Пение железа

Мать развернулась и ушла, её легкая походка выдавала глубокое удовлетворение игрока, сорвавшего куш.

Анна осталась одна в пустом зале. Она медленно подняла руку и вытерла лоб там, где его коснулись губы матери.

– Новая жизнь, – повторила она в пустоту.

Ей нужно было уйти. Но не наверх, в свою спальню, где в углу стояли портновские манекены, похожие на безголовых призраков.

Анна толкнула тяжелую дубовую дверь, ведущую в служебное крыло. Здесь свет был другим – тусклым, люминесцентным, обнажающим каждую трещину на плитке.

Она увидела его у черного выхода. Дамиан не ждал её. Он сдавал смену. Он стоял спиной к ней, снимая тяжелый бронежилет и вешая его на металлический крюк. На нем была простая черная футболка, пропотевшая на спине. Это было первое неидеальное зрелище за весь вечер. От него пахло усталостью и металлом, а не фальшивым праздником.

Анна замерла. Каблуки её туфель предательски щелкнули по бетонному полу. Дамиан обернулся мгновенно – инстинкт охранника сработал быстрее, чем вежливость.

– Праздник окончен, принцесса, – сказал он, увидев её. Голос был хриплым, уставшим. Он не играл в загадки, он просто хотел уйти. – Заблудилась? Твои покои в другой стороне.

Анна смотрела на свои белые кружевные рукава, которые в этом техническом свете выглядели нелепо, как обрывки бинтов.

– Она сказала, что любит меня, – произнесла Анна. Она не знала, зачем говорит это ему. Может, потому что он был единственным, кто не улыбался ей сегодня.

Дамиан бросил на стол связку ключей. Звук был резким, железным.

– Любовь – это отличный способ держать на поводке тех, кого нельзя купить. Твоя мать знает толк в дрессуре.

Он подошел ближе, чтобы забрать свою куртку. Проходя мимо, он остановился, но не коснулся её. Расстояние между ними было всего несколько сантиметров, и Анна почувствовала, как от него исходит жар – живое, человеческое тепло, в отличие от ледяного склепа наверху.

– Ты сегодня сделала всё правильно, – негромко добавил он. – Ты надела ошейник так, словно это бриллиантовое колье. Но не обольщайся. Теперь они будут затягивать его каждый день, просто чтобы проверить, не разучилась ли ты дышать.

Он открыл тяжелую железную дверь на улицу. В проем ворвался ночной воздух – сырой, пахнущий настоящей весной.

– И что мне делать? – спросила она его спину.

Дамиан обернулся, уже стоя на пороге. Свет фонаря за его спиной превратил его силуэт в черную дыру на фоне ночи.

– Для начала – сними это платье. Оно тебе идет, но в нем неудобно бежать. А бежать тебе придется. Рано или поздно.

Он вышел, и дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом. Анна осталась в сером коридоре, одна, в своем белом саване.

***

Теперь каждое утро начиналось с визита команды реставраторов. Это были не просто косметологи, а молчаливые женщины с холодными пальцами, которые относились к лицу Анны как к поверхности, требующей шлифовки.

Анна лежала на кушетке в своей спальне. На её лицо нанесли слой густой альгинатной маски. Через пару минут масса застыла, превратившись в тяжелый резиновый панцирь. Она не могла пошевелить губами, не могла открыть глаза. Мир сузился до двух крошечных отверстий для дыхания, через которые в легкие входил стерильный воздух, пахнущий лавандой и тальком.

В этой тишине Анна слышала только собственное сердцебиение – глухое, ритмичное, как удары молотка по дну колодца. Мать зашла в комнату, и Анна узнала её шаги по сухому щелканью каблуков.

– Ты должна сиять, – раздался над ней голос матери. Он звучал приглушенно, словно через слой воды. – Виктор Алексеевич привезет на свадьбу прессу из бизнес-изданий. Ты должна выглядеть как идеал. Никаких теней под глазами, Анна. Никаких признаков того, что ты не спишь.

Мать коснулась кончиком пальца её плеча. Кожа Анны под этим прикосновением невольно вздрогнула, но маска удержала лицо в неподвижности. Когда маску сняли, Анна посмотрела в зеркало. Кожа была неестественно бледной и ровной. Она выглядела как фарфоровая кукла – безупречная, дорогая и абсолютно мертвая.

