Вторая жизнь. Подарок цыганки. Книга 2. По другую сторону судьбы

— Понятно, папа.

— Тогда смотри сюда.

Он положил перед ней счета чикагских комиссионных контор, через которые продавал и покупал пшеницу эти пять лет, и телеграммы к ним, сколотые булавками по месяцам. Ники стала читать. Она читала сначала цифры, потом даты, потом часы на телеграммах, и только потом слова. Папа сидел рядом, курил и объяснял ей, что такое маржа и онкольная ссуда. Объяснял он медленно, по-хорошему, и Ники кивала, задавала вопросы, на которые знала ответ, и один раз нарочно ошиблась в процентах, чтобы он её поправил. Он поправил и засмеялся.

Через час она отложила одну пачку телеграмм отдельно.

— Папа, — сказала она. — Вот эта контора, «Пирс и Тэтчер». Ты им шесть раз давал приказ продать, когда пшеница падала, и они шесть раз продавали по самой низкой цене дня. Вот телеграмма: «Продать немедленно по рынку». Отправлена в десять двадцать. А продано по восьмидесяти семи с восьмой, в час дня, когда было ниже всего, и деньги пришли по этой цене. В десять двадцать, по «Трибюн», было восемьдесят семь и пять восьмых. Половина цента с бушеля, шесть раз, по пять тысяч бушелей. Сто пятьдесят долларов.

Папа взял у неё телеграммы и перебрал их одну за другой.

— Может, они не успели, — сказал он.

— Может быть. Только они ни разу не успели продать по высокой цене, папа. Все шесть раз они успевали к самой низкой.

Папа ничего не ответил. Он разложил телеграммы по столу в ряд, одну за другой, и стал сверять их со столбцами старых газет, привезённых Лиззи из Коламбуса в картонке. Сверял он долго, водя пальцем по столбцам, и сигара у него погасла. За окном маляр дописал последнюю букву и слез со стремянки.

— Сто пятьдесят шесть долларов с четвертью, — сказал наконец папа. — Ты ошиблась на шесть с четвертью, дочка.

— На восьмую в июле, — сказала Ники. — Я её не посчитала.

Папа снял очки, вынул платок и стал их протирать, медленно, обстоятельно, как протирал в Коламбусе, когда в книге не сходилось сальдо и он хотел подумать. Потом он надел их и посмотрел на неё.

— Где ты этому научилась?

— У тебя, папа. По твоим же книгам.

— По моим книгам этому не учатся, — сказал папа. — По моим книгам этому учатся лет за десять, а ты сидишь над ними час. Ну да ладно. — Он вздохнул и придвинул к себе новую книгу в мраморном переплёте. — Значит, так. С «Пирсом и Тэтчером» мы с этого дня дел не ведём, и я им об этом напишу сам, вежливо, без объяснений, пусть гадают. А ты запомни главное, раз уж ты у меня такая быстрая. Книга у нас будет одна. Вот эта. Всё, что мы делаем, пишем сюда, своей рукой, и всякий, кто имеет право спросить, может её открыть и прочесть. Если у человека две книги, дочка, у него и лиц два, и рано или поздно он сам перестаёт помнить, которое настоящее.

Ники смотрела на новую книгу.

— Одна, папа, — сказала она.

Папа обмакнул перо в чернильницу и вписал на первой странице, вверху, своим крупным наклонным почерком: «19 октября 1885 года. Чикаго». Потом подумал и протянул перо ей.

— Пиши дальше ты, — сказал он. — У тебя почерк лучше. Мистер Тиббетс говорит, как у кассира в банке.

Ники взяла перо. Первой строкой в новой книге она записала письмо «Пирсу и Тэтчеру» о прекращении дел, с датой и без суммы.

