Вторая жизнь. Подарок цыганки. Книга 2. По другую сторону судьбы

Мэги Теначе

Вторая жизнь. Подарок цыганки. Книга 2. По другую сторону судьбы

Глава 1

На второе утро впереди наконец показался Чикаго. Пути по обе стороны поезда ветвились и множились, телеграфные столбы обрастали густой паутиной проводов, и на запасных путях стояли тысячи товарных вагонов со всех концов страны: красные, жёлтые, голубые, зелёные. Ронни сидела у окна, прижав к себе саквояж, и смотрела во все глаза. Потом показалась река, узкая и маслянистая, с пыхтящими буксирами, высокими башнями элеваторов и чёрными угольными складами, и поезд долго стоял перед разводным мостом, пропуская баржи с зерном. Мелкий холодный дождь сыпал с низкого неба, и вода под мостом была рябая и серая.

Поезд подошёл к грязным дощатым платформам у Канал-стрит в половине одиннадцатого. Это было двадцать девятого сентября. Ронни сошла одной из первых. Повсюду стучали молотки на лесах строящихся зданий: где строят, там и нанимают, и Ронни отметила это про себя прежде всего прочего.

Такого она не ожидала. На площади перед вокзалом всё толпилось, толкалось, кричало: фермеры в овчинных куртках, мальчишки-газетчики, коммивояжёры с образцами в клеёнчатых чемоданах, и никто ни перед кем не извинялся. Ломовые лошади, забрызганные грязью по самое брюхо, тянули к мосту гружёные подводы, звенели колокольчики конки, бранились извозчики, а под ногами чавкала чёрная грязь пополам с навозом и соломой, и подол её юбки скоро стал тяжёлым и тёмным. Ронни остановилась, не зная, куда идти, но сзади её толкнули, и толпа понесла её к мосту.

Она перешла мост и пошла на восток, туда, где над крышами гуще всего стоял дым. На фонарях у перекрёстков она читала названия улиц: Франклин, Уэллс, Ла-Саль. Длинные улицы тянулись двумя рядами контор и оптовых складов, и за огромными зеркальными стёклами, какие в Коламбусе ставили разве что в аптеке, громоздилось такое, чего она и вообразить не могла: штуки сукна и ситца до самого потолка, бочки с гвоздями, ящики с мылом, чаем и кофе, плуги и сеялки, выкрашенные ярко-красной краской. За стёклами виднелись перегородки из полированного дерева и матового стекла и множество служащих, склонённых над конторками: каждый из них получал здесь жалованье. Начищенные медные дощечки у подъездов возвещали название фирмы и род её занятий, и скоро Ронни заметила, что чуть ли не половина из них занята одним и тем же: в этом доме зерно, и напротив зерно, и через два подъезда опять зерно, точно весь город только тем и жил, что перепродавал друг другу одну и ту же пшеницу. Кому нужно столько сукна и столько гвоздей, и откуда у этих людей берутся деньги, чтобы всё это купить? Спросить было некого, и ей было и страшно, и жадно любопытно.

Найти контору оказалось совсем не так просто, как ей думалось. Адрес с газетной вырезки, сложенной вчетверо в кармане жакета, она помнила наизусть, но улицы здесь были похожи одна на другую, номера на домах то пропадали, то начинались заново за углом, и дважды она выходила к реке, хотя шла, как ей казалось, от неё. Она спрашивала дорогу у полисмена, у приказчика, вышедшего на порог покурить, и каждый махал рукой в свою сторону. Тем временем стало смеркаться, в окнах контор зажёгся газ, и толпа, которая утром несла её к мосту, теперь так же торопливо текла обратно, к конкам и вокзалам. Ноги у Ронни гудели, подол отяжелел от грязи, и она уже думала, что придётся искать ночлег, когда на углу увидела старуху в мужском картузе, которая продавала с лотка печёные яблоки, накрытые мешковиной. Ронни спросила её без всякой надежды, в двадцатый раз за этот день. Старуха выслушала, пожевала губами и показала через плечо.