Раз в неделю отец настаивал на семейном обеде с Артемом в закрытом клубе. Это были часы самой изнурительной вежливости.

В ресторане было так тихо, что звон вилки о тарелку казался выстрелом. Артем сидел напротив Анны, безупречно завязанный галстук, казалось, перетягивал ему горло. Он смотрел на нее, но его взгляд всегда соскальзывал чуть в сторону – на брошь на её груди, на бокал вина, на пейзаж за окном.

– Отец уже нанял дизайнеров для нашего пентхауса в Сити, – произнес Артем. Его голос был ровным, но в нем слышалась та же безнадежность, которую Анна чувствовала в себе. – Он хочет, чтобы всё было в минимализме. Никакого лишнего шума.

– А место для моих красок? – тихо спросила Анна, разрезая лист салата. – Там будет мастерская?

Артем поднял на нее глаза. В них на мгновение мелькнула жалость, такая острая, что Анне захотелось отвернуться.

– Анна, ты же понимаешь… – он замялся. – Это представительская квартира. Там будут приемы. Запахи масла и скипидара… это не совсем то, что ожидают гости. Но мы можем купить тебе студию в паре кварталов оттуда. Ты сможешь ходить туда иногда. По выходным.

Он говорил о её жизни как о графике посещений. Артем не был злым. Он был просто человеком, который уже давно согласился на свою роль правильного сына. Они оба ели дорогую рыбу, которая на вкус была как мокрый картон, и молчали, слушая, как в углу зала тикают напольные часы, отсчитывая минуты до их общего приговора.

Её мастерская – единственное место, где она когда-то чувствовала себя живой – теперь превратилась в склад. Весь пол был заставлен тяжелыми коробками из бутиков. Хрусталь, серебро, комплекты постельного белья из египетского хлопка – приданое росло, как опухоль, пожирая свободное пространство.

Анна зашла туда вечером, когда дом затих. Она хотела просто подержать в руках кисть, но обнаружила, что её мольберт задвинут в самый темный угол.

Дверь приоткрылась. Мать вошла, не снимая шали, и окинула взглядом загроможденную комнату. Её взгляд упал на неоконченный холст Анны, где в серой дымке угадывались очертания эллинга. Мать поморщилась, словно от зубной боли.

– Завтра приедут рабочие, – буднично сказала она. – Мы освобождаем это крыло под гостевые комнаты. Твои картины… я велела упаковать их и отвезти на склад.

– На склад? – Анна почувствовала, как в груди что-то оборвалось. – Но я еще не закончила эту.

– Ты закончишь её в новой жизни, дорогая. Или не закончишь. Честно говоря, Анне Смирновой-Варшавской, – она уже примеряла на дочь двойную фамилию, – не пристало ходить с краской под ногтями. Это выглядит… неопрятно.

Мать подошла к холсту и, набросив на него кусок белой упаковочной ткани, прижала края. Под этой тканью картина стала выглядеть как труп, подготовленный к погребению.

– Иди спать, Анна. Тебе нужны силы. Завтра последняя примерка платья.

Когда мать ушла, Анна осталась стоять в темноте среди коробок. Запах новой мебели и дорогой упаковки забивал всё. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, в саду, мигнул красный огонек сигареты. Дамиан. Он был там, в темноте, по другую сторону стекла, единственный, кто не пытался упаковать её жизнь в коробку. Она смотрела на этот огонек до тех пор, пока он не погас, оставив её в абсолютной, стерильной темноте.

Утро среды пахло хлоркой и свежими цветами – горничные стерилизовали дом перед очередным визитом декораторов.

Анна зашла в библиотеку за альбомом и увидела на кофейном столике забытую газету. Рядом лежала рация – Дамиан только что закончил проверку оконных замков.

Она мельком взглянула на разворот. В углу, на полях, были выведены аккуратные, почти каллиграфические символы. «Lex retro non agit». Анна на секунду замерла. Буквы были острыми, уверенными, вдавленными в бумагу так сильно, что на обратной стороне остался рельеф.

– Простите, я заберу? – Дамиан появился в дверях так же бесшумно, как и всегда.

– Это твое? – она кивнула на газету.

– Мусор, – коротко бросил он, складывая лист вчетверо и убирая в карман. Его лицо было привычно непроницаемым, а голос – ровным, как звук работающего кондиционера.

