Полукровка

– Я уезжаю, – выдохнула я, не в силах подобрать лучшие, более мягкие слова. – Отец… нас переводят. В Аэтрин. Навсегда.

Наступила тишина, густая и всепоглощающая, которую не нарушало даже навязчивое журчание фонтана. Казалось, весь шумный мир замер в ожидании.

– На… всегда? – прошептала Лекс, и её изумрудные глаза расширились от неподдельного, детского непонимания. – Но… а Академия? А наш поход? А… всё?

– Когда? – одним словом перебила её Мери, её голос внезапно осип, став низким и хриплым от сдерживаемых эмоций.

– Как соберем вещи, – прозвучало как приговор, от которого заныло под ложечкой.

Их реакция была мгновенной и безмолвной. Не было криков или упрёков – лишь тихое, горькое понимание, оседающее тяжестью в воздухе. Мери обняла меня так крепко и отчаянно, что косточки на моей спине затрещали, а её пальцы впились в мою куртку, будто она пыталась удержать меня здесь силой. Лекс прижала мою холодную руку к своей влажной от слёз щеке, и я почувствовала, как по моей коже скатывается чужая, горячая слеза.

– Мы будем писать. Каждый день. Через зеркала связи, через заговорённые кристаллы, через почтовых сов – если понадобится, через дымовые сигналы! – выдохнула Мери, яростно утирая лицо дорогим рукавом своей мантии.

– И ты должна приезжать! Или мы сами к тебе прорвёмся! Через все барьеры! – добавила Лекс, пытаясь растянуть губы в улыбку, которая рассыпалась, не успев родиться.

В этот момент подошёл Ник. Он возник из тени, как всегда, бесшумно, будто материализовался из самого воздуха. Его магия маскировки делала его частью окружающего мира, пока он сам не пожелает стать заметным. Он уже всё слышал.

Его зелёные глаза, обычно светящиеся озорными искорками, стали непроницаемыми и глубокими, как лесное озеро, скрытое утренним туманом. В них нельзя было прочесть ни боли, ни гнева – лишь тихую, леденящую душу пустоту, от которой внутри всё переворачивалось.

– Это правда? – спросил он тихо, глядя куда-то мне в грудь, а не в глаза, будто не в силах вынести прямой взгляд.

Я лишь кивнула, и ком, подступивший к горлу, не позволил бы мне произнести ни слова.

Он медленно, почти нерешительно, обнял меня. Его объятия оказались лёгкими, мимолётными, будто он уже прощался, отпуская меня заранее, чтобы не было так больно в последний миг.

– Счастливого пути, Эл, – произнёс он ровным, чужим голосом и отошёл, чтобы не мешать моему прощанию с девчонками. Эта его рациональная, убийственная сдержанность ранила больнее, чем любые истеричные упрёки.

Испытание по Теургии я прошла на автомате, чисто призвав и укротив элементаля света. Учитель похвалил мою железную концентрацию, не подозревая, что это была не собранность, а глухое оцепенение, шок, отключивший все чувства. Мои мысли находились там, на площади, с теми, кто был плотью от плоти моего мира.

После экзамена мы ненадолго задержались у ворот Академии, под сенью древних арок. Прощание было горьким, полным невысказанных слов и обещаний, которые казались такими хрупкими, такими бумажными перед лицом предстоящей, бездонной разлуки.

– Не забывай нас, а? – голос Лекс дрогнул, и она снова уткнулась мне в плечо.

– Никогда, – поклялась я, и в этих словах была вся моя воля. – Это моё самое нерушимое заклятье.

Когда уже собиралась уходить, обернувшись на прощанье, я увидела, что они всё ещё стоят – тесно обнявшись, как три опоры, поддерживающие друг друга на руинах нашего общего прошлого. Мери и Лекс махали мне, а Ник… Ник просто смотрел. Его неподвижная фигура и этот пронзительный, безмолвный взгляд я унесла с собой, как самую тяжёлую и невыносимую ношу.

Но не успела я далеко уйти от Академии, как повстречала идущего ко мне отца. Его лицо было усталым и печальным.

– Всё? Попрощалась? – спросил он тихо, и в его глазах я прочитала то же самое тяжёлое, виноватое понимание, что сжигало изнутри и меня.

Я лишь кивнула, сжав зубы, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что с первым же звуком во мне просто что-то треснет.

