Пение железа

Миа Дорн

Пение железа

Глава 1

Краска под ногтями была похожа на запекшуюся кровь. Анна смотрела на свои руки и видела в них чужого человека. На холсте перед ней застыл лес, но сегодня деревья больше напоминали решетку – черные, вертикальные мазки, за которыми не было света.

Она знала о договоренности. Подслушанный вчера шепот за закрытой дверью кабинета отца резал лучше скальпеля. Договор, выгода, партия. Сухие, офисные слова, которые в одно мгновение лишили её имени, превратив в актив, который нужно вовремя реализовать.

Она была единственным ребенком в этом доме – в этом особняке, где каждый квадратный метр кричал о деньгах и стиле, но молчал о любви. Ее родители покупали картины, но не понимали, зачем их писать. Ее мольберт и краски были её единственным языком, её единственным побегом. Каждый мазок был попыткой вдохнуть жизнь в мертвые стены, в которых она задыхалась.

Поднимаясь по лестнице, она кожей чувствовала, как стены коридора сужаются, вытесняя из легких остатки уличного воздуха. В этом доме всегда было мало кислорода, но сегодня его перекрыли вовсе.

Она вошла в свою комнату – последний остров, который еще не затопило чужой волей. Сбросила сумку. Тишина здесь была густой и пыльной. Анна подошла к окну, надеясь зацепиться взглядом за что-то живое, но в стекле отразилась лишь тень за её спиной.

Дверь распахнулась без стука, ударив по нервам.

– Ну наконец она соизволила прийти домой, – голос матери прозвучал как хруст сухого льда.

Анна не оборачивалась. Она смотрела на свои испачканные пальцы.

– Мам, ты хоть бы постучала.

– Так, хватит. Переодевайся и быстро вниз.

Мать прошла в центр комнаты, и запах её дорогого, удушливого парфюма мгновенно убил слабый аромат льняного масла и разбавителя.

– Что-то случилось? – Анна обернулась. Она знала ответ, но ей хотелось, чтобы мать произнесла это вслух. Чтобы эта ложь обрела плоть.

– У нас важные гости, и тебе нужно выглядеть соответственно, – мать уже была у шкафа. Её пальцы, унизанные кольцами, хищно перебирали вешалки.

– Мама, перестань лазить в моём шкафу. Я сама найду, что надеть.

Мать замерла, её лицо исказилось брезгливостью, словно она наткнулась на что-то разлагающееся. Она медленно повернулась к дочери.

– Что это? Где нормальная одежда?

– Прямо перед тобой, – глухо ответила Анна.

Мать брезгливо, двумя пальцами, вытянула футболку. Ту самую, в которой Анна писала лучшие свои работы. На ткани – созвездия из пятен краски, а на плече – мелкие дырочки от когтей попугая, следы единственного существа, которое любило её просто так.

– Вот это? – мать встряхнула футболку, как дохлую крысу.

Вторая рука выхватила джинсы. Протертые на коленях, честные, живые. Мать сжала их в один ком, и в этот момент Анне показалось, что сжимают её собственное горло.

– Где нормальная одежда?! – выкрикнула мать, и, не дождавшись ответа, швырнула вещи в угол, в серую пыль.

Анна смотрела на кучу тряпья на полу. В полумраке комнаты ей почудилось, что это не одежда, а её сброшенная кожа. И теперь ей предстояло надеть то, что выберет хозяйка.

Внезапно она почувствовала, как по ногам потянуло сквозняком. Холод был странным – не уличным, пахнущим сыростью и весной, а мертвым, подвальным. Он поднимался от паркета, просачивался сквозь подошвы кед, превращая пальцы в ледяные камни. Анна непроизвольно вздрогнула.

– Почему здесь так холодно? – тихо спросила она, обхватив себя руками за плечи.

Мать даже не повернулась. Она лихорадочно перебирала вешалки, и звук сталкивающегося пластика напоминал клацанье зубов.

– Тебе вечно что-то кажется, – отрезала она. – Это просто нервы. Привыкай держать себя в руках. Там, внизу, не место для твоих капризов.

Анна посмотрела на стекло. Оно изнутри подернулось тонкой, едва заметной пленкой инея, хотя на календаре был май. Узоры на окне не были красивыми, они походили на трещины на старом фарфоре. Воздух в комнате стал густым, колючим, при каждом вдохе легкие обжигало невидимыми иголками.

