Полукровка

И тут между нами возникла тень. Лиана встала рядом, её плечо слегка заслонило меня, а её собственная аура, обычно буйная и необузданная, вдруг сжалась в тугой, опасный клубок.

– А ты, Малкорон, – её голос прозвучал сладко и ядовито, – вечное разочарование своего клана. Они ждали воина, способного на великие дела, а получили… сторожа устоев. Иди своей дорогой. Пока я не решила проверить, насколько чиста и горда твоя собственная кровь. Горит ли она так же ярко, как твоё высокомерие?

Малкорон не дрогнул, но в его бледных, как утренний лёд, глазах мелькнула искра чистой, немой ненависти. Он бросил на нас уничтожающий взгляд, полный обещания будущих неприятностей, резко развернулся и растворился в толпе, словно призрак.

Лиана повернулась ко мне, и на её лице расцвела торжествующая, хищная ухмылка.

– Видишь? – сказала она, и её янтарные глаза смеялись. – С некоторыми болезнями, вроде мании величия, твои целебные травки не справятся. Только калёное железо. – Она легонько ткнула меня локтем в бок, и это прикосновение было грубым, но по-своему братским. – Не обращай внимания. Он боится. Боится всего, что выходит за рамки его жалких правил.

Я не засмеялась, но чувство ледяного одиночества, которое навеял на меня Малкорон, отступило, смытое её яростной, небрежной верностью.

По вечерам, устроившись на балконе, я всё ещё брала в руки коммуникационный кристалл. Но однажды, когда я снова слушала рассказы Мери о Нике и Алисе, а Лекс затронула разговор о моих новых друзьях, у меня за спиной раздался сухой, знакомый голос:

– Ох, простите великодушно, что прервала вашу увлекательную дискуссию о моей личной жизни.

Я вздрогнула и обернулась. На моём же балконе, непринуждённо прислонившись к косяку двери, стояла Лиана. В её руках дымились две кружки из грубой, тёмной глины.

– Я? Девушка Каэлена? – она подняла одну идеальную бровь, и в её глазах плясали насмешливые огоньки. – У тебя, дорогая, с диагностикой явные проблемы. Требуется срочное переобучение.

– Лиана! Я… это просто…

– Расслабься, – она фыркнула и протянула мне одну из кружек. Пар от неё пахнул горьким шоколадом и чем-то острым, пряным. – Я не из ревнивых. Каэлен – друг. Как, впрочем, и ты, судя по всему. Держи. Это не просто какао. Туда добавили перец из глубин Теневых земель. Прогоняет тоску и всю эту сентиментальную дрянь из головы.

Я отложила кристалл, из которого доносились возбуждённые вопли:

– Эли? Кто это? Это ОНА?

– Девочки, я потом с вами свяжусь, ладно? – быстро сказала я, приглушая кристалл, и впервые за долгое время на моём лице появилась не вымученная, а самая что ни на есть настоящая улыбка.

– Твои подружки? – спросила Лиана, делая аккуратный глоток. Её взгляд скользнул по потухшему кристаллу.

– Да. Они… как фейерверк.

– Ничуть не скучнее твоих новых, – она ухмыльнулась, и в этой ухмылке было гордое, почти сестринское принятие. – Кстати, завтра идём с Каэленом и всей нашей пёстрой компанией на Нижние Террасы. Покажем тебе, где у этого города бьётся настоящее сердце. Где пахнет дымом, специями и магией, которая не боится испачкаться. – Она скептически окинула взглядом моё светлое, почти пастельное платье. – Оденься попроще. А то твоё пастельное великолепие не переживёт встречи с реальностью.

Она повернулась и ушла так же бесшумно, как и появилась, оставив меня на балконе с кружкой обжигающего, пряного напитка. Я сделала глоток. На вкус он был горьким, древесным, с долгим, согревающим послевкусием. Я смотрела на парящий внизу город, на его ярусы, утопающие в огнях и тенях, и чувствовала, как последние оковы страха и тоски разжимаются.