Анна лишь пожала плечами. Наверное, просто фраза из какого-то старого фильма. Она открыла свой альбом, но перед глазами всё еще стояли эти острые, выверенные буквы.

В четверг отец вызвал Дамиана, чтобы скорректировать маршрут свадебного кортежа. Анна проходила мимо открытой двери кабинета и невольно замедлила шаг.

Отец сидел в своем массивном кожаном кресле, размахивая дорогой ручкой, его лицо раскраснелось от возбуждения и очередной порции виски. Дамиан стоял напротив. Он не сутулился, не переминался с ноги на ногу, как другие охранники. В его позе была какая-то странная, пугающая симметрия.

– Ты меня понял? Чтобы ни одна машина не приближалась к лимузину! – рявкнул отец.

Дамиан не кивнул. Он смотрел на отца так, словно изучал структуру древесины на двери за его спиной. Секундная пауза затянулась, становясь неуютной. В этом молчании не было вызова – скорее, холодное, механическое наблюдение.

– Сделаю, – наконец произнес он.

В его голосе не было ни капли той суетливой преданности, которую отец требовал от персонала. Анна поправила рукав шелкового халата и пошла дальше. Она подумала, что Дамиан, вероятно, просто очень устал от капризов её семьи.

В пятницу вечером, когда дом затих под тяжестью предсвадебной суеты, Анна спустилась к эллингу – ей нужно было забрать оставленные там кисти. На верстаке лежала черная куртка Дамиана. Видимо, он ушел патрулировать берег, оставив лишнее.

Из бокового кармана выглядывал край старой стальной зажигалки. Анна подняла её, чтобы положить поглубже, и почувствовала холод металла. На нижней части была гравировка. Маленькая эмблема судостроительного завода «Норд-Вест».

Она вспомнила, как отец рассказывал о «Норд-Весте» – это была его первая крупная победа, агрессивное поглощение в начале двухтысячных, после которого завод закрыли и пустили под снос.

Зажигалка была старой, со стертыми краями, но идеально чистой. Анна повертела её в руках. Странно, что такой молодой парень таскает с собой хлам из времен её детства. Наверное, нашел в каком-нибудь комиссионном магазине или осталась от отца.

Она положила вещь на место. В этот момент в дверях показался силуэт Дамиана.

– Ищешь вдохновение? – спросил он. Свет луны падал ему на плечи, скрывая лицо в тени.

– Просто забираю свое, – ответила она, проходя мимо.

Она не заметила, как его пальцы привычным, автоматическим движением сжались на стальном корпусе зажигалки, едва она скрылась из виду.

***

– Виктор Алексеевич переводит основной капитал на Север, – отец произнес это, не отрываясь от монитора, где ползли графики котировок. – Артем возглавит управление терминала в Мурманске. Это стратегический объект, Анна. Весь Северный путь будет под ними. Мы со своей стороны начинаем застройку берегового плато.

– Мурманск? – Анна почувствовала, как по спине пробежал настоящий, физический холод. – Ты хочешь, чтобы я жила там?

– Там строится закрытый поселок для топ-менеджмента, – вмешалась мать, листая каталог с интерьерами. – У вас будет дом с видом на залив. Стекло, сталь, подогреваемые полы… Ты ведь любишь суровую эстетику? Будешь рисовать свои фьорды.

Анна закрыла глаза. Она представила черную, незамерзающую воду залива и тяжелые туши танкеров, которые Варшавский гонял по океану, как пешек по доске. Это была не жизнь, это была консервация. Её просто решили заморозить, чтобы она не портила их идеальную корпоративную отчетность.

– Мурманск – это будущее, Анна. Точка сборки, – отец развернул на планшете 3D-модель порта. – Варшавские строят там терминал «Восток-1», а мы берем на себя жилой сектор. Сделаем город будущего среди камней.

Анна смотрела на экран. Рендеры выглядели пугающе. Серые здания, острые углы, черная вода залива и крошечные, едва заметные фигурки людей. Всё это напоминало не город, а чертеж печатной платы.

– Там полярная ночь длится сорок дней, – тихо сказала она. – Ты понимаешь, что там не будет света для моих картин? Только электрический.

Мать, не отрываясь от телефона, усмехнулась.

– В этом и прелесть, дорогая. В закрытых поселках свет регулируется умной системой. У тебя всегда будет идеальное утро, если ты захочешь. Мы создадим тебе персональный климат. Ты даже не заметишь, что снаружи минус сорок и метель.