– Тогда пойдём. Нам нужно ещё забрать твои документы у директора. Без этого нас никто не выпустит из города, – сказал он, и от этих бюрократических слов сердце сжалось ещё больнее, будто мою жизнь упаковывали в официальные конверты. Казалось, что каждый шаг по до боли знакомым коридорам отрывает от меня кусок за куском, оставляя кровавые, не заживающие раны. Мы молча поднялись по витой лестнице в башню…

В кабинете директора Академии, Архимага Изольды, царила тяжёлая, давящая атмосфера. Её пышные одеяния цвета кровавой луны казались в этой мрачной обстановке особенно зловещими и чужими.

– Жаль терять такую перспективную студентку, – произнесла она своим низким, шелестящим, как змеиная кожа, голосом. – Может, останешься? Я могу предоставить тебе отдельную комнату в башне для твоих личных исследований. – Её томный, тяжёлый взгляд скользнул по отцу, и мне показалось, что в нём был не только профессиональный интерес, а нечто более липкое и неприятное.

«Неужели она пытается его заворожить? Прямо сейчас, на моих глазах?» – мелькнула быстрая, отвратительная мысль, в которой было больше ревности, чем страха.

– Нет, спасибо. Мы уже всё решили, – мой голос прозвучал резче, чем я хотела. – Пап, мы идём?

Мы вышли, оставив её в этом душном, кроваво-красном кабинете, и я с облегчением вдохнула воздух коридора.

К тому времени друзей на площади уже не было.

«Они и не должны были ждать. Нельзя растягивать боль бесконечно», – с горечью подумала я, и эта мысль оказалась удивительно взрослой и одинокой.

По дороге домой я впитывала каждый образ, каждый звук моего уходящего мира: шёпот говорящих листьев в придорожных кронах, далёкое, завораживающее пение русалок в озере, мягкое, убаюкивающее свечение мхов на камнях.

Через несколько дней мы стояли на огромном телепортационном круге на самой окраине города. Отец, сосредоточенный и бледный, активировал сложный, многоуровневый алгоритм рун. Пространство вокруг нас задрожало, запело тонким, визгливым хором, знакомые цвета и очертания сплелись в ослепительный, безумный вихрь, вырывающий меня из реальности.

Ощущение стремительного, тошнотворного падения в никуда сменилось резкой, оглушающей неподвижностью. Воздух ударил в лицо – он стал другим, чужим: разреженным, холодным и пахнущим озоном и незнакомыми, горькими травами.

Я открыла глаза. Мы стояли на сияющей мраморной площадке, парящей высоко в небе, почти в самых облаках. Вокруг, упираясь острыми шпилями в хмурую высь, высилась невероятная, подавляющая своим масштабом цитадель из белого камня и холодного серебра. Где-то внизу, в разрывах облаков, простирались незнакомые, чужие земли.

Мы в Аэтрине. Начало нашей новой жизни.

Глава 4

От осознания этой высоты, этого масштаба, не принадлежащего человеку, захватило дух и закружилась голова.

– Всё в порядке? – голос отца прозвучал приглушённо, будто доносился сквозь толщу воды. Он всё ещё крепко держал меня за руку, и я поняла, что всё это время не отпускала его, как последнюю связь с утраченной реальностью.

– Кажется, да, – выдохнула я, с трудом отрывая взгляд от открывающегося вида, который одновременно пугал и завораживал. – Это и есть Астральная Цитадель?

– Его центральная часть. Добро пожаловать в Аэтрин, дочка, – в его голосе прозвучала смесь гордости и усталости.

Нас почти сразу же встретил служащий в безупречно строгих серебристых одеяниях с мерцающей эмблемой Иммиграционной службы Империи. Его лицо было бесстрастной маской. Молча проверив наши временные пропуска и запечатанный магией свиток о назначении отца, он коротко кивнул и безличным жестом указал на огромную арку, ведущую с площадки внутрь комплекса.

– Вас ожидает транспорт; он довезёт вас куда скажете. Добро пожаловать в Аэтрин, господин Доутс, мисс Доутс, – его голос был таким же холодным и отполированным, как окружающий мрамор.

«Транспортом» оказалась изящная, но потёртая летающая колесница, запряжённая парой величественных грифонов, которые нетерпеливо перебирали когтистыми лапами по мрамору, оставляя лёгкие царапины. Извозчик, коренастый, обветренный мужчина в практичной, поношенной кожаной одежде, молча помог нам погрузить наши скромные чемоданы, выглядевшие здесь особенно убого.

