чистым.

Анна подошла к одному из холстов и провела пальцем по его поверхности. Ткань отозвалась сухим, мертвым шелестом.

В углу она увидела серые кофры со своими старыми работами, привезенные из Москвы. На каждом из них была наклейка. Собственность Варшавского А.В. Объект №402. Её искусство теперь было инвентарным номером в базе данных мужа.

Она начала распаковывать коробки. Пальцы дрожали, когда она вытащила тот самый неоконченный холст, который мать накрыла простыней в Москве. Здесь, в резком, беспощадном свете Севера, картина выглядела жалко. Серые тени эллинга казались просто грязными пятнами на фоне реальной, мощи Арктики за окном.

Анна взяла тюбик с краской, но рука замерла. Она вдруг поняла, что не может выдавить ни капли. В этой прозрачной комнате она чувствовала себя выставленным на витрину товаром. Ей казалось, что тысячи глаз из порта внизу смотрят на неё, ждут, когда она начнет производить искусство.

Она обернулась и заметила в углу под потолком едва заметный красный глазок камеры. Один. Второй. Третий.

– Максимальное остекление, – прошептала она слова Артема. – Максимальный контроль.

Анна подошла к камере и долго смотрела в её бездонный зрачок. Где-то там, на пультах охраны, кто-то видел её прямо сейчас. Может быть, Дамиан. А может быть, Кира, проверяющая, насколько эффективно Анна использует выделенные ресурсы.

Внезапно она заметила небольшую деталь, которая не вписывалась в стерильный интерьер Киры. Это был обычный плоский камень, поднятый с берега залива. На нем, прямо на серой поверхности, был оставлен след от зажигалки – крошечное пятно копоти.

Анна взяла камень в руку. Он был ледяным, пропитанным солью и настоящим, не умным холодом. Она поняла, что Дамиан заходил сюда до её приезда. Это было не послание, не записка. Это была метка. Напоминание о том, что даже в этой прозрачной клетке есть слепые зоны, которые знает только он.

Она не стала убирать камень. Она положила его рядом со своими кистями. Единственную настоящую вещь среди этого сверкающего, дорогого пластика.

Рисовать она так и не начала. Она просто села на пол посреди своей идеальной мастерской и смотрела, как полярный день, не желая уступать место ночи, заливает залив мертвенным, желтушным светом, от которого негде было спрятаться.

***

Тишина в мастерской стала невыносимой. Она давила на перепонки, как толща воды. Анна смотрела на красный зрачок камеры, и ей казалось, что он высасывает из неё воздух.

"Объект №402,"– пульсировало в висках. – "Максимальное остекление".

Она резко сорвала крышку с самой большой банки акриловой краски. Малиново-красный – цвет, который в этой белой комнате выглядел как открытая рана. Анна не взяла кисть. Она окунула в банку всю ладонь, чувствуя, как липкая, холодная масса забивается под ногти, марает кожу, пачкает рукав дорогущего кашемирового свитера. Ей было плевать.

Первый мазок она нанесла прямо на объектив камеры. Резкий, густой шлепок – и красный зрачок ослеп, утонув в багровой тишине.

Внутри неё что-то лопнуло. Сдерживаемый неделями крик трансформировался в чистую кинетическую энергию. Анна схватила ведро с белилами и плеснула им на панорамное стекло. Белая жижа потекла по прозрачной стене, перекрывая вид на индустриальный ад порта.

– Смотрите! – выдохнула она, хватая горстями ультрамарин. – Смотрите теперь!

Она швыряла краску в стены, как гранаты. Синий, черный, ядовито-желтый. Брызги разлетались по идеальному паркету, пачкали белую кожаную мебель, оседали на её волосах и лице. Она двигалась в каком-то безумном танце, размазывая краску рукавами, подолом брюк, всем телом.

Комната перестала быть стерильной. Она стала похожа на внутренности разбитого сердца.

Анна упала на колени прямо в лужу синего пигмента. Её одежда была безнадежно испорчена – на груди расплывалось огромное черное пятно, локти были в желтом. Она выглядела как жертва катастрофы, но впервые за долгое время она дышала. Глубоко, жадно, до боли в легких.

Она подползла к стеклу и начала руками размазывать краску по поверхности, создавая хаотичные, яростные вихри. Она закрывала себя от Мурманска, от Артема, от Киры. Она строила свою собственную крепость – из цвета и безумия.

В этот момент дверь с тихим шипением отъехала в сторону.

На пороге стоял Дамиан. Он не был напуган или удивлен. Он просто стоял, глядя на этот погром, на измазанную в краске Анну, которая больше походила на дикого зверя, чем на жену вице-президента компании.