— Да вон же он, Крейн-то. Второй подъезд, где чёрная табличка. Ходят тут к нему всякие.

Контора Сайласа Крейна помещалась во втором этаже узкого пятиэтажного дома из бурого песчаника, в двух кварталах от новой Торговой палаты, и о ней сообщала только небольшая чёрная табличка у подъезда с золотыми буквами: «С. Крейн, зерно и провизия, комиссионные операции». Ронни поднялась по лестнице, которая пахла мокрыми калошами и табаком, и остановилась у двери с матовым стеклом. Тут на неё напало сомнение. А что, если этот Крейн только посмотрит на её серое платье и соломенную шляпку и велит проводить её до лестницы? Что, если всё, что она так смело придумала ночью в поезде, окажется детской глупостью? Медная ручка была холодная, и Ронни никак не решалась за неё взяться. Потом она себя одёрнула. На улице, с Томом, в первый раз тоже было страшно, и во второй тоже, а потом страх прошёл, потому что толку от него не было никакого. «Возьмут, — сказала она себе. — Иначе и быть не может». И толкнула дверь.

За дверью был длинный зал, перегороженный медным барьером. По ту сторону барьера, за высокими конторками, стояли трое конторщиков в нарукавниках, а в углу, под газовым рожком, сидел старик-бухгалтер с зелёным козырьком над глазами и вписывал что-то в толстую книгу в мраморном переплёте. Пахло чернилами, угольным дымом и мокрым сукном пальто, развешанных у печки. В глубине, за второй стеклянной дверью, был кабинет. Рассыльный, мальчик лет пятнадцати в куртке с медными пуговицами, оглядел её с головы до ног и спросил, кого ей угодно.

— Я по объявлению, — сказала Ронни. — Стенографистка.

— Ещё одна, — сказал мальчик и кивнул на скамью у стены.

На скамье, под вешалкой, сидела девушка. Ронни хватило одного беглого взгляда, чтобы заметить всё. Девушка была высокая и тонкая, лет двадцати, с длинным узким лицом и высокими скулами. Волосы у неё были тёмно-медные, почти рыжие под газовым рожком, и уложены высоким тяжёлым узлом. Так укладывала волосы и сама Ронни, когда хотела казаться старше. Глаза светло-карие, спокойные. Синее платье с бархатной отделкой было сшито, видимо, дома, по картинке из модного журнала, и сидело почти в обтяжку; белые нитяные перчатки были заштопаны на одном пальце, на шляпке сидели две искусственные розы, и от неё пахло дешёвыми фиалковыми духами. На коленях у неё лежали новая тетрадь в клеёнчатом переплёте и два очиненных карандаша. Она окинула Ронни взглядом сверху вниз, от шляпки до ботинок, и улыбнулась аккуратной сдержанной улыбкой.

— Аврора Сент-Клэр, — сказала она, хотя никто её не спрашивал. — Тоже по объявлению?

— Тоже, — сказала Ронни и села на другой конец скамьи. Имя было слишком красивое для заштопанных перчаток, и Ронни подумала, что оно, верно, такое же настоящее, как и её собственное, придуманное ночью в поезде.

Ждать пришлось с четверть часа. Аврора подозвала рассыльного, спросила, как его зовут, и похвалила его медные пуговицы. Не прошло и двух минут, как мальчик, который был груб с Ронни на входе, уже стоял у скамьи, облокотившись на барьер, улыбался во все зубы её сопернице и рассказывал ей вполголоса всё, что знал. Мистер Крейн любит, когда пишут чисто и не переспрашивают; прежняя стенографистка жила под самой крышей и ушла в сентябре, а до них сегодня приходили ещё три. Ронни сидела на своём конце скамьи и смотрела, как он краснеет от удовольствия. «Этого я не умею», — подумала она.