– Куда путь держим, господа? – спросил он хрипловатым, прокуренным голосом.

– В гостиницу «Лунный Серебрянник», – ответил отец, зачитывая название со своего памятного свитка.

Колесница плавно, почти неслышно сорвалась с места, и мы понеслись над бескрайним, пушистым морем облаков, огибая сияющие, слепящие шпили Цитадели. Аэтрин с высоты поразила меня не красотой, а своими нечеловеческими масштабами. Башни из белого камня и серебра были пронзены ажурными мостами-акведуками, по которым струилась радужная, пульсирующая жидкость. Между ними, как рои насекомых, сновали другие летательные аппараты, маги верхом на гордых гиппогрифах и просто деловые люди, уверенно стоящие на персональных левитационных платформах. Воздух звенел отдалёнными голосами, металлическими звонами колоколов и мощным, непрерывным шелестом тысяч крыльев. Здесь не пахло домашней выпечкой и травами – здесь пахло мощью, озоном и чужим волшебством.

По дороге мы ненадолго приземлились у одного из многочисленных рынков, оглушающего какофонией криков и магических всплесков, чтобы купить несколько свежих магических газет – живых, шевелящихся свитков, которые сами обновляли информацию о свободной недвижимости. Нужно было срочно найти дом, настоящий, свой, поблизости от новой лаборатории отца и Академии для меня. У меня сосало под ложечкой от мысли о долгом проживании в безликом отеле.

Вскоре колесница плавно приземлилась у входа в гостиницу, которая выглядела как гигантский, выточенный ветром кристалл аметиста, выросший прямо из облачной тверди. Носильщик-гном с закрученной в сложные узлы бородой и пустыми глазами молча, с видимым усилием, принял наш багаж. У входа нас встретил привратник в безупречных, стерильных одеяниях цвета лунной пыли, его улыбка казалась выверена и бездушна.

Холл отеля был выполнен в стиле древних эльфийских дворцов: с одной стороны располагались кресла, причудливо плетённые из лунных лоз, с другой – четыре лифта, беззвучно скользящие на левитационных заклинаниях. Прямо перед нами пульсировал, словно живое сердце, светящийся стол администрации, от которого веяло холодом.

Получив ключ-кристалл от двухкомнатных покоев с обсерваторией, мы поднялись на шестнадцатый уровень. Номер 345 встретил нас стерильным простором и безличным волшебством. Параллельно входу сияла прозрачная, как слеза, арка на облачную террасу, по обе стороны от которой мерцали, словно мираж, входы в наши комнаты.

– Пап, закажи, пожалуйста, ужин в покои, – попросила я, чувствуя, как накатывает усталость, и направляясь к своей комнате, чтобы хоть на минуту укрыться от этого подавляющего великолепия.

– Хорошо, а куда ты дела газетные свитки? Они мне нужны, – спросил он, снимая плащ.

– Буду искать нам дом. Ты же уже завтра с утра на работу смоешься, а я не хочу надолго застревать в этом… хрустальном гробу. В каком районе твоя лаборатория? – спросила я, пытаясь звучать деловито.

– В Квартале Звездоплавателей. Но, Эль, не торопись смотреть объявления – сначала я сам съезжу в лабораторию, разберусь с делами, пойму, что к чему. Договорились? – в его голосе сквозила забота, но и усталость брала своё.

– Договорились, – ответила я, закрывая за собой дверь комнаты, чтобы он не увидел, как дрожат мои руки.

Моя комната была скромной и безликой: кровать из полированного, ледяного на ощупь серебра, стерильный столик для алхимических опытов и пустой шкаф для мантий, в котором гулко отзывались шаги. Комната отца, как я успела заметить, выглядела так же безрадостно.

После безвкусного ужина, доставленного безмолвным слугой, и очищающего душа, смывавшего с кожи запах дороги, но не тоску, отец ушёл в лабораторию, сославшись на срочные дела. Я же провела вечер, уставившись в тускло светящийся коммуникационный кристалл, переписываясь с друзьями из Ньюлина. Их слова были тёплыми, но они доносились из другого мира, и с каждой минутой пропасть между нами казалась всё шире. Отец вернулся за полночь, сообщив, что с завтрашнего дня официально приступает к работе. Это означало, что мне предстоит в одиночку бороться с этим новым, чужим миром и самостоятельно искать для нас жильё, что, в общем-то, и ожидалось.