Они были колючими, странными, непредсказуемыми. Но они были здесь. И в груди, вместо ледяной пустоты, поселилось новое, щемящее и трепетное чувство – предвкушение.

Глава 8

Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, будто продираясь сквозь слои ваты, пропитанной липким, сладким дурманом. Первым к моим чувствам вернулось обоняние: воздух в комнате пах мятой и озоном, но сквозь эту свежесть пробивался едкий шлейф вчерашнего дыма, дешёвого эля и чего-то горького, обжигающего – отголосок «проясняющего» зелья Каэлена, которое выжигало внутренности, а не проясняло мысли.

«Лиана, я тебе припомню этот вечер…» – промелькнула первая связная мысль, и за ней возник образ её смеющегося лица, искажённого в танце под огненными всполохами магии.

Я попыталась приоткрыть веки, но лучи двух солнц Аэтрина, пробивавшиеся сквозь щели ставней, вонзились в сетчатку раскалёнными спицами. Боль была настолько физической, что из горла вырвался тихий стон. Я откинулась на подушки, пытаясь сосчитать, сколько же кубков того зелья с дымящимся перцем и искрящимся сахаром я успела осушить. Кажется, после четвёртого эльфийская настойка сменилась на что-то тёмное и подозрительное из запасов Каэлена, оставив в горле ощущение гари и металла, будто я проглотила раскалённый уголёк.

Решив, что медлить больше нельзя, я резко поднялась с кровати – и тут же ноги предательски запутались в простынях, за ночь превратившихся в сети злых, живых узлов. Полуэльфийская грация, на которую я обычно полагалась, изменила мне. С глухим, унизительным стуком я рухнула на прохладный пол, больно ударившись бедром. Взрыв боли на мгновение выжег все мысли.

От бессильной ярости по горлу пронёсся сдавленный, но отборный поток ругательств на наречии троллей – тех самых, что впитывала в порту Ньюлина. Слова были грязными, точными и принесли горькое, животное облегчение. Эхо моего падения всё ещё висело в воздухе, смешиваясь с терпким послевкусием вчерашнего ада. Если это можно было назвать весельем.

Нужно было собираться. День обещал быть долгим. И я должна была пройти его, не согнувшись.

Я побрела под ледяные струи магического акведука. Вода, пахнущая озоном и мятой, больно хлестнула по коже, смывая липкий пот и остатки дыма. Обернувшись в простой халат, я натянула практичные штаны и тёмную тунику – свою униформу целителя. Ткань показалась невыносимо грубой, будто я облачилась в мешок из колючей проволоки. Влажные волосы, всё ещё пахнущие дымом, которые на скорую руку заплела в тугую косу.

Спустившись на кухню, я чуть не заплакала от облегчения: на столе стоял глиняный кувшин с отваром, заказанным с вечера домовому. Я знала, что после эля Лианы мне придётся несладко. Пахло мятой, имбирём и чем-то терпким – точь-в-точь как в детстве, когда мама готовила мне снадобье от лихорадки. Этот запах на мгновение вернул меня в прошлое, в тот дом, где пахло озоном ссор.

Я схватила кувшин и сделала большой глоток, надеясь, что горечь прочистит сознание. Но густая жидкость обожгла горло невыносимой, ядрёной горечью, от которой свело скулы и выступили слёзы. С рефлекторным рвотным позывом я выплюнула мерзкое пойло в раковину, чувствуя, как тело содрагается от отвращения.

– Да что же это такое?! – прохрипела, отдышавшись. – Даже домовой не справился? Или это моё тело так отвергает этот проклятый город?

Чтобы перебить мерзкий вкус, я сорвала с подоконника горсть синих ягод. Они лопались на языке, даруя короткую передышку. Наскоро закинув рюкзак, я вылетела из дома. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто за мной навсегда закрыли прошлую жизнь.

Улицы Цитадели встретили меня оглушительной какофонией звуков и красок. Воздух вибрировал от гудения левитационных платформ, звона магических колоколов и гомона сотен голосов. Студенты в нарядных мантиях, маги с посохами, украшенными кристаллами, слуги в ливреях – все куда-то спешили, сливаясь в пёстрый, непрерывный поток. Я, всё ещё дрожащая от бессонной ночи и горечи отвара, попыталась влиться в эту толпу, но чувствовала себя чумной.