Сцена 4. Ники. Кларк-стрит, 1885

В первую субботу ноября, в третьем часу, Ники надела шляпку с длинной креповой вуалью и взяла с подзеркальника в передней свою чёрную сумочку на шнурке. Папе она сказала, что ей нужны чернила, промокательная бумага и ещё одна книга для писем, а купить их лучше всего на Кларк-стрит. Папа, не отрываясь от телеграмм, велел взять с собой Тома. Том надел пальто с бобровым воротником, которое терпеть не мог, и пошёл за ней в десяти шагах, как ходил за ней в Коламбусе по ярмарке, — большой, неторопливый, с руками в карманах. Перед тем как выйти, Ники открыла сумочку, вынула из неё кошелёк и положила вместо него, прямо на дно, серебряный доллар, четыре монеты по десять центов и карандаш.

«Доллар сорок, — подумала она. — Пускай будет всё как было».

На Кларк-стрит всё было то же самое, до гуся, завёрнутого в газету, у кого-то под мышкой, и Ники шла сквозь субботнюю толпу не глядя под ноги. Перед её трауром люди расступались, и одна женщина с корзиной перекрестилась ей вслед.

У табачной лавки Ники остановилась и стала смотреть на деревянного индейца в витрине, раскрашенного в красное и жёлтое, с пучком деревянных сигар в поднятой руке. В тёмном стекле витрины, за его плечом, отражалась улица: подводы, котелки, чья-то белая лошадь, и в толпе, шагах в трёх у неё за спиной, рыжий картуз, который не двигался, когда двигались все. Ники видела, как картуз постоял, потом подался вбок, ближе, ещё ближе, как из рукава мужского пальто, подвёрнутого в три раза, высунулась красная от холода рука и потянулась к её локтю, туда, где висела сумочка. Дальше этого рука не дотянулась. Ники, не оборачиваясь, протянула назад левую руку, нашла запястье, тонкое, холодное, с острой косточкой, и взяла его чуть выше кисти, как учил Том. Том в десяти шагах вынул руки из карманов. Ники, не поворачивая головы, чуть подняла правую ладонь, и он остановился.

— Я ничего не брал, мэм! — сказал позади неё ломкий мальчишеский голос. — Вот вам крест, не брал!

— Знаю, — сказала Ники. — Не успел.

Тогда только она обернулась.

Он был такой же, как тогда, и всё-таки она смотрела на него так долго, что он перестал вырываться. Рыжий, с рыжим вихром из-под картуза, лет двенадцати, в мужском пальто, подпоясанном верёвкой, и в чужих башмаках на босу ногу. Лицо было всё в веснушках, бледное от холода, с красным носом, и веснушки эти Ники знала все до одной. Последний раз она видела их на побелевшем лице двадцатидвухлетнего молодого человека. Он стоял перед ней на коленях на ковре в столовой, прямо в её крови, прижимал к её боку свой платок и повторял: «Мисс Лэнгли, мисс Лэнгли, сейчас доктор…» Доктор тогда не успел. Ники крепче сжала тонкое запястье и подняла вуаль.

Под мышкой у мальчишки была «Трибюн», сегодняшняя, сложенная вчетверо на биржевой странице, на столбцах котировок.

— Это что у тебя? — спросила она.

— Читаю, мэм, — сказал он и шмыгнул носом. — Пшеница вчера упала на три цента.

— На три с восьмой, — сказала Ники. — Майская. Читай вслух.

Мальчишка посмотрел на её лицо, потом на Тома. Том стоял в десяти шагах и смотрел на него. Мальчишка развернул газету и стал читать, громко, нараспев, как читают в школе. Запнулся он на «Чикаго, Берлингтон и Куинси» и покраснел. Ники ждала этой запинки и, когда она пришла, засмеялась под вуалью, вполголоса, так что услышал только он.

— Как тебя зовут?

— Финн, мэм. Финн Райли.

— Пойдём, Финн Райли, — сказала Ники. — Мне нужны чернила, промокательная бумага и рассыльный. Чернила купим здесь, а рассыльного я уже нашла.

Том двинулся к ним сквозь толпу, и Финн попятился. Он перевёл глаза с её чёрной вуали на Тома, и веснушчатое лицо у него сделалось злым.