– Здравствуй, взрослая жизнь. Спасибо, мама, помогла дочери быстро повзрослеть, – с горькой, едкой иронией подумала я, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна.

Он оставил на столе адрес лаборатории и свой коммуникационный кристалл на экстренный случай, после чего, не снимая одежды, рухнул на кровать в своей комнате и почти мгновенно уснул.

«Видимо, вымотался полностью», – с щемящей жалостью подумала я, понимая, что бремя его обещания и новой ответственности давит на него не меньше, чем на меня.

Глава 5

На следующий день я проснулась от того, что резкие лучи двух солнц Аэтрина уже вовсю играли в хрустальных подвесках над моей кроватью, отбрасывая на стены надоедливо-радостные зайчики. Приняв очищающий душ, где струи живой воды смывали не только дорожную пыль, но и остатки тревожного сна, я заказала скромный завтрак в покои и погрузилась в изучение магических брошюр с объявлениями, чувствуя, как тяжесть ответственности ложится на плечи с самого утра.

Свитки сами прокручивали зазывный текст, а особенно интересные варианты подсвечивались мягким, дразнящим золотистым сиянием. К тому времени, как вечером вернулся отец, выглядевший как выжатый лимон, у меня уже были на примете три варианта в том же крыле Цитадели, что и его лаборатория.

Он молча прошёл в свою комнату, бросив на ходу лишь короткое, выдохнутое:

– Спокойной ночи.

Его согнутая спина и серое от усталости лицо говорили красноречивее любых слов – день выдался непростым. Но отступать было некуда. Кто, если не я?

– Значит, план «найди дом» полностью на мне? Замечательно. Просто обожаю свою новую взрослую жизнь, – с горьковатой иронией пробормотала я себе под нос, всё же направляясь к его двери. Постучав, я не стала ждать ответа и приоткрыла её. – Отец? Я отобрала три варианта по дому. Завтра назначены просмотры. Но я… я не справлюсь одна. Меня там просто не станут слушать. Я слишком молода для них, я чужая здесь, я…

Дверь отворилась. Он стоял на пороге, уже без мантии, с глубокими тенями под глазами.

– Эль, я понимаю. Но завтра у меня критический этап в лаборатории, извини, я не могу его пропустить. – Он провёл рукой по лицу, и кожа под его пальцами показалась мне потускневшим бархатом, на котором бессонные ночи вышили свои тёмные узоры. – Но я подготовил всё. Вот, – он протянул мне свёрток из плотного пергамента, от которого веяло мощной магией и запахом крови. – Официальная доверенность, скреплённая моей кровной печатью. Она наделит твои слова весом моего имени и статуса. И это, – он вложил мне в ладонь холодный, мерцающий изнутри голубым светом кристалл. – Банковский артефакт. Доступ к нашим общим фондам. Извини, что взваливаю эти хлопоты на твои плечи.

«Я начинаю понимать мать, которая не видела отца месяцами дома. Её ярость обретает новые, пугающие очертания.»

Я сжала кристалл в руке, чувствуя его неестественную, чужую пульсацию.

– Хорошо. Я попробую. Но я не знаю, сколько потребуется слитков. Цены здесь… они сбивают с ног. И мне нужно будет нанять транспортировку, – голос мой звучал уже не так уверенно, обнажая всю мою неуверенность и страх перед этим гигантским городом.

– Бери, что нужно. Я доверяю твоему благоразумию и твоему сердцу, – он мягко коснулся моего плеча, и дверь закрылась, оставив меня одну в звенящей тишине коридора.

«Что ж, прекрасно. Я всё сделаю сама. Но уж потом не смей бурчать, если мой вкус покажется тебе недостаточно "взрослым"», – подумала я с усмешкой, в которой было больше горечи, чем злорадства.

Следующий день стал настоящим испытанием на прочность. Первый же дом, значившийся в списке, оказался не жильём, а заброшенным склепом былой магии. Воздух в нём был густым и сладковато-гнилостным, а по стенам, изъеденным магической коррозией, ползали мерзкие, шипящие клубки пылевых демонов, оставлявшие за собой липкие серебристые следы. Я не стала искушать судьбу и, едва переступив порог, ретировалась, закляв дверь позади себя на случай бегства её незваных обитателей.

«Понятно, почему оно такое дешёвое. Значит, лучше на жилье не экономить.»