Мистер Крейн вышел к ним сам. Это был худой, чуть сутулый человек лет пятидесяти, с высоким лысеющим лбом и редкими седеющими волосами, зачёсанными назад, в длинном чёрном сюртуке и в чёрном шейном платке. Лицо у него было бледное, гладко выбритое, с мягким, почти ласковым выражением, и очень бледные светло-голубые глаза. Он посмотрел сначала на одну девушку, потом на другую и открыл для них дверцу в барьере.

— Прошу вас, — сказал он. — Обе. Так будет скорее.

В кабинете у него было тепло. Топился камин, на письменном столе красного дерева лежала стопка телеграмм под бронзовым пресс-папье в виде быка, а к столу была прислонена чёрная трость с серебряным набалдашником. Мистер Крейн усадил девушек на два стула у камина, сам сел за стол и, не спросив ни у одной из них, кто она и откуда, взял телеграмму и стал диктовать ответ. Диктовал он негромко, не останавливаясь, о вагонах овса в Пеории, о марже и о цене на май. Ронни писала на колене, в своей тетради, крючками Питмана. Аврора писала быстро, низко наклонив голову, и раза два Ронни услышала, как её карандаш остановился и пошёл снова.

— Прочтите, — сказал мистер Крейн и посмотрел на Аврору.

Та встала и прочла звучным, приятным голосом, с выражением. Овёс у неё был в Пеории и маржа внесена, но цену на май она назвала неверно, а вагонов у неё вышло куда меньше, чем он диктовал. Дочитав, она улыбнулась мистеру Крейну.

— Благодарю вас, — сказал он. — Теперь вы.

Ронни прочла сидя, ровно, слово в слово. Мистер Крейн слушал, глядя на свою телеграмму, и, когда она закончила, долго молчал.

— Как вас зовут, дитя моё?

Об этом она думала всю ночь, в поезде, под стук колёс. В Цинциннати она была миссис Грант, вдова; вдова в стенографистки не годилась.

— Ронни Грант, сэр. Мисс Грант.

— Где вы учились, мисс Грант?

— В приюте, сэр. В Огайо.

— В приюте, — повторил мистер Крейн, и по лицу его нельзя было понять, хорошо это или дурно. — И давно вы в Чикаго?

— С утра, сэр.

Мистер Крейн повернулся к Авроре.

— Вы читаете гораздо лучше её, мисс Сент-Клэр, — сказал он мягко. — Только читать мне вслух не нужно. Мне нужно, чтобы за мной записывали слово в слово, а у вас в тетради и половины нет.

Аврора поднялась. Улыбка у неё не дрогнула, только на скулах выступили два красных пятна. Она взяла свою тетрадь, поклонилась мистеру Крейну низко, с приседанием, и вышла, не взглянув на Ронни. Стеклянная дверь закрылась за ней, потом хлопнула наружная, и по лестнице простучали её каблуки. Ронни смотрела на дверь. Синее платье, тетрадь в клеёнке, два очиненных карандаша — всё это было куплено на последние деньги, и куплено ради этого дня.

Мистер Крейн сказал, что место за ней, что платить он будет восемь долларов в неделю и что приходить нужно к восьми, за полтора часа до открытия Палаты. Ронни слушала и не сразу взяла в толк, что это говорится ей. Потом взяла. У неё задрожали колени, и она порадовалась, что сидит. Её взяли. Её, а не ту, в синем. И тут же ей стало стыдно: Аврора Сент-Клэр выходила сейчас на улицу, где уже зажгли фонари, и не знала, куда ей теперь идти. «Бедняжка, — подумала Ронни. — Ну и пусть. По тёмной лестнице сегодня спускаюсь не я».

Мистер Крейн вынул из бумажника две бумажки и положил их на край стола, ближе к ней.

— За неделю вперёд, — сказал он. — И ещё два доллара. Соломенные шляпки в Чикаго носят до первого сентября, дитя моё. В моей конторе за модой следят.