— Ловко придумали, — сказал он. — Вдовушка, а сзади фараон в бобрах. Знаю я, куда вы меня поведёте.

Он вывернул запястье у неё из пальцев, нырнул под оглобли ломовой подводы и пустился наутёк. Ники кинулась было за ним, но длинный чёрный подол захлестнул ей ноги, а Том добежал до угла только затем, чтобы увидеть, как рыжий картуз мелькнул за вагоном конки и пропал.

Чернила и книгу для писем она купила через два дома, и свёрток домой нёс Том. За обедом Ники рассказала всё папе.

— Он читает котировки по «Трибюн» лучше, чем половина маклеров на Палате, папа, и знает их всех в лицо, потому что продаёт им газеты на Джексон-стрит. Он пытался украсть у меня из сумочки доллар сорок центов и карандаш, но не успел. Я думаю, это от недостатка практики.

Папа засмеялся своим низким раскатистым смехом.

— Доллар сорок и карандаш, — повторил он. — Ну, на таком деле он разбогатеет не скоро.

После обеда папа надел пальто и сам пошёл на Джексон-стрит. Старику, который торговал газетами у подъезда Палаты, он оставил полдоллара и записку: «Финну Райли. Полиция тут ни при чём. Ч. Лэнгли и К°, Ла-Саль-стрит, спросить мистера Лэнгли».

В понедельник, в одиннадцатом часу, когда мистер Тиббетс разбирал вторую почту, дверь конторы приоткрылась, и в щель просунулся рыжий картуз. Финн вошёл боком, с запиской в кулаке, и остановился у самой двери, так, чтобы было куда бежать. Том, который колол в передней лучину для печки, встал у него за спиной.

— Вы, сэр, не из полиции? — спросил Финн.

— Нет, — сказал папа. — Сколько тебе лет?

— Двенадцать, сэр. Кажется.

— Кажется, — сказал папа. — Хорошо. Три доллара в неделю, стол и постель. Том, найдётся у тебя место?

— Найдётся, сэр, — сказал Том мрачно. — У меня в каморке, на сундуке. Только пускай сперва вымоется. Святой Патрик, да у него ноги синие.

— И башмаки ему купи, — сказал папа. — Сегодня же, до закрытия.

Ники смотрела на папу и ждала. Папа ничего не сказал. Он посмотрел на мальчишку внимательно, по-хозяйски.

— А если он у тебя что-нибудь стащит, папа? — спросила Ники.

— Тогда, значит, я плохо его учил, — сказал папа. — Садись, Финн. Нет, не туда, на стул. Посмотрим, что ты там вычитал в своей газете.

Вечером, после ужина, когда Том отвёл вымытого Финна в новых башмаках в комнату за кухней и вернулся, а Лиззи ушла к себе, папа не пошёл спать. Он разложил на обеденном столе, под лампой, «Трибюн» за неделю и стал объяснять, по столбцам, что такое пшеница на май и что такое пшеница на январь и почему одна дороже другой. Объяснял он им двоим сразу, Ники и Финну, которого Том через полчаса привёл обратно, потому что мальчишка не спал и сидел на сундуке, прислушиваясь к голосам в столовой. Финн слушал, открыв рот, и спрашивал, а Ники слушала и не спрашивала ничего. В одиннадцатом часу Финн уснул прямо за столом, положив голову на «Трибюн», и папа отложил газету.

— Неси его, Том, — сказал он вполголоса. — Мистеру Райли завтра с утра на службу.

Ники достала из сумочки серебряныйдоллар и четыре монеты по десять центов и положила их перед ним на стол.

— Твои, — сказала она. — Ты за них сегодня потрудился.

Сцена 5. Ники. Статья, 1885

В середине декабря, в субботу, пришло письмо из Коламбуса, от Эми, на четырёх страницах, исписанных крупным ученическим почерком: Клара каждый вечер спрашивает, сколько ещё дней до Рождества, а Джордж выучил наизусть все станции до Чикаго.