Ей казалось, что дом медленно превращается в склеп, и ледяная корка вот-вот покроет её мольберт, её кисти и саму её жизнь, консервируя этот момент позора навсегда.

– Надень вот это, – мать резко развернулась, удерживая на вытянутой руке платье цвета сырого мяса. – И постарайся, чтобы твоё лицо не выглядело так, будто тебя ведут на плаху.

– А разве нет? – голос Анны прозвучал хрипло, почти неузнаваемо в этой звенящей, морозной тишине.

Мать подошла вплотную. От неё исходило сухое, яростное тепло, которое не грело, а опаляло.

– На плаху ведут неудачников, Анна. А тебя ведут в будущее. Живо переодевайся. У тебя десять минут.

Мать вышла, захлопнув дверь. В комнате снова воцарился холод, и Анна увидела, как её собственное дыхание вырывается изо рта маленьким серым облачком пара. Она была одна в ледяной клетке.

Анна медленно подошла к куче вещей на полу. Подняла футболку, прижала её к лицу. Ткань еще хранила едва уловимый запах того вечера. Запах табака и чего-то еще – странного, тревожного, но живого. В тот вечер, когда Дамиан смотрел на её рисунок, он не спрашивал о цене холста. Он спросил: "Почему здесь так много теней?".

В тот день она пряталась в старом эллинге, пытаясь поймать на холст блики грязной воды. Дамиан возник из тени так бесшумно, что она вскрикнула, уронив мастихин.

Он не извинился. Он стоял, прислонившись к косяку гнилой двери, и в его взгляде не было того подобострастия, к которому она привыкла. Он смотрел на неё не как на дочь владельца, а как на помеху. На нем была простая черная куртка, от него пахло холодным ветром и металлом. Его глаза были цвета грозового неба.

– Здесь нельзя находиться, – сказал он тогда. Голос был низким, лишенным эмоций.

– Я здесь живу, – огрызнулась она, подбирая инструмент.

– Ты здесь задыхаешься, – парировал он, даже не сдвинувшись с места.

Он подошел к её картине. Его пальцы, в мелких шрамах и сбитых костяшках, коснулись еще влажного слоя краски. Анна замерла, ожидая, что он всё испортит. Но Дамиан лишь провел линию, исправляя перспективу. Он ничего не смыслил в искусстве, но он понимал, что такое ловушка. Его прикосновение оставило на холсте темный след, который она так и не решилась закрасить.

Сейчас ей стало страшно, что она больше никогда не услышит его голос. Анна посмотрела на платье цвета сырого мяса, висящее на двери. Оно ждало её, как саван.

Анна натянула платье. Ткань была тяжелой, шелковистой и мертвой. Она облепила тело, вычерчивая силуэт куклы, которую сегодня выставят на витрину. В зеркале на нее смотрела незнакомка. Бледная кожа, глаза, в которых застыла серая краска, и губы, стертые до невидимости.

Под ногтями всё еще остался тонкий ободок темного пигмента – Дамиан тогда сказал, что это похоже на клеймо. Он был прав.

Она вышла в коридор. Золотой свет люстры бил в глаза, не грея. Каждый шаг по мраморной лестнице отдавался гулким эхом в пустом, огромном доме. Снизу доносились голоса. Громкий, хозяйский смех отца, высокий, нервный смешок матери и еще два мужских голоса – один властный, уверенный, второй… знакомый. Тот самый голос, который всегда звучал чуть тише остальных.

Когда она ступила на последнюю ступеньку, все разговоры смолкли. Тишина повисла тяжелым, бархатным занавесом.

Анна подняла голову и вошла в гостиную.

Четыре пары глаз уставились на нее. Она почувствовала себя экспонатом на аукционе, который выставили на торги в последний момент.

Первым она увидела Дамиана. Он стоял у стены, сливаясь с тенью, как она и предполагала. В черном костюме, который сидел на нем как влитой, он был единственным, кто казался здесь настоящим. Взгляд его темных глаз скользнул по ней, задержался на секунду, и в этой секунде было больше понимания, чем во всех словах, сказанных в этом доме за годы. Он чуть заметно качнул головой, почти незаметно – как немой вопрос: «Ну что, теперь ты такая же мертвая, как и они?»

Рядом с ним, у камина, стояли гости.

Отец жениха, высокий седовласый мужчина с цепким взглядом, который относился к Анне почти как к дочери. Он улыбнулся ей тепло, искренне. Его улыбка была пугающей – она не видела в ней фальши, только отеческую любовь, которая в их мире была синонимом владения.