Потом он сказал, что жить она будет здесь же, в этом доме. Сам он, как оказалось, жил тут же, во втором этаже, за кабинетом, куда вела обитая сукном дверь; в третьем этаже жили его конторщики, а над ними, под самой крышей, была каморка, в которой жила прежняя стенографистка. Столоваться она будет внизу, на кухне, вместе с конторщиками, три раза в день. Ронни слушала и не совсем верила. Ещё час назад она думала, где ей искать ночлег в чужом городе, а теперь у неё были и место, и крыша над головой, и горячий ужин, и всё это в одном доме с человеком, который сидел напротив. Она свернула бумажки, спрятала их в носовой платок и завязала платок двойным узлом.

Каморка оказалась тесная, в ней помещались только железная кровать, умывальник и один стул. На белой штукатурке над кроватью темнели длинные полосы от просочившегося сквозь крышу дождя, и по жести над головой мелко стучал дождь. Старик-бухгалтер поставил на умывальник свечу, пожелал ей доброй ночи и ушёл, шаркая, вниз. Ронни села на кровать, не снимая жакета, и долго смотрела на тёмные полосы на стене.

«Добрый, — подумала она. — С чего бы это?»

Ответа она не знала. Она знала только, что за доброту в этом городе где-нибудь да платят, и решила платить работой.

Работы было много. Ронни сидела за маленьким столом у окна, по эту сторону барьера, между стариком-бухгалтером и дверью в кабинет, и через её руки проходило всё. Она записывала за мистером Крейном письма клиентам и телеграммы маклерам, переписывала их набело и вкладывала копии в копировальную книгу, где тонкие листы пахли клеем и анилином. Она разбирала почту и вела книгу маржевых требований. Клиенты у мистера Крейна были самые разные, от хозяев элеваторов из Айовы до вдов и отставных капитанов с пароходов. Был даже священник из Огайо, который покупал пшеницу на май, потому что так ему посоветовал мистер Крейн, и писал ему письма, полные благодарности. Через две недели Ронни знала про каждого из них, сколько он может потерять и когда.

Знала она и другое. В нижнем ящике стола мистера Крейна, под замком, лежала вторая книга, в простом коричневом переплёте, и Ронни переписывала в неё по субботам то, что он ей диктовал из своей записной книжки. На Кларк-стрит была маленькая контора, где за стеклом висела доска с котировками и где с утра до вечера ставили на цену пшеницы приказчики и кучера, не покупая ни одного бушеля; по второй книге выходило, что эта контора каждую неделю платила мистеру Крейну. Выходило по ней и то, что маржу священника из Огайо и двух вдов мистер Крейн закрывал всегда в тот самый день, когда цена стояла ниже всего. В первой книге, у старика, эти же продажи стояли по той цене, по какой были в полдень. Разница уходила во вторую книгу.

«Вот где он их держит», — подумала Ронни и аккуратно промокнула страницу.

Так прошёл месяц. В последнюю субботу октября мистер Крейн вызвал её в кабинет после закрытия, чтобы продиктовать письма клиентам, и, когда она дописала последнее письмо и встала, она не ушла.

— Что ещё, дитя моё? — спросил он, не поднимая глаз от телеграммы.

— Я хотела обратить ваше внимание на состояние некоторых счетов, сэр, — сказала Ронни. — Мистер Беккер из Дубьюка не отвечает на письма о марже с первого числа, а пшеницы на май у него в открытых контрактах на двадцать тысяч бушелей. Если май пойдёт вверх, он не заплатит, и его контракты останутся у вас на руках.

Мистер Крейн отложил телеграмму.

— Это всё?

— Нет, сэр. Первая книга не сходится со второй. Мистер Доббс этого не знает, но в конце года он станет сводить баланс и увидит, что продажи по счёту священника записаны у него по полуденной цене, а деньги пришли по вечерней. Он человек аккуратный.

В кабинете стало тихо. За стеклянной дверью старик-бухгалтер закрыл свою книгу и повесил зелёный козырёк на гвоздь. Мистер Крейн смотрел на неё долго, не мигая, и Ронни выдержала этот взгляд. Потом он улыбнулся, медленно, одними губами.