В тот же день за завтраком Ники нашла ещё одну заметку, в той самой «Трибюн», которую папа каждое утро раскрывал на котировках, а потом, прочитав котировки, оставлял на краю стола, у сахарницы. Заметка стояла на третьей полосе, в отделе финансовых новостей, между сообщением о дивидендах железной дороги «Чикаго и Северо-Западная» и объявлением о торгах на имущество обанкротившейся пивоварни, и набрали её тем же мелким шрифтом, что и всё вокруг.

«Нью-Йорк, 11 декабря. Нам сообщают, что с первого числа сего месяца мистер Натаниэль Эшфорд, единственный сын мистера Уильяма Эшфорда, главы известного банкирского дома на Уолл-стрит, вступил компаньоном в дело своего отца, и фирма отныне будет именоваться «Уильям Эшфорд и сын». Молодой мистер Эшфорд, которому нет ещё и двадцати пяти лет, хорошо известен в нашем городе: этим летом он приобрёл место в Чикагской торговой палате и вёл здесь дела с большим успехом и не меньшей осмотрительностью. В деловых кругах Уолл-стрит это решение встречено с полным одобрением. Говорят, что западные операции банкирского дома будут теперь сосредоточены в руках младшего компаньона, который сохраняет за собой и собственные интересы на Чикагской бирже».

Ники прочитала заметку медленно, и положила газету на скатерть.

— Что там такое, дочка? — спросил папа, не поднимая глаз от тарелки.

— Пшеница на май, папа, — сказала Ники. — Опять поднялась на восьмую.

— Знаю, — сказал папа. — Я тебе это сказал ещё вчера.

Папа спустился в контору, где мистер Тиббетс уже разбирал почту, и Финн, допив кофе стоя, побежал на Палату с первой запиской. Тогда Ники вырезала заметку и поднялась к себе. Зелёный альбом лежал в комоде, под стопкой чёрных платков с траурной каймой. Она раскрыла его на девятой странице, после бала у миссис Палмер, вклеила вырезку и разгладила её ладонью. Потом взяла карандаш и подписала внизу мелким конторским почерком: «Декабрь 1885. 24 года. Партнёр банка».

Мысль эта пришла к ней ещё в поезде, в октябре, когда за окном потянулись чикагские пригороды, мокрые склады и элеваторы, и делалась всё сильнее по мере того, как неделя проходила за неделей. В Коламбусе ей было кого спасать, и всех их она знала в лицо. В Чикаго их было больше, чем она могла удержать в голове: сотни людей, которых в ближайшие десять лет обманет мистер Крейн или разорит Ла-Саль-стрит. Сколько из них она вспомнит вовремя? И сколько вспомнит через неделю после того, как всё уже случится? Ники подумала и сделала то, что умела: завела книгу.

На чистой странице, следом за вырезкой, она провела карандашом черту и, как в конторской книге, расчертила графы: «Кто. Когда. Должно было. Стало». Сначала она переписала туда всех, кого уже спасла, от папы с мамой до Тома; их вышло восемь человек. Ники долго смотрела на эту страницу, на две последние графы, где против каждого «должно было» стояло своё «стало», и на душе у неё сделалось тепло. «Значит, всё это было не напрасно, — подумала она. — Восемь человек. Всех, кого смогла. Всех, кого люблю». Она нащупала под платьем гранатовый кулон и долго держала его в кулаке. «Спасибо тебе, — подумала она. — За вторую жизнь».

Потом она перевернула страницу, расчертила новую таблицу и стала записывать, что будет этой зимой. Снег на Ла-Саль-стрит, вагоны с зерном на запасных путях, швед с северного рукава реки и его вексель банку к первому марта — с этого она и начала. Она написала:

Олсон, швед, элеватор на северном рукаве. Февраль 1886. Должно было: отдал пшеницу мистеру Крейну за бесценок и разорился.

Графу «Стало» она оставила пустой: до марта было ещё далеко.

С тех пор так и повелось: за каждой вырезкой о нём шла у неё страница с графами.