«Персональный климат», – повторила про себя Анна. Она представила, как её жизнь упаковывают в термос. Никаких запахов земли, никакого шума ветра, только гул вентиляции и панорамное стекло, за которым медленно умирает природа.

– Артем уже улетает туда в понедельник, сразу после церемонии, – добавил отец. – Ему нужно принимать объект. Ты отправишься следом, как только закончим с документами по фонду.

Анна подошла к окну. На улице была весна, цвели яблони, но ей казалось, что иней уже пробирается под её кожу. Она посмотрела вниз, на Дамиана, который стоял у служебного входа. Он поднял голову, и на мгновение ей почудилось, что он слышит этот разговор. В его взгляде не было сочувствия, только холодное узнавание. Он знал, что такое Север. Он знал, что там, во тьме полярной ночи, люди либо окончательно замерзают, либо начинают жечь мосты, чтобы согреться.

***

Кира появилась в их жизни еще до переезда на Север. Она возникла в гостиной особняка Смирновых с планшетом в руках, чтобы согласовать список свадебных подарков.

– Анна Михайловна, – произнесла она, и её голос напомнил Анне шелест бумаги. – Я подготовила график ваших визитов к ювелиру и расписание тренировок в Мурманске. Артем Викторович просил, чтобы всё было максимально эффективно.

Анна посмотрела на неё. Кира не улыбалась. В её глазах не было сочувствия или интереса, только бесконечные столбцы цифр и задач.

– Артем просил? Или его отец? – спросила Анна.

Кира лишь на секунду замерла, её пальцы привычно скользнули по экрану.

– В интересах компании это одно и то же. Моя задача – сделать так, чтобы ваш быт не отвлекал Артема Викторовича от управления терминалом.

Анна поняла. В Мурманске Кира будет стоять между ней и мужем как бетонная стена. Она будет знать о каждом шаге Анны, о каждой купленной кисти, о каждом выходе из дома. Кира была частью той самой безопасности, о которой говорили родители. Безопасности, от которой невозможно скрыться даже в собственной спальне.

В её движениях была хищная уверенность женщины, которая знает, где в этом доме спрятаны все ключи. На ней был строгий костюм, но Анна заметила на её запястье часы – мужские, из лимитированной коллекции, точно такие же, как те, что отец Артема подарил сыну на прошлый день рождения.

– Анна, я подготовила документы по страхованию ваших картин для перевозки в Мурманск, – голос Киры был глубоким, с легкой хрипотцой. – Артем слишком занят подготовкой терминала, поэтому все бытовые вопросы теперь проходят через меня.

Анна мельком взглянула на неё. Кира стояла слишком близко, и от неё пахло парфюмом, который Анна уже слышала. На рубашке Артема.

– Вы давно работаете с Артемом?

– Мы создавали мурманский филиал с нуля, – Кира позволила себе едва заметную, торжествующую улыбку. – Мы провели в этом офисе больше времени, чем Артем провел в своей спальне. Я знаю его привычки, его график… и его потребности. Моя задача – чтобы в Мурманске он чувствовал себя как дома. А вы, Анна, – часть этого домашнего уюта.

Слово "уют"в её устах прозвучало как приговор. Кира положила документы на стол и на секунду задержала руку на плече Анны. Это был жест не поддержки, а маркировки территории. Анна поняла, что на Севере она будет не просто женой, она будет третьей лишней в отлаженном механизме отношений Киры и Артема. И Кира сделает всё, чтобы Анна это чувствовала каждую секунду.

***

Дом затих, налившись тяжелой, искусственной тишиной. Особняк Смирновых напоминал огромный механизм, который выключили перед финальным пуском. В коридорах пахло свежесрезанными лилиями – их завезли тысячи, и теперь этот сладковатый, душный аромат пропитывал даже стены, напоминая запах похоронного зала.

Анна не ложилась. Она сидела на подоконнике в своей пустой комнате. Все её вещи – кисти, подрамники, одежда – уже были упакованы в серые кофры с логотипом логистической компании Варшавских. Комната стала чужой, гулкой, лишенной её запаха.

В центре стоял манекен. На нем тяжелыми складками спадало венчальное платье – шедевр из кружева и шелка, который завтра должен был окончательно стереть её имя. В лунном свете платье казалось призраком, замершим в ожидании своей жертвы.