— Мистеру Доббсу шестьдесят восемь лет, — сказал он мягко. — Он уйдёт на покой в марте, я давно его об этом прошу. А вторую книгу, дитя моё, вы с этого дня будете вести сами, и ключ от ящика будет у вас. Как вы думаете, вам это по силам?

— Да, сэр.

— Я так и думал, — сказал мистер Крейн. — Ступайте наверх. На лестнице темно, держитесь за перила.

Ключ он отдал ей на другое утро, медный, на шёлковом шнурке, и Ронни надела его на шею под платье. Ключ был холодный и долго не согревался.

Сцена 2. Ронни. Кларк-стрит, 1885

В первую субботу ноября мистер Крейн отпустил контору, как всегда по субботам, в два часа, но Ронни не отпустил. Он дал ей запечатанный конверт без адреса и велел отнести его на Кларк-стрит, в ту самую маленькую контору с доской за стеклом, и отдать в руки человеку по фамилии Мэрфи, а не приказчику. Конверт был толстый. Ронни сунула его за пазуху, под платье, и вышла на улицу. Сумочку, купленную на прошлой неделе за сорок центов у разносчика, она повесила на руку, как носили все приличные молодые особы на Ла-Саль-стрит. В сумочке у неё лежали доллар сорок центов, оставшиеся до жалованья, и карандаш.

На Кларк-стрит было людно, как бывает людно в субботу, в день жалованья. По мостовой, в бурой снежной каше, тянулись ломовые подводы, кэбы и вагоны конки с заиндевевшими окнами. Народ шёл по тротуарам сплошной толпой. У одного под мышкой был гусь, завёрнутый в газету, у другого свёрток из мясной лавки; женщины в капорах несли корзины. Из дверей салунов на углах, когда их открывали, тянуло теплом, пивом и опилками. Ронни шла быстро, держась ближе к витринам. Конверт за пазухой лежал плотно; она прижимала его локтем и думала о том, что в нём, должно быть, долларов четыреста, если судить по прошлой субботе.

У табачной лавки, где в витрине стоял деревянный индеец с перьями, её толкнули сзади. Толкнули несильно, по-уличному, и тут же она ощутила лёгкое движение у локтя, там, где висела сумочка. Том учил её этому три года, на вокзалах Коламбуса и Цинциннати, в толпе у ярмарочных балаганов. Оборачиваться и кричать нельзя; нужно сразу брать руку, которая в сумке, чуть выше кисти, и держать. Ронни взяла. Не оборачиваясь, она протянула назад левую руку, нашла чужое запястье, тонкое, холодное, с острой косточкой, и сжала его Томовой хваткой. Запястье дёрнулось и замерло.

— Ой, мэм, — сказал позади неё голос, ломкий, мальчишеский. — Пустите, мэм, я нечаянно.

Ронни уже набрала воздуху, чтобы крикнуть полисмена, который стоял на перекрёстке в своём длинном сукне с медными пуговицами, и тогда только повернула голову.

Это был мальчишка лет двенадцати, рыжий, с рыжим же вихром, торчавшим из-под старого картуза, и лицо у него было всё в веснушках, бледное от холода, с красным носом. Пальто на нём было мужское, подпоясанное верёвкой, рукава подвёрнуты в три раза, а на ногах были чужие башмаки, мужские, со сбитыми носами, и надеты они были на босу ногу; Ронни видела в прорехах его голые красные щиколотки. В другой руке, которую она не держала, у него ничего не было. Сумочка висела на её локте открытая, но доллар сорок центов и карандаш были на месте: воровать он не умел совсем.

Под мышкой у мальчишки была газета. Это была «Трибюн», сегодняшняя, и сложена она была на биржевой странице, на столбцах котировок, аккуратно, вчетверо, по-конторски.

— Это что? — спросила Ронни и показала глазами на газету.