Наутро, пока папа брился, Ники спустилась в каморку за кухней, где Том у окна чистил папины сапоги, и положила перед ним альбом, раскрытый на странице с графами.

— Это мне снится, Том, — сказала она. — Как тогда, в Коламбусе. Сначала снится, а потом сбывается. Я записываю, чтобы ничего не забыть.

Том вытер руки о фартук, прежде чем взять альбом, и долго читал первую страницу, шевеля губами. Против его имени там стояло: «Должно было: умер от жара после часа в воде, под пристанью в Цинциннати. Стало: жив». Он прочёл это два раза, потом перевернул страницу и прочёл про шведа.

— Северный рукав, — сказал он. — Это где лесные склады. Узнаю, мисс Ники, кто такой.

— Только никому, Том. Ни папе, ни Лиззи. Никому.

— А кому мне говорить? — сказал Том и отдал ей альбом. — Сапогам?

В доме знали, что у Ники есть дневник в зелёном коленкоре и что трогать его нельзя. Что в нём на самом деле, знал один Том.

Сцена 6. Нейт. Компаньон, 1885

В кабинете на Пятой авеню всё оставалось таким же, каким Нейт оставил его весной: письменный стол красного дерева, лампа под зелёным абажуром, освещавшая только бумаги и руки отца, и над камином прадед в напудренном парике, получивший некогда от английского короля землю на Гудзоне. Был поздний октябрьский вечер. За окнами шёл холодный дождь, и по Пятой авеню, разбрызгивая лужи, проезжали последние кареты из театров. Нейт стоял у двери и ждал, что скажет отец.

— Садись, Натаниэль, — сказал мистер Эшфорд. — Разговор будет долгий.

Нейт сел. Отец постарел за эти полгода: бакенбарды у него совсем побелели, а под глазами, когда он снял очки, обозначились мешки, которых весной ещё не было. Он долго перекладывал бумаги, выравнивая их края, и пощипывал бакенбарды с озабоченным видом. Письмо, которое догнало Нейта в Чикаго за неделю до бала у миссис Палмер, было в четыре строки, а в конце отец написал, что откладывать этот разговор дальше не намерен. Такого письма Нейт от него ещё не получал.

— Ты знаешь, что «Мерритт и Кº» приостановили платежи, — сказал наконец отец.

— Знаю, сэр. Четырнадцатого октября. Я был на Палате, когда об этом объявили.

Дело обстояло так. Банк Эшфордов держал векселей «Мерритт и Кº» на триста восемьдесят тысяч долларов, выданных под пшеницу на чикагских складах фирмы, а пшеницы на этих складах, как теперь выяснилось, не было и половины. Лондонские корреспонденты банка требовали объяснений с каждой почтой. Хардинг, старший конторщик, служивший у Эшфордов двадцать шесть лет, каждое утро клал на стол отцу новую телеграмму. И никто в банке на Уолл-стрит не знал толком ни Чикаго, ни его складов, ни людей, которые там торговали.

— Лондон спрашивает меня, кто у Эшфордов знает Запад, — сказал мистер Эшфорд и надел очки. — Я отвечаю, что Запад знает мой сын, который полгода торговал в Чикаго зерном и, как я слышу, торгует неплохо. Мне шестьдесят один год, Натаниэль. Банку нужен Эшфорд, который поведёт его после меня. С первого декабря я беру тебя компаньоном. На вывеске будет «Уильям Эшфорд и сын». Западные дела банка ты возьмёшь на себя.

— На каких условиях, сэр?

— А какие условия ты хочешь?

Нейт помолчал. Он думал о том, что будет с его собственными делами в Чикаго, если он согласится на всё, чего захочет отец. Сорок тысяч долларов, оставленных ему бабушкой, он вложил в майские контракты на пшеницу через своего комиссионера на Ла-Саль-стрит. Место на Палате стоило ему ещё две тысячи. Станет ли отец терпеть эти дела рядом с делами банка? Позволит ли он сыну торговать на свои деньги и под своим именем, или потребует отчёта в каждом бушеле? И что скажет мать, которая с весны ждала, что он женится на мисс Ван Ренслер? Это был главный вопрос.