Анна замерла, тяжело дыша. По её щеке стекала полоска кобальта, похожая на застывшую слезу. Она ждала, что он вызовет охрану, сообщит Артему или начнет читать нотации о порядке.

Дамиан медленно перевел взгляд с закрашенной камеры на Анну. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах на секунду вспыхнул странный, почти одобрительный свет.

– Ты пропустила один угол, – спокойно сказал он, кивнув на датчик движения под потолком.

Он подошел к ней, не обращая внимания на то, что его тяжелые ботинки оставляют следы на чистом полу. Он не пытался её поднять. Он просто протянул ей баллончик с черной маркировочной краской, который вытащил из кармана куртки.

– Сделай это красиво, принцесса. Чтобы им пришлось менять всё остекление.

Анна смотрела на него снизу вверх, и в этой безумной, разгромленной комнате между ними впервые возникло что-то, что было сильнее любого контраста. Она взяла баллончик. Её пальцы коснулись его руки – теплая плоть против холодной химии.

– Они всё равно увидят, – прошептала она.

– Пусть видят, – ответил Дамиан. – Пусть знают, что внутри этой коробки еще осталось что-то, что нельзя упаковать.

Глава 4

Дамиан ушел так же бесшумно, как и появился, оставив за собой запах холодного ветра и едва уловимый след ботинок на залитом краской паркете.

Анна не шевелилась. Она сидела в центре комнаты, прямо в луже густого ультрамарина. Краска на коже начала подсыхать, стягивая лицо и руки колючей, липкой коркой. Дорогая ткань штанов пропиталась пигментом насквозь, став тяжелой и холодной.

Она не хотела мыться. Она хотела чувствовать эту грязь как доказательство того, что она еще существует.

В мастерской воцарилась странная, пугающая тишина. Заляпанные краской окна теперь не пропускали свет порта – они превратились в глухие, грязные витражи, отсекающие её от мира. Красный глаз камеры, залепленный багровым сгустком, выглядел как выбитый глаз чудовища.

Анна откинулась назад, опираясь спиной на испачканную стену. На её белом свитере расцветали хаотичные узоры, похожие на карту неизвестной страны. Она смотрела на свои руки. Под ногтями – чернота, ладони – синие.

Она чувствовала себя так, словно наконец-то вывернула свою душу наизнанку. Снаружи она была безупречной невестой, но внутри всегда была вот такой – перепачканной, яростной и сломанной.

В коридоре послышались шаги. Не тяжелые и уверенные, как у Дамиана, а ритмичные, деловые, сухие.

Кира.

Анна даже не повернула головы. Она лишь крепче сжала в руке камень.

Дверь отъехала в сторону. Свет из коридора ворвался в темную, безумную мастерскую, разрезая полумрак.

Кира замерла на пороге. Анна не видела её лица, но слышала, как прервалось её безупречное дыхание. Секунда, две, три. Тишина стала звенящей. Кира не вскрикнула. Она не начала причитать. В её молчании было нечто более страшное – холодная ярость человека, который увидел, что идеальный механизм внезапно начал извергать из себя мусор.

– Анна Михайловна, – голос Киры был тихим, как хруст льда под ногами. – Артем Викторович будет дома через пятнадцать минут. У него запланирован важный видеозвонок с инвесторами. Вы понимаете, что вы только что сделали?

Анна медленно подняла взгляд. Кира стояла на фоне чистого, белого коридора, и её облик – безупречный серый костюм, ни одной выбившейся пряди – казался Анне оскорблением.

– Я просто добавила этому дому немного цвета, Кира, – Анна едва заметно улыбнулась испачканными в кобальте губами. – Разве вам не кажется, что здесь было слишком… прозрачно?

Кира сделала шаг внутрь, но тут же остановилась, побоявшись испортить туфли. Её взгляд скользнул по замазанной камере.

– Вы испортили систему безопасности. Имущество компании. И… – она сделала паузу, глядя на изуродованное платье Анны. – Себя.

– Вы ошибаетесь, – Анна поднялась, краска липкими нитями потянулась за её одеждой. – Я – единственное в этом доме, что не принадлежит компании. И теперь это видно всем.

Кира достала телефон. Её пальцы летали по экрану с пугающей быстротой.

– Я вызову клининг. И врача. Артем не должен видеть вас в таком состоянии. Это… неэффективно.

– Пусть видит, – Анна сделала шаг к ней, оставляя на полу темный, влажный след. – Пусть знает, что "Объект №402"отказывается от инвентаризации.