Анна посмотрела на свои руки. Чистые. Мать заставила её трижды пройти процедуру парафинотерапии, чтобы кожа стала атласной. Никакой краски. Никаких следов жизни. Она чувствовала себя прозрачной.

Внезапно внизу, со стороны сада, послышался тихий звук – не свист, а низкий рокот двигателя. Анна прильнула к стеклу.

У служебного выхода стоял черный внедорожник. Огни были погашены. Дамиан стоял рядом, прислонившись к капоту. Он не патрулировал. Он просто курил, глядя на темные окна верхнего этажа. Его фигура в ночи казалась вырезанной из обсидиана – такая же твердая и острая.

Анна, не отдавая себе отчета в том, что делает, набросила на плечи темный кардиган и босиком, стараясь не разбудить спящий дом, выскользнула в коридор. Она знала все слепые зоны камер – Дамиан сам однажды показал ей их, как бы между прочим.

Холод плитки в прихожей обжег ступни. Она толкнула боковую дверь и вышла в сырую темноту майской ночи. Воздух после удушливых лилий показался ей божественным.

Дамиан не вздрогнул, когда она подошла. Он медленно повернул голову, выпуская облако дыма, которое тут же растаяло в тумане.

– Не спится перед казнью? – его голос в ночной тишине звучал как шуршание гравия.

– Завтра всё закончится, – сказала Анна, останавливаясь в паре метров от него. – Или начнется.

Дамиан оттолкнулся от машины и подошел ближе. Теперь она видела его глаза – в них не было сочувствия, в них было что-то другое. Холодный расчет охотника, который видит, что дичь сама идет в капкан.

– Ты надела кольцо, – он кивнул на её руку, где в темноте тускло блеснул бриллиант. – Тяжелое?

– Душит, – честно ответила она.

Дамиан усмехнулся, и эта усмешка была резкой, как шрам. Он достал из кармана ту самую старую зажигалку «Норд-Вест». Щелчок – и крошечное пламя осветило его лицо, подчеркивая жесткие линии скул и тени под глазами.

– На Севере будет хуже, Анна. Там нет сада, где можно спрятаться ночью. Там только лед и люди, которые этим льдом управляют. Твой муж, его отец… мой хозяин.

Он замолчал, глядя на огонек, а потом внезапно протянул руку и коснулся её подбородка, заставляя поднять голову. Его пальцы были жесткими и пахли бензином.

– Пообещай мне одно, – тихо произнес он. – Когда этот дом начнет рушиться, не пытайся спасать мебель. Спасай себя.

Дамиан убрал руку, и пламя зажигалки погасло, погружая их в абсолютную тьму.

Анна стояла в траве, чувствуя, как ночная роса холодит босые ноги.

– Тебе стоит вернуться в дом, – негромко сказал он. – Ночной воздух здесь слишком честный. Завтра тебе придется много лгать, а для этого нужны силы.

– Откуда ты знаешь, что я буду лгать? – Анна сделала шаг ближе. – Все вокруг говорят, что это мой лучший шанс.

Дамиан повернулся. В тусклом свете садовых фонарей его лицо казалось гипсовой маской – никакой жалости, никакой злобы. Только холодное спокойствие профессионала, который наблюдает за естественным ходом событий.

– Шанс – это когда у тебя есть выбор, Анна, – он щелкнул зажигалкой, но не для того, чтобы закурить, а просто глядя на мечущийся язычок пламени. – А это… это просто архитектура. Твой отец строит здания, Варшавский строит маршруты. Сейчас они строят твою жизнь. Тебя просто используют как несущую конструкцию.

– А ты? – сорвалось у неё с губ. – Ты тоже часть этого строительства?

Дамиан на мгновение задержал взгляд на её лице. В его глазах промелькнуло что-то странное – не то насмешка, не то глубокое, скрытое узнавание.

– Я? Я просто слежу, чтобы по периметру не было лишних свидетелей, – он закрыл зажигалку с сухим, металлическим щелчком. – Знаешь, на Севере, куда вы едете, есть такое правило. Если здание дало трещину, его не чинят. Оно слишком быстро промерзает насквозь. Его просто оставляют ветру и снегу.

– К чему ты это говоришь?

– К тому, что лед всегда побеждает бетон. Всегда, – он открыл дверцу внедорожника. – Иди спать, Анна. Завтра ты станешь частью чего-то очень большого и очень прочного. Тебе нужно привыкнуть к этой тяжести.