— Тогда позвольте мне их вам назвать, сэр, — сказал он. — Их два. Свои дела на Западе я веду сам, на свои деньги и под своим именем, и отчёта в них не даю ни вам, ни Хардингу. И на мисс Ван Ренслер я не женюсь.

Отец долго не отвечал. В камине осело полено, и по лицу прадеда на портрете прошёл красный отсвет. Нейт ждал, что отец сейчас встанет и скажет «можешь идти», как сказал весной. Тогда завтра же он снимет комнаты где-нибудь на Мэдисон-авеню и будет вести свои дела оттуда. Но мистер Эшфорд снял очки и потёр переносицу.

— Мисс Ван Ренслер в апреле выходит за младшего Скайлера, — сказал он. — Твоя мать узнала об этом на прошлой неделе и три дня не выходила к обеду. Дела на Западе веди как знаешь. Но и у меня условий два. Фамилия Эшфордов будет появляться в чикагских газетах не чаще раза в год. И твои убытки на Западе останутся твоими: банк не покроет из них ни доллара.

— Согласен, сэр.

— А о женитьбе поговорим после.

— Об этом, сэр, мы говорить не будем вовсе. Иначе не будет и первого.

Отец ничего не ответил. Он обмакнул перо и медленно, ни разу не подняв головы, написал на бланке банка письмо в редакцию «Ивнинг пост», в три строки: с первого декабря мистер Натаниэль Эшфорд вступает компаньоном в банкирский дом своего отца.

— Ты доволен? — спросил отец, протягивая ему лист.

— Да, сэр.

— Ступай и скажи матери сам. И Корнелии скажи: она с утра тебя дожидается.

Корнелия ждала его в библиотеке. Двадцатилетняя, она любила брата больше всех в доме и весь вечер боялась, что отец выгонит его во второй раз. Когда Нейт сказал ей, чем кончился разговор, она сначала не поверила, а потом засмеялась, зажав рот обеими руками, чтобы не услышала мать.

Ночью, у себя наверху, Нейт написал длинное письмо в Чикаго, своему комиссионеру: какие майские контракты держать, какие закрыть и кому из маклеров больше не доверять. Он запечатал его и положил на поднос для утренней почты.

Пятого декабря в «Ивнинг пост» напечатали три строки. Чикагские газеты перепечатали их через неделю.

Глава 2

В феврале, в среду, накладные с элеватора на южном рукаве реки показали, что у мистера Крейна лежит там сорок тысяч бушелей овса, за который никто не давал настоящей цены. Винокуренному заводу в Пеории к пятнице нужно было поставить по контракту двадцать тысяч бушелей кукурузы, которой у него не было вовсе. Заметила это Ронни, просидев над накладными всё утро; в одиннадцать часов она положила ему на стол записку в три строчки, и через четверть часа он позвал её к себе.

— Садитесь, дитя моё, — сказал он и указал ей на стул у камина. — Вы видите, какое у нас положение. Овёс лежит, и элеватор берёт с меня полцента с бушеля за каждые десять дней, то есть двести долларов, пока я сижу и смотрю на него. Комиссионеры на Палате дают двадцать семь с четвертью, а цена на доске двадцать восемь с половиной, и они это знают, и я это знаю. Кукурузы у нас нет вовсе. Посмотрите, что тут можно сделать. Продайте овёс, купите кукурузу и сделайте так, чтобы я об этом услышал только к вечеру.

— Сегодня, сэр?

— Сегодня, — сказал мистер Крейн и улыбнулся. — Завтра я сделаю это сам, но тогда это будет уже стоить мне дороже.

Ронни надела капор и пальто, которое купила в январе, тёмно-серое, с бархатным воротником, за четырнадцать долларов, и вышла. Финн ждал её внизу, в новых башмаках и в пальто, перешитом из старого пальто мистера Доббса.