И Артем. Он сидел в глубоком кресле, и при виде Анны медленно поднялся. Ему было неловко. Анна видела это по тому, как он поправил запонки на белоснежной рубашке, как избегал прямого зрительного контакта, как его красивое, правильное лицо покрылось легким румянцем. Он не был пустым. Он был таким же сломленным, как она, просто его сломали раньше и аккуратнее.

– Наша Анна, наконец-то! – громко, с наигранным восторгом воскликнула мать, подходя к ней. – Ты выглядишь просто восхитительно!

Она взяла Анну под руку, сжала ее так сильно, что ногти впились в кожу. Скрытый приказ: «Улыбайся. Играй свою роль».

Артем подошел к ней. От него пахло дорогим одеколоном и, как ни странно, страхом.

– Привет, Анна. Ты… ты прекрасно выглядишь, – его голос прозвучал тихо. Он посмотрел на её руки, на которых она тщетно пыталась оттереть краску, и быстро отвел взгляд. Он знал. Он понимал цену этого платья и этой улыбки.

Отец Артема сделал шаг вперед.

– Что ж, думаю, мы можем пройти к столу. Уверен, нам есть что обсудить, – сказал он, его взгляд был прикован к родителям Анны, а не к детям.

Анна кивнула, не зная, что сказать. Её взгляд метнулся к Дамиану. Он не двигался. Он просто смотрел. Он не был частью этого мира, он был наблюдателем. И в его глазах она читала единственную правду: «Выбор еще есть. Пока ты жива».

В столовой было слишком светло. Хрусталь на столе дробил свет люстр на тысячи острых осколков, которые, казалось, вонзались Анне под кожу. Запах запеченного мяса смешивался с ароматом тяжелых лилий в вазе, создавая удушливую, почти кладбищенскую атмосферу.

– Мы долго думали, как лучше устроить твоё будущее, Анна, – начал её отец. Он сидел во главе стола, разрезая стейк с хирургической точностью. – И мы с Виктором Алексеевичем пришли к соглашению, которое устроит всех.

Отец Артема кивнул, его улыбка была мягкой, почти нежной.

– Ты же знаешь, Анечка, я всегда относился к тебе как к родной. Для меня это не просто бизнес-слияние. Я хочу видеть своего сына рядом с достойной девушкой.

Мать Анны накрыла её ладонь своей. Её пальцы были холодными и сухими.

– Это прекрасная возможность, дорогая. Самая надежная защита, которую только можно представить в наше время. Безопасность твоего будущего, стабильность… – она замолчала на секунду, подбирая слово, которое не звучало бы как сделка. – Твоего счастья.

Артем, сидевший напротив Анны, опустил взгляд в свою тарелку. Он медленно крутил в руках вилку, и по его напряженным скулам было видно, как сильно ему хочется оказаться сейчас где угодно, только не здесь.

– Безопасность? – Анна наконец подняла глаза. Её голос прозвучал в тишине столовой слишком громко, почти неприлично. – Вы говорите об этом так, будто я – территория, которую нужно огородить забором и поставить охрану.

Отец Артема не обиделся. Он лишь чуть сильнее наклонился вперед.

– В этом мире, Анна, забор – это не клетка. Это привилегия. Ты молода, ты пишешь свои… картины. Но жизнь – это не масло на холсте. Она жестче. Мы предлагаем тебе тишину и покой. Разве не этого хочет художник?

– Художнику нужен свет, – тихо ответила Анна, чувствуя, как ком подступает к горлу. – А вы предлагаете мне склеп. Просто очень дорогой и безопасный.

Она мельком взглянула в сторону дверей. Дамиан стоял в тени коридора, вне круга золотого света. Он не ел, не пил и не улыбался. Он был единственным в этом доме, кто не пытался называть рабство возможностью. Его взгляд был направлен прямо на неё, и в нем не было жалости – только холодное, колючее ожидание.

– Не глупи, Анна, – голос её собственного отца стал на тон ниже. Это было предупреждение. – Артем – прекрасный молодой человек. У вас общие интересы, общее прошлое. Вы подходите друг другу как два идеальных пазла.

– Пазлы не чувствуют боли, когда их прижимают друг к другу, пап, – Анна посмотрела на Артема. – Тебе тоже это кажется прекрасной возможностью?