Второй вариант обманул первоначальные ожидания. Защитные заклятья на нём были впечатляющими, а стены выглядели прочными, как скала. Но эта иллюзия разбилась о суровую реальность в лице соседей-алхимиков. Из их двери то и дело выкатывались ядовитые клубы разноцветного дыма, пахнущего серой и жжёным рогом единорога, а здание периодически содрогалось от приглушённых, но оттого не менее пугающих взрывов. Перспектива просыпаться каждую ночь от вздрагивающих стен не сулила ничего хорошего.

Уже почти отчаявшись и чувствуя, как по щекам предательски катятся слёзы злости и бессилия, я активировала магический картографический шар. Запутавшись в хаосе парящих улиц и переходов, я наняла гиппогрифа – дорогое, но необходимое удовольствие для тех, кто не желал навсегда остаться в облачном лабиринте Аэтрина.

«Значит, будем рассматривать самый дорогой вариант.»

И чудо случилось. Квартал, в который я спустилась, дышал тишиной, покоем и уютом. А дом… Дом был прекрасен. Риэлтор-эльф с лицом, хранящим многовековое спокойствие, уже ждал у входа, и в его взгляде читалось одобрение моего выбора.

Снаружи это было воплощение гармонии: безупречные улицы, вымощенные сияющим камнем, и магические сады, где растения пели тихую, переливчатую мелодию, успокаивающую душу. Внутри пахло свежим деревом и озоном – чистым листом, готовым принять наши истории. Пустота лишь подчёркивала идеальные пропорции и мощный, добрый поток энергии, струившийся по стенам. А из окон открывался вид на оранжерею, где в чаше из белого мрамора плескался бассейн из жидкого лунного света, переливаясь мягким серебристым сиянием, которое, казалось, могло исцелить любую рану.

Цена заставила меня замереть и перечитать цифры ещё раз. Она была на порядок выше ожидаемой. Но один лишь взгляд на этот тихий, залитый лунным светом уголок, на этот покой, заставил прошептать:

– Оно того стоит. Я хочу именно этот дом.

Благодаря магической доверенности, скреплённой кровной печатью отца, и заветному паспорту мага с выдавленной в серебре лилией Гильдии, все формальности удалось уладить поразительно быстро. Теперь изумрудный кристалл с выгравированным фамильным знаком в моей ладони безраздельно свидетельствовал: этот дом – наш. Оставалось лишь вдохнуть в эти стены жизнь, и тяжесть этой новой, страшной ответственности снова легла мне на плечи, заставив сгорбиться под её незримым, давящим весом.

Вернувшись в гостиницу затемно, я застала отца в состоянии, далёком от спокойствия. Он расхаживал по гостиной, и тревожная энергия буквально вибрировала в воздухе вокруг него, заряжая его искрами.

«Неужели что-то произошло, пока меня не было? На работе? Нет. Может, что-то с Робби?»

– Отец, что произошло? – тихо спросила я, едва переступив порог, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

Он резко обернулся, и в его глазах читалось такое щемящее облегчение, что у меня сжалось сердце.

«Он что, думал, я его бросила? Уехала? Сбежала, как мать?»

– Боги, Эли! Где ты пропадала? Я уже начал думать о самом худшем! – Он замер на мгновение, а затем крепко, почти до боли, обнял меня, словно убеждаясь, что я действительно здесь, что я не испарилась в этом чужом городе.

– А почему волновался? Я же занималась домом, – ответила я, слегка отстраняясь и стараясь говорить ровно, хотя его паника, горячая и липкая, начала передаваться и мне. – Мы же договорились.

– Договорились – не значит «исчезни на весь день и вернись с закатом»! Ты говорила, что лишь посмотришь варианты, а не… – он замолчал, заметив свёрток в моей руке, тот самый, с печатями.

– Я не просто посмотрела. Я выбрала. И оформила все документы, – я развернула зачарованный свиток, и печати Имущественного Палаты Аэтрина замерцали в свете светильников, подтверждая мои слова. Его изумлению, смешанному с гордостью, не было предела. – И теперь, раз уж наш новый статус почти что официальный, тебе следует озаботиться продлением нашей визы и передачей моих документов в Архивы Академии Целительства. Уверена, твой новый начальник поймёт, если ты попросишь один день на обустройство личных дел. Это ведь разумнее, чем объяснять, почему его новый сотрудник под угрозой депортации, – заявила я тоном, не допускающим возражений, вкладывая в слова всю усталость и взрослую, выстраданную серьёзность, на которую была способна.

Не дав ему опомниться и задать новые вопросы, я развернулась и скрылась в своей комнате, оставив его наедине с сияющим свитком и собственными мыслями. Мне отчаянно требовалась тишина, покой и очищающие струи магического душа, чтобы смыть с себя и пыль чужих порогов, и липкую паутину отцовской тревоги. Я молилась всем знакомым богам, что завтрашний день наконец-то подарит мне несколько часов просто на то, чтобы вдохнуть воздух этого города, который теперь, по всем юридическим и магическим законам, должен был стать моим домом.

Но лежать в темноте и переваривать случившееся оказалось невыносимо. Возбуждение от свершившегося – у нас теперь был дом! – не угасало, а требовало выхода. Я не могла уснуть. В конце концов, зажегши свет и начала бесцельно перебирать вещи, просто чтобы занять руки. А потом это превратилось в нечто большее: я стала откладывать в сторону то, что точно понадобится в первую очередь. Так родился план – начать подготовку к переезду. Хотя бы символически, собрать несколько сундуков. Одна лишь эта мысль, практичная и ясная, наконец принесла успокоение.

На следующее утро, едва позавтракав, я позвала носильщика-гнома, чтобы погрузить эти первые магические сундуки на летающую платформу. Я уже почти вышла из холла, предвкушая, как наши вещи наконец-то обретут настоящее пристанище, когда у стойки администрации раздался холодный, отточенный голос, врезавшийся в спину, как ледяной клинок:

– Мисс Доутс. Полукровка.

Последнее слово было произнесено чуть тише, но с такой отточенной, презрительной интонацией, что я замерла, почувствовав, как кровь стынет в жилах. Я медленно обернулась. Администратор-эльф с бесстрастным, как маска, лицом смотрел на меня поверх гранёного кристалла учёта. Его длинные, идеальной формы пальцы с лёгким, почти незаметным отвращением отодвинули мою карточку гостя, словно она была чем-то заразным.

– Вы забыли урегулировать финансовые вопросы, – заявил он, и в его бледно-серебристых глазах читалось не просто равнодушие, а глубокая, вековая надменность чистокровного эльфа, взирающего на существо низшего сорта.

«Я думала, что такое отношение уже в прошлом. Не думала, что тут это ещё в обиходе.»

Почувствовав, как по спине пробежали мурашки, но внутри всё застыло от ледяной ярости. Это был не спор о деньгах. Это был вызов.

– Я не понимаю. Наш счёт оплачен до конца недели. Мы уезжаем только послезавтра, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и веско, как сталь, без тени подобострастия.

– Правила отеля предписывают некоторым категориям постояльцев вносить предоплату за семь дней вперёд. Во избежание… недоразумений, – его тон был сладковато-ядовитым, каждый слог отточен, как лезвие. Он не спускал с меня взгляда, ожидая, видимо, что я опущу глаза, смущусь или начну оправдываться.

Это была не бюрократическая проволочка. Это был откровенный, расчётливый удар по самому больному – по моему происхождению.

– В таком случае, я внесу оплату позже, когда вернусь. Сейчас мне необходимо отвезти вещи, – я сделала уверенный шаг к выходу, демонстративно повернувшись к нему спиной, всем видом показывая, что его слова – всего лишь назойливый шум.

Но тут же я ощутила это – лёгкое, но унизительно плотное магическое усилие, сжавшее воздух вокруг меня, как невидимая рука. Это не было нападением – это было публичным одергиванием, демонстрацией власти. Я ощутила его магию, холодную, чужеродную и липкую, словно щелчок по носу, призванный унизить.

– Я не могу позволить вывезти имущество гостя с неурегулированным счётом, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало глухое удовлетворение. – Особенно когда речь идёт о столь… ценных вещах. Вдруг что-то пропадёт?

В холле замерли несколько постояльцев. Я чувствовала на себе их любопытные, колючие взгляды. Жар стыда и гнева ударил мне в лицо, стало душно. Он намекал, что я могу что-то украсть. У меня перехватило дыхание от наглости и бессилия.

Я медленно, с трудом преодолевая магическое давление, развернулась. Мои пальцы сжали кошелёк так, что костяшки побелели. Я молча, глядя ему прямо в глаза, в эти холодные озёра высокомерия, стала отсыпать на стойку нужную сумму золотых слитков. Металл громко, оскорбительно звякал о полированный мрамор, нарушая напряжённую тишину.