Адреса комиссионных контор она знала из книг, все до одной. Знала она и то, кто у кого должен и кто кому продал на март больше, чем у него есть: всё это четыре месяца проходило через её руки, и она всё это помнила. Первые три часа она ходила по Ла-Саль-стрит от двери к двери. В одной конторе ей предложили двадцать семь с четвертью, как и говорил мистер Крейн. В другой двадцать семь с половиной, но только за половину партии. В третьей ей сказали, что с девицами дел не ведут и чтобы мистер Крейн приходил сам.

— Передам, сэр, — сказала Ронни. — Он придёт завтра. И цена завтра будет двадцать восемь.

Она вышла на лестницу и остановилась. Сорок тысяч бушелей овса по двадцать семь с четвертью — десять тысяч девятьсот долларов, по цене доски — одиннадцать тысяч четыреста, и ещё двести долларов элеватору за каждые десять дней. Пятьсот долларов собирались эти господа положить себе в карман с её овса, и положили бы, если бы она пошла к ним в четвёртый раз.

«А кто ест овёс? — подумала она. — Лошади. А у кого в этом городе больше всех лошадей?»

Внизу, на мостовой, звякнул колокольчик конки. Вагон шёл на запад, к реке, и две гнедые лошади в мокрых попонах тащили его по снежной каше, опустив головы. Ронни смотрела на них, пока вагон не скрылся за углом.

— Финн, — сказала она. — Где у конки Западной стороны конюшни?

— На Мэдисон-стрит, мэм, за рекой, у Западной Двенадцатой, — сказал Финн не задумываясь. — Там лошадей две тысячи, а то и больше. Я там летом подковы собирал, кузнец платил по центу.

Конюшни компании стояли за рекой, длинными кирпичными сараями в два этажа, и пахло от них за квартал навозом, мокрым сеном и креозотом. Смотритель конюшен, мистер Дуган, ирландец с седыми бакенбардами и с кожаным фартуком поверх жилета, принял её в дощатой конторке над воротами, где топилась чугунная печь и на стене висел календарь пивоварни. Он выслушал её, не вынимая трубки изо рта, и сказал, что овёс компания покупает у комиссионеров на Палате, как все.

— И сколько вы им платите сверх доски, мистер Дуган? — спросила Ронни.

Мистер Дуган вынул трубку.

— Сверх доски, мисс, мы платим полцента за комиссию да ещё полцента за доставку с элеватора сюда, к нам. Итого цент.

— Мистер Крейн продаст вам сорок тысяч бушелей по двадцать девять, с доставкой, — сказала Ронни. — Это на полцента дешевле того, что вы платите теперь. Доставку он берёт на себя.

Мистер Дуган посмотрел на неё долго, потом на Финна, который стоял у двери в своих новых башмаках, и снова на неё.

— Двадцать восемь с половиной, — сказал он. — С доставкой.

— Двадцать девять, мистер Дуган. Мне сегодня утром на Палате давали двадцать восемь с половиной без доставки, — сказала Ронни. Утром ей давали двадцать семь с четвертью, и мистер Дуган об этом знать не мог. — Если вы не возьмёте, я продам там, а вы завтра купите тот же овёс у них и заплатите им цент сверх доски, как платите всегда.

Мистер Дуган засмеялся, раскатисто, так, что затряслись бакенбарды, и ударил ладонью по столу.

— Двадцать восемь и три четверти, — сказал он. — И ни на восьмую больше, мисс, хоть вы меня режьте. Доставка ваша. Пусть ваш мистер Крейн присылает бумаги.

Кукурузу она купила в тот же день, к четырём часам, у той самой конторы, где с девицами дел не вели. Ронни знала из писем, что контора эта продала на март пшеницы больше, чем у неё было, и что ей до пятницы нужны наличные. Двадцать тысяч бушелей кукурузы на складе у реки ей отдали по цене доски, без всякой надбавки, и маклер, подписывая бумагу, ни разу не поднял на неё глаз.