Артем поднял на нее глаза. В них не было страсти или злобы. Только усталость человека, который уже давно сдался.

– Мой отец прав в одном, Анна, – произнес он, и его голос был таким же бесцветным, как вода в его бокале. – Снаружи сейчас слишком темно. Нам всем нужно где-то укрыться.

Анна поняла, что он не будет бороться. Он уже выбрал свою безопасность. И теперь она осталась одна против четырех любящих, заботливых и смертельно опасных людей, которые решили, что знают, как ей будет лучше.

В столовой повисла вязкая, как деготь, тишина. Отец Артема первым нарушил её, мягко откинувшись на спинку стула. Его лицо выражало бесконечное терпение.

– Друзья, мы слишком давим на девочку, – он примиряюще поднял ладонь, обращаясь к родителям Анны. – Творческие натуры не терпят спешки. Им нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью, переварить её.

Мать Анны тут же подхватила, её голос стал медовым, обволакивающим:

– Конечно. Мы не звери, Анна. Мы просто хотим, чтобы ты поняла, что это не тюрьма. Это фундамент. Мы даем тебе время.

– Сколько? – Анна смотрела в свою тарелку, где нетронутый кусок мяса медленно остывал, покрываясь белесым налетом жира.

– Столько, сколько нужно, – отец Анны сделал глоток вина, и его кадык хищно дернулся. – До конца недели. В субботу у нас прием в честь юбилея компании. Было бы замечательно объявить о помолвке именно там.

Четыре дня. Четыре дня на то, чтобы попрощаться с собой.

– Иди к себе, дорогая, – мать слегка подтолкнула её локтем. – Отдохни.

Анна встала. Стул со скрипом прочертил по паркету – звук был похож на сдавленный крик. Она не смотрела на родителей. Не смотрела на Артема, который сидел, неподвижный, как восковая фигура. Она развернулась и пошла к выходу.

Дамиан всё еще стоял в тени. Когда она проходила мимо него, он не шелохнулся, но она кожей почувствовала исходящий от него холод – не тот мертвый холод дома, а честный холод ночного ветра.

– Четыре дня, – прошептала она, когда поравнялась с ним. Это не было обращением, просто мысль вслух, которую она не смогла удержать.

– Четыре дня – это вечность, если знаешь, куда бежать, – его голос был едва слышным, почти неразличимым на фоне звона столового серебра в комнате.

Анна вскинула голову, но Дамиан уже смотрел мимо неё, в сторону столовой, сохраняя свою маску безупречного охранника. Его слова ударили её сильнее, чем всё, что сказали родители.

Она почти бегом поднялась по лестнице, захлопнула дверь в свою комнату и упала на кровать, не снимая платья.

За окном сгущались сумерки. Анна знала, что безопасность, о которой они говорили, была просто другим названием для медленной смерти. Но слова Дамиана жгли её изнутри.

Весь следующий день Анна не выходила из комнаты. Мать присылала горничную с подносами, к которым Анна не прикасалась. Еда остывала, покрываясь глянцевой пленкой, и пахла для неё чем-то медицинским. Она пыталась рисовать, но руки не слушались. Краски на палитре засохли, превратившись в твердые цветные струпья. Она чувствовала, как дом переваривает её, медленно и методично.

В четверг приехал Артем. Он не просил о встрече, просто сидел в саду под её окном. Анна видела его сверху – он выглядел как маленькая фигурка на архитектурном макете. Безупречный, правильный, несчастный. Он прислал ей сообщение: "Я не хотел, чтобы всё было так. Но мой отец… он не умеет проигрывать. Пожалуйста, не ненавидь меня".

Анна не ответила. Жалость к нему была похожа на липкую паутину. Она вышла на балкон и столкнулась взглядом с Дамианом. Он стоял у ворот, проверяя что-то в планшете. Он не смотрел на Артема. Он смотрел на нее так, словно видел сквозь стены её клетки. В его руках была сигарета, дым от которой тонкой серой нитью поднимался вверх, к её этажу. Это был единственный живой запах в стерильном воздухе поместья.

Пятница прошла под знаком портних. Мать привела их прямо в спальню Анны. Они принесли белое кружево, которое в холодном свете дня выглядело как иней на надгробии.

– Это для торжественного вечера, – щебетала мать, прикалывая булавками тяжелую ткань к плечу Анны.

Анна стояла неподвижно, пока острые иглы едва не касались её кожи. Она смотрела в зеркало и видела, как белое пятно платья постепенно поглощает её, стирая лицо, стирая индивидуальность. Она становилась частью интерьера. В какой-то момент ей показалось, что если она закричит, из её рта вылетит только серая пыль. Вечером, когда дом затих, она услышала под окном тихий свист – резкий, как взмах крыла. Она знала, что это он.

Суббота наступила внезапно, как удар под дых. С самого утра дом наполнился суетой. Флористы, кейтеринг, охрана. Все готовились к триумфу. Отец зашел к ней в полдень. Он не спрашивал её мнения. Он просто положил на стол коробочку с кольцом – огромным бриллиантом, который сверкал холодным, злым блеском.

– Надень это вечером. И не забудь улыбаться. Сегодня мы пишем историю семьи, Анна. Постарайся не испортить страницу своими кляксами.

Он ушел, оставив после себя запах дорогого табака и ощущение окончательно захлопнувшейся ловушки.

Анна подошла к окну. Шел мелкий, колючий дождь. Дамиана нигде не было видно, и от этого ей стало по-настоящему страшно. Что, если вечность, о которой он говорил, уже закончилась?

***

Двери распахнулись, и на Анну обрушилась волна. Свет тысячи ламп, звон золота о хрусталь и гул сотен голосов, сливающихся в одно хищное жужжание.

Она вошла в зал, и толпа послушно расступилась, образуя живой коридор. Белое платье-футляр, выбранное матерью, стягивало грудь так сильно, что каждый вдох казался победой над удушьем. На её пальце тяжелым, мертвым льдом горел бриллиант – клеймо собственности, которое она обязана была демонстрировать.

В центре зала, под огромной люстрой, её ждал комитет по встрече. Отец в безупречном смокинге выглядел как триумфатор, мать – как ювелир, наконец-то выставивший на витрину свой лучший камень. Артем стоял рядом с ними. Он выглядел бледным, почти прозрачным в этом агрессивном свете, и его взгляд, полный немого извинения, был Анне почти невыносим.

– А вот и она, – голос отца перекрыл музыку. – Жемчужина нашего вечера.

Анна шла вперед, и ей казалось, что она идет по тонкому льду. Каблуки выбивали по паркету ритм похоронного марша. Она чувствовала на себе сотни взглядов – оценивающих, завистливых, холодных. Люди шептались, прикрывая рты бокалами с шампанским, и эти смешки кололи её, как иглы портних.

Она встала рядом с Артемом. Он осторожно взял её за локоть. Его рука дрожала.

– Ты как? – едва слышно спросил он.

– Я не чувствую ног, – так же тихо ответила Анна, не меняя застывшей, восковой маски на лице.

Отец Артема, Виктор Алексеевич, подошел к ним, сияя от гордости. Он поднял бокал, привлекая внимание замершей толпы.

– Друзья! Сегодня не просто юбилей компании. Сегодня день, когда две великие династии…

Анна перестала слушать. Слова превратились в невнятный шум, похожий на помехи в радиоприемнике. Она отчаянно искала глазами ту самую тень в углу, тот единственный холодный взгляд, который мог бы вытащить её из этого золотого безумия.

Она обвела взглядом периметр зала. Охрана стояла по струнке у каждого выхода – одинаковые лица, черные костюмы, наушники. Но Дамиана среди них не было. Его пост у дверей был занят другим человеком – массивным, чужим мужчиной с отсутствующим выражением лица.

Сердце Анны пропустило удар, а затем забилось быстро и неровно. Его не было.

"Четыре дня – это вечность", – вспомнила она его слова. Вечность прошла, и она осталась одна в самом центре ослепительного ада.

– …и поэтому я счастлив объявить о помолвке моего сына Артема и прекрасной Анны! – голос Виктора Алексеевича взорвался аплодисментами.

Анна стояла под прицелом сотен глаз. Ей нужно было улыбнуться. Нужно было протянуть руку для поцелуя. Но в этот момент она почувствовала, как по залу, несмотря на закрытые окна и работающее отопление, пронесся резкий, ледяной сквозняк. Запах табака, дождя и бензина на секунду перебил аромат лилий и дорогих духов.

Она вскинула голову. На балконе второго этажа, в самой густой тени, блеснул огонек сигареты. Один короткий всплеск света в темноте.

Он был здесь. Он не ушел. Он наблюдал за её казнью.

Слова Виктора Алексеевича еще вибрировали в воздухе, смешиваясь с восторженным гулом толпы. Анна чувствовала, как сотни глаз впиваются в нее, ожидая хоть какой-то слабости. Дрожи в руках, слез или испуганного взгляда.

Она не дала им этой радости.

В одно мгновение хаос внутри неё выстроился в жесткую, ледяную структуру. Она медленно выдохнула, чувствуя, как паника отступает, оставляя после себя лишь странную, прозрачную ясность. Она не будет бегать. Она не будет умолять. Если этот дом хочет сделать её частью своего интерьера, она станет самой холодной и недоступной его частью.

Анна плавно повернула голову к Артему. На его лице отразилось почти физическое облегчение, когда он увидел её спокойствие. Он протянул ей руку – его пальцы всё еще подрагивали.

Анна вложила свою ладонь в его. Её рука была неподвижна и холодна, как мрамор столешницы.

– Спасибо, Виктор Алексеевич, – голос Анны прозвучал чисто, без единой трещинки. Он не был радостным, но в нем была та самая достойная сталь, которую так ценил её отец. – Для меня большая честь, что наши семьи станут еще ближе.

Отец Анны одобрительно прищурился, в его взгляде вспыхнула гордость – не за дочь, а за качественный инструмент, который сработал идеально. Мать прижала платок к губам, изображая трогательное волнение.

Она сделала шаг вперед, к краю подиума, и слегка наклонила голову, принимая поздравления. Бриллиант на пальце вспыхивал при каждом движении, но теперь он не казался ей клеймом. Он был частью её доспехов.

Она снова посмотрела на балкон второго этажа. Огонек сигареты исчез. Тень Дамиана слилась с темнотой коридора.

Смотри, Дамиан, – подумала она, не меняя вежливой маски на лице. – Смотри, как я принимаю их правила. Я не буду ждать спасения. Я научусь выживать в этом льду.

Оркестр заиграл вальс. Артем поклонился, приглашая её на танец. Анна положила руку ему на плечо, и они закружились в центре зала. Платье цвета кружевного инея шлейфом металось по паркету. Со стороны они казались идеальной парой – молодые, красивые, богатые. Никто из гостей не видел, что глаза Анны были абсолютно сухими и пустыми, словно она смотрела не на гостей, а куда-то сквозь стены этого дома, в ту самую темноту, где пахло дождем и бензином.

Она приняла свою судьбу. Но это не было капитуляцией. Это была тихая, глубокая окопная война, которая только начиналась.

Глава 2

Зал постепенно пустел. Официанты бесшумно собирали пустые бокалы, в которых на дне еще поблескивали капли недопитого, выдохшегося шампанского. Огни люстр пригасили, и в полумраке особняк снова стал похож на огромный, холодный склеп.

Анна стояла у окна, глядя на то, как последние лимузины покидают территорию. Она всё еще была в белом платье. Спина болела от идеальной осанки, которую она держала пять часов подряд.

Позади послышался мягкий шелест шелка. Мать подошла бесшумно, её рука легла Анне на плечо. От неё пахло вином, дорогим пудровым кремом и триумфом.

– Ну вот и всё, – выдохнула мать, и в её голосе впервые за вечер не было стали – только расслабленное, сытое довольство. – Всё прошло безупречно. Ты была на высоте, Анна.

Она развернула дочь к себе, бережно взяла её лицо в свои ладони. В полумраке глаза матери блестели странным, лихорадочным светом.

– Я так горжусь тобой, – прошептала она, и её голос дрогнул от искреннего, как ей казалось, волнения. – Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. Всё, что мы делаем… всё это только ради тебя. Чтобы ты никогда не знала нужды, чтобы ты была в безопасности. Моя девочка.

Мать поцеловала её в лоб. Поцелуй был сухим и невесомым, как прикосновение крыла ночной бабочки.

Анна стояла неподвижно. Она смотрела в лицо матери и видела в нем не любовь, а отражение собственного поражения, возведенного в культ. Эти слова «я тебя люблю» сейчас ощущались как замок, который окончательно защелкнулся на её шее. Это была самая страшная форма насилия – когда тебя душат, называя это заботой.

– Спасибо, мама, – ответила Анна. Её голос был ровным, лишенным всякой окраски. – Я знаю.

– Иди отдыхай, – мать погладила её по щеке. – Завтра начнется новая жизнь. Самая лучшая жизнь.