— Читаю, мэм, — сказал он и шмыгнул носом. — Пшеница вчера упала на три цента.

Ронни посмотрела на газету, потом на полисмена на перекрёстке, который ещё ничего не заметил. Полисмен этот отведёт мальчишку в участок на Харрисон-стрит, и там его продержат до утра, а потом, если судья будет не в духе, отправят в исправительный дом, как отправляли в Коламбусе мальчишек, которые лазили по чужим карманам на вокзале. Том однажды выкупил оттуда за пять долларов сына своего знакомого. Пять долларов — вот сколько стоил тогда мальчишка, и Том отдал их не раздумывая.

— Читай, — сказала Ронни. — Вслух. Отсюда.

Она отпустила его запястье и ткнула пальцем в столбец. Мальчишка посмотрел на неё снизу вверх, решил, видно, что бежать ещё успеет, развернул газету и стал читать, тут же, на тротуаре, у деревянного индейца, а люди обходили их обоих, задевая плечами. Читал он громко, нараспев, как читают в школе, и не пропускал ни одной цифры. Пшеница на январь, пшеница на май, кукуруза, овёс, свинина, сало. Запнулся он только на железных дорогах, на «Чикаго, Милуоки и Сент-Пол», и на «Чикаго, Берлингтон и Куинси», и, запнувшись, покраснел.

— Кто тебя учил? — спросила Ронни.

— Сам, мэм. По газетам. Я их продаю у Палаты, на Джексон-стрит, а котировки читаю, пока стою, чтобы не так холодно было. Маклеры, бывает, спрашивают, почём что, и дают цент.

— Как тебя зовут?

— Финн, мэм. Финн Райли.

— Где ты спишь, Финн Райли?

— У газетчиков, в ночлежке, когда есть десять центов. Когда нет, у пекарни на Адамс-стрит, там решётка тёплая.

Ронни застегнула сумочку и посмотрела на его башмаки. Такие башмаки она сама носила полгода, в восемьдесят втором году, когда Том нашёл её на улице, и они тоже были чужие и тоже надеты на босу ногу.

— Пойдём, — сказала она.

— Куда, мэм? — спросил Финн и посмотрел на полисмена.

— Сначала на Кларк-стрит, в одну контору, — сказала Ронни. — А потом к моему хозяину. И не вздумай бежать: я бегаю быстрее.

Конверт она отдала человеку по фамилии Мэрфи в руки, как было велено, и Мэрфи, толстый, в жилете, с сигарой в углу рта, пересчитал при ней деньги и не посмотрел на мальчишку, стоявшего у двери. Мистер Крейн был ещё у себя. Он сидел в кабинете при одной лампе, в пальто, и подписывал последние письма недели, и, когда Ронни вошла и мальчишка в чужих башмаках вошёл за ней следом, на ковёр, он поднял голову и отложил перо.

Говорила она недолго. Она сказала, что рассыльному Джиму пятнадцать лет и что весной он уйдёт к маклерам, как уходят все рассыльные, и что этот мальчик читает котировки лучше Джима и знает в лицо половину маклеров у Палаты. Она сказала, что он будет бегать с её записками, а платить ему можно меньше, чем Джиму. Больше она ничего не сказала. Мистер Крейн слушал, сложив белые руки на столе, и смотрел на неё, а на мальчишку не смотрел вовсе.

— Вы в первый раз меня о чём-то просите, дитя моё, — сказал он, когда она договорила.

— Да, сэр.

— Хорошо, — сказал мистер Крейн мягко. — Три доллара в неделю. Только запомните: за мальчика отвечаете вы. Каждый цент, который он у меня возьмёт, я вычту из вашего жалованья, а не из его.

— Он не возьмёт, сэр.

— Тогда вам нечего бояться, — сказал мистер Крейн и снова взял перо. — И купите ему башмаки. Скажите Доббсу, пусть запишет на меня.