Впереди, на краю огромной парящей площади, толпились люди у посадочных платформ. Я бросилась вперёд, лавируя между группами студентов, сердце бешено колотясь в груди. Вот она, моя платформа – широкая полированная плита, уже отрывающаяся от мраморного края и начинающая медленный подъём по невидимой траектории.

– Стой! – вырвалось у меня, но голос пропал в общем гуле.

Я сделала последний отчаянный рывок, протянув руку, но опоздала буквально на мгновение. Платформа плавно отошла уже на добрых три метра, и я могла лишь беспомощно наблюдать, как группа безупречно одетых студентов, смеясь и болтая, удаляется от меня ввысь. Они выглядели такими… правильными. Выспавшимися, уверенными, принадлежащими этому месту.

Я заметила, как один из них, эльф с лицом, словно высеченным из мрамора холодным скульптором, обернулся. Его взгляд, безразличный и тяжёлый, скользнул по моей фигуре. В его бледных, как утренний иней, глазах не было ни любопытства, ни злобы. Лишь чистое, неподдельное презрение, настолько глубокое и естественное, что оно обожгло сильнее любого оскорбления. Он даже не удостоил меня гримасой – просто отвернулся, как от чего-то незначительного и неприятного.

Внутри у меня всё сжалось в тугой, горячий комок ярости и унижения. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

– Проклятье…

Платформа с группой поднималась всё выше, растворяясь в сиянии утренних солнц. А я осталась стоять на краю, сжимая ремень своего рюкзака и глотая горький комок собственного бессилия. Дорога до Академии обещала быть долгой. И унизительной.

Проклиная всё на свете, мне не оставалось ничего другого, как бежать. Бежать по бесконечным лестницам-серпантинам, которые оплетали башни. Ноги подкашивались, в груди кололо, мягкие тапочки скользили по отполированным ступеням. Каждый шаг отдавался болью в раскалённой голове. Я мысленно ругала Лиану, её огненный эль и свою слабость.

К огромным вратам Башни Исцеления «Крин» я подбежала, едва переводя дух. Волосы выбились из косы, туника помялась. Я замерла на краю площади, перед толпой первогодок, застывших в благоговейной тишине. И в центре, на возвышении, стоял он – Архимаг-Ректор.

Его ослепительно-белое одеяние, казалось, было источником света. От него исходила аура такой ледяной, нечеловеческой власти, что по коже побежали мурашки. Его низкий, бархатный голос, полный неоспоримого авторитета, разносился под сводами.

– …и помните, вы пришли сюда, чтобы постичь самую тонкую из магий – магию жизни. Ваше сострадание должно быть глубже океана, а терпение – прочнее корней древнего дуба.

Именно в этот момент его голос прервался. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, медленно, неумолимо скользнул по моей фигуре. Он задержался на сползшем тапке, на помятой тунике, на моём покрасневшем лице. В его глазах не было гнева. Было холодное, безразличное любопытство, как у учёного, рассматривающего новый вид насекомого.

Время остановилось. Я слышала только оглушительный стук собственного сердца. Жар стыда пылал на щеках, быстро переходя в ярость. Я сделала вид, что поправляю ремешок на рюкзаке, и, сгорбившись, попыталась юркнуть в задние ряды.

– Не все, однако, осознают важность пунктуальности, – раздался его голос, уже без торжественности, а с ледяной, режущей тишиной. – И, как я вижу, должного почтения к традициям.

Эти слова, тихие и отточенные, прозвучали громче любого крика. И я знала – они были обращены ко мне.

«Великие Духи, ну почему он заметил именно меня?»

Казалось, прошла вечность, прежде чем торжественная речь закончилась. Ощущение его взгляда жгло меня ещё долго после того, как он скрылся в глубинах Академии. Мне срочно нужно было получить учебники в Библиотеке Живых Свитков, до начала занятий оставалось меньше получаса.