Он сел в машину и захлопнул дверь. Анна осталась стоять в темноте. Эти слова про трещины и лед показались ей просто усталой философией человека, который насмотрелся на стройки её отца.

Глава 3

Утро свадьбы пахло лаком для волос и холодным железом. В семь утра в комнату Анны вошла мать. Она уже была в праздничном платье – безупречном, цвета сухого шампанского, которое сливалось с её кожей. Но что-то в её облике было не так.

Она не начала с команд. Она подошла к окну и замерла, глядя на то, как во дворе грузят последние кофры в машины. Её пальцы лихорадочно, почти механически перебирали звенья жемчужного ожерелья.

– Проснулась? – спросила мать, не оборачиваясь. Её голос был сухим и слишком быстрым. – Пора начинать. Стилисты будут через пять минут. Нужно успеть… всё нужно успеть.

Анна села на кровати, чувствуя себя разбитой.

– Мам, еще слишком рано. Почему ты так суетишься? Ты же сама планировала это полгода.

Мать резко обернулась. На её лице была маска идеального макияжа, но в углах глаз затаилось нечто, чего Анна никогда раньше не видела – суетливый, затравленный блеск.

– Переезд на Север… это сложнее, чем мы думали, – мать подошла к туалетному столику и начала переставлять флаконы с духами, хотя они и так стояли в идеальном порядке. – Логистика, проверки… Папа говорит, что сейчас важно закрыть сделку как можно быстрее. До конца недели. Понимаешь? Нужно, чтобы всё было официально. Чтобы Варшавские были связаны с нами… окончательно.

Она уронила один из флаконов. Тяжелое стекло глухо стукнуло о дерево, но не разбилось. Мать вздрогнула так, словно выстрелили у неё над ухом.

– Мам, в чем дело? – Анна встала и подошла к ней. – Ты сама не своя. Что-то случилось с отцом? Или с бизнесом?

Мать на секунду замерла, глядя на свое отражение в зеркале так, словно видела там кого-то чужого. Её лицо на мгновение поплыло, став старым и усталым, но уже через секунду она взяла себя в руки. Холодная, профессиональная маска вернулась на место.

– Глупости, Анна, – она выдавила короткий, сухой смешок и поправила Анне прядь волос. – Просто… большая ответственность. Две такие империи объединяются. Нервы, ничего больше. Наверное, я просто не привыкла отдавать тебя так далеко. Мурманск – это не пригород, там другой климат, другие люди.

Она ласково, но крепко сжала плечи дочери.

– Главное – сегодня. Сегодня всё должно пройти идеально. Без твоих этих… импровизаций. Ты должна стать Варшавской. Это наш единственный способ сохранить… стабильность.

– Стабильность? – переспросила Анна. – Ты боишься, что что-то пойдет не так?

– Всё уже идет так, как надо, – отрезала мать, и её голос снова стал стальным. – Собирайся. И не забудь надеть те серьги, что прислал Виктор Алексеевич. Это знак уважения.

Она вышла из комнаты, не оглядываясь. Анна осталась стоять у зеркала. Она поняла, что мать не просто волновалась. Она вела себя как человек, который пытается запереть дверь в горящем доме и сделать вид, что просто выходит на прогулку.

Слова Дамиана про трещины в здании внезапно всплыли в памяти. Анна посмотрела на окно. Дамиана внизу уже не было, только пустой асфальт и длинные тени от лимузинов, которые ждали своего часа.

***

Лимузин плавно тронулся, и мир за бронированным стеклом превратился в немое кино. В салоне пахло новой кожей и тем самым стерильным холодом, который преследовал Анну последние недели. Отец сидел напротив, изучая что-то в планшете, белизна его рубашки слепила глаза.

Анна чувствовала себя заживо погребенной под слоями фатина и кружева. Платье занимало всё свободное пространство, его пышный подол пенился у её ног, точно клочья разгневанного моря, в котором она медленно тонула. Корсет сдавливал грудь, превращая каждый вдох в осознанное усилие.

– Ты отлично держишься, – произнес отец, не поднимая глаз от экрана. – Варшавские довольны. Виктор уже звонил, они на месте.

Анна посмотрела в окно. Мимо проплывали серые окраины города, которые её отец скоро превратит в очередной бетонный проект. Ей казалось, что она видит мир в последний раз перед тем, как её запрут в мурманском льду.