На улице уже горели фонари. Финн шёл рядом с ней по Ла-Саль-стрит, шлёпая чужими башмаками по снежной каше, и молчал до самого угла.

— Мэм, — сказал он на углу. — А вы бы правда крикнули полисмена?

— Правда, — сказала Ронни.

Финн подумал и кивнул.

Ночевать в ночлежку она его не отпустила. В тот вечер она провела его по чёрной лестнице к себе под крышу, постелила ему на полу, между кроватью и умывальником, свой старый плед и вместо подушки свернула жакет. Через неделю, с первого жалованья, она купила ему в лавке на углу соломенный тюфяк, подушку в полосатой наволочке и серое шерстяное одеяло. Финн застелил всё это сам, долго разглаживал одеяло ладонью и сказал, что так удобно ему не было ещё никогда в жизни.

Сцена 3. Ники. Контора отца, 1885

Наутро после приезда, в понедельник, девятнадцатого октября, папа спустился в контору в половине восьмого, и Ники спустилась с ним. Спускаться было недалеко. Квартира, где они поселились, помещалась во втором этаже узкого дома из серого камня на Ла-Саль-стрит, в трёх кварталах от Торговой палаты, прямо над папиной конторой. Папа держал её за собой уже несколько лет, с тех пор как завёл в Чикаго своё отделение. Обставлена она была по-холостяцки: три спальни, столовая с кожаным диваном и буфетом орехового дерева, кухарка-шведка, приходившая к шести, и человек при доме, который чистил папе сапоги и подавал кофе. Лиззи в первый же вечер переставила в столовой стулья, повесила на окна мамины кружевные занавеси, привезённые в сундуке, и сказала, что теперь здесь хотя бы можно жить. Том, которому отвели каморку за кухней, ворчал, что в этом городе даже у лошадей нет своего двора. Контора внизу была в одну комнату, с барьером, конторкой и несгораемым шкафом. За конторкой с утра до вечера сидел старый приказчик, мистер Тиббетс, который служил у папы с самого открытия отделения и знал на Палате всех, кого стоило знать. Теперь в конторе пахло свежей краской. Маляр в белом фартуке, стоя на стремянке с той стороны окна, выводил на стекле золотыми буквами по чёрному полю «Ч. Лэнгли и К°. Зерно. Комиссионные операции», и буквы выходили у него наоборот, так что изнутри их можно было прочесть только в зеркале.

— Ну, миссис Мерсер, — сказал папа, когда они сели за большой дубовый стол у окна, а мистер Тиббетс за барьером принялся разбирать утреннюю почту. — Раз уж ты меня сюда притащила, давай посмотрим, чему тебя учить.

Он поставил на стол ящик с книгами. Это были его книги за пять лет, и он вынимал их одну за другой и клал перед ней. Последней он вынул толстую конторскую книгу в мраморном переплёте, с кожаным корешком и медными уголками, совсем новую, купленную вчера на вокзале, и раскрыл её на первой странице, ещё чистой.

Мраморный переплёт был синий с рыжими прожилками, и от новой бумаги пахло клеем. Ники смотрела на него и видела другую такую же книгу, в другой конторе, на другом конце этой же улицы. Ей вспомнилась контора мистера Крейна вся, от двери с матовым стеклом до медного барьера, и стол у окна, у двери в кабинет, за которым она просидела потом не один год.

— Ники, — сказал папа. — Ты меня слушаешь?

— Слушаю, папа.

— Так вот. — Папа постучал пальцем по раскрытой странице. — Все, кто будет говорить тебе в этом городе о деньгах, будут говорить о риске. Риск — дело честное. Ты покупаешь пшеницу на май, потому что думаешь, что к маю она подорожает, и если ошибёшься, потеряешь свои деньги или деньги клиента, который тебе их доверил и знает, чем рискует. А обман — это когда теряет клиент, а ты знал об этом заранее и промолчал. Или когда ты знал, да ещё и заработал на этом. Разница тут в одном: кто что знал. Понятно?