Воздух в коридоре, ведущий к библиотеке, был прохладным и пах старым камнем и озоном. У массивных дверей из чёрного дерева с инкрустированными серебром рунами столпилась группа старшекурсников в дорогих мантиях, расшитых гербами знатных домов Аэтрина. Они стояли полукругом, намеренно или нет, перекрывая проход. Их громкий, надменный смех резал слух, отдаваясь пульсирующей болью в моих висках.

Я попыталась протиснуться, прижавшись к холодной стене, но один из них, тот самый высокий эльф с лицом холодного совершенства, которого я видела у платформы, ловко и совершенно незаметно для посторонних подставил свой резной, отполированный до блеска посох.

Я не успела среагировать. Нога зацепилась, и я полетела вперёд, прямо на проходившего мимо преподавателя. Из его рук вырвалась и с грохотом обрушилась на пол стопка древних гримуаров. Один из них, окованный в потускневшее серебро, хищно щёлкнул металлическими застёжками, едва не цапнув меня за палец.

В воздухе повисла оглушительная тишина, которую тут же разорвал сдержанный, едкий смех.

– Смотри-ка, к нам «полукровка-ураган» пожаловала! – раздался насмешливый голос того самого эльфа.

Жар стыда ударил в лицо, такой сильный, что на мгновение перекрыл даже пульсацию в висках. Я подняла взгляд и увидела его – он смеялся. Светло-зелёные глаза блестели от неподдельного злорадства. Что-то во мне – накопившаяся за утро усталость, унижение от взгляда Ректора, ярость от собственной беспомощности – щёлкнуло, словно взведённый курок.

Без единого слова, отшвырнув прочь зубастую книгу, я резко выпрямилась и со всей силы, вложив в удар всю свою магию напряжения, врезала ему в переносицу.

Тихий, но ужасающе отчётливый хруст прозвучал громче любого крика. Смех мгновенно смолк.

В другое время я бы просто извинилась и прошла мимо. Но сегодня… сегодня это была последняя капля.

– Ещё раз посмеешь подставить мне подножку, – мой голос прозвучал низко и звеняще, как натянутая струна, – с твоей магией можно будет попрощаться. Я вырву её из тебя с корнями. Понял, аристократ?

Все замерли. Эльф, схватившись за лицо, смотрел на меня с изумлением, болью и дикой злобой. Алая кровь сочилась по его длинным, идеальным пальцам. Он что-то хрипло пробормотал на языке высших эльфов – фразу, от которой воздух мог бы воспламениться, – поклонился преподавателю и, зажимая рану, ретировался, проклиная меня на том же языке.

Я подняла взгляд на человека, в которого врезалась, ожидая града гнева. Но он смотрел на меня с холодным, клиническим интересом, словно хирург, увидевший редкий и опасный симптом. Его мантия была расшита сложной генеалогической символикой, говорящей о его статусе.

– Простите, магистр… Мне подставили подножку, – выдохнула я, сложив руки в знак уважения.

Человек медленно выпрямился. Его лицо оставалось невозмутимой маской, но в глазах цвета зимнего неба читалась не злость, а глубокая, вековая усталость.

– Это было очевидно, – его голос казался низким и ровным, без единой нотки эмоций. – Но применение грубой физической силы вместо защитного щита или простого уклонения… разочаровывает. Имя?

– Элиана Доутс, – прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– Архимаг Дэниэл Вильмус, – отрекомендовался он. – Будь на моём месте кто-то менее… терпеливый, ваша учёба здесь закончилась бы, не успев начаться. – Он наклонился, поднял последний гримуар, и книга щёлкнула страницами у самого моего лица, словно живая. – Надеюсь, на моих лекциях по теории магических структур вы проявите больше благоразумия, нежели агрессии. Теперь – за мной.

Я покорно последовала за ним, чувствуя себя приговорённой. Его мантия развевалась за ним словно крыло тёмной птицы. По пути, не глядя на меня, отбивая посохом о каменные плиты, он перечислял правила, и каждый удар отдавался в моих стучащих висках: