Налегке

— Рыба, — сказал он, причаливая. — Во такая. Веслом задел — она как дёрнет. Утащила. Не поверишь.

Жора отложил семечки. Это был его час.

— Не поверю, — подхватил он сладко и вышел из будки, как сыщик на сцену. — Рыба, говоришь. А чего весло утром сухое стояло на стойке, я его сам ставил? А чего лопасть вон она, в камышах у второго мостка плавает — туда рыба тоже занесла? А чего от тебя пивом тянет за версту — рыба угостила?

Мужичок моргал. Рыба в его рассказе мельчала на глазах.

— Ну… приложился маленько. На том берегу, с земляками.

— С земляками он, — Жора сплюнул шелуху победно. — Весло из камышей сам достанешь. И за рыбалку — полтинник сверху, за беспокойство.

Вера отвернулась, чтоб не заржать. Жмот был Жора, каких поискать, но в такие минуты — почти артист.

А потом смех кончился. Последним пришёл Мишка.

Мишка был самоуверенный. Мишка не слушал инструктаж. Мишка сказал «да понял я, понял» и попёр от берега ровно, мощно, красиво — Вера даже залюбовалась. А потом Мишка стал точкой. А потом точка перестала грести и начала махать.

Ветер гнал, гнал доску на середину, к старым корягам. Мишка сидел на сапе верхом, как на заборе, и не понимал, что вода под ним уже не его, а сама по себе.

Вера выругалась — не вслух, Вера вслух не умела. Легла на свою доску и пошла за ним. Двести гребков. Триста. Солнце садилось ей в спину, по воде стелились длинные тени, в камышах надрывались лягушки. Руки горели, на пересохших губах проступила солёная корка — пот да брызги. Она зашла сбоку, вцепилась в его сап, развернула и потащила. Мишка, бледный, держался за неё и каялся, что не слушал.

— Я думал, само выгребу.

— Все так думают, — сказала Вера, гребя за двоих. — А оно не само.

Дотащила. Высадила. Мишка на ватных ногах ушёл, забыв спасибо, и Вера осталась на потемневших мостках — выжатая, как тряпка: весь день вбирала в себя чужое, а к вечеру выкрутили насухо. Песок к вечеру остыл, потемнел, стал плотным — дневной жар утёк из него весь, до капли.

Телефон тренькнул в сумке — Кира. Вера достала, глянула на прыгающее на экране имя. Сестра всегда объявлялась ровно тогда, когда у Веры уже не оставалось людей внутри. И ведь знала наизусть, слово в слово, что сейчас польётся: «ну ты как, спасательница», «бросай ты этот цирк», «спину рвёшь за полторы тыщи на жадного хрыча, а он тебе и воды не поднесёт».

Вера смахнула звонок пальцем. Не сейчас. Кира перезвонит — Кира всегда перезванивает. А на сегодня у Веры люди кончились, все до единого.

И «сама» — её всегдашнее, упрямое — стукнулось внутри и затихло, как камешек, брошенный в колодец.

Смена уже вышла. Время перевалило за восемь — а в восемь прокат закрывался, будку было велено запирать: работали с десяти до восьми, дальше вода ничья и хозяин за неё не в ответе. Жора давно ушёл домой, наказав запереть, — нагрелся за день на солнце, и будет с него; не комаров же на пустом пруду вечером кормить. И тут, у самой будки, объявились двое. Он и она, тихие, держались за руки. Попросили один сап — на закат.

Гнать бы их. По правилам — запри да иди домой, закрыто. Вера это знала твёрдо, назубок знала — и всё-таки, против всех правил, против Жориного наказа, против собственной выжатой спины, взяла и дала. Больно хороши были, и больно жалко гнать. Один только разик, сказала она себе, сверх смены, для души. Им — целый закат, а ей не убудет. И осталась.

Они отплыли в медь и розовое, в самую дорожку заходящего солнца. Один силуэт на одной доске, весло опустили, не гребли — сидели обнявшись и плыли, куда несло. Вода на закате тёплая, ласковая, и кажется, что так будет всегда.

Темнеет на пруду быстро. Медь погасла, дорожка свернулась, берег пропал, и Вера вдруг поняла, что не видит их. Только смех где-то у того берега, куда тихий вечерний ветер сносит всё, что само не гребёт.

Сложила руки рупором, крикнула в темноту — отозвались, повернули. Долго шли на её голос, на жёлтое окошко будки. Причалили виноватые, счастливые, замёрзшие. Вера кинула им спасжилет — один на двоих, ещё хранивший дневное тепло. Накинули на плечи, как плед, — отогреться, пока приходят в себя.

Отогрелись, вернули жилет и пошли в обнимку в уже безопасную, береговую темноту. Вера постояла, глядя вслед. И что-то в ней потянулось следом. Не зависть. Так, тихо. Когда-то и её вот так уносило, и кто-то звал назад. Давно.

Заперла будку, а уходить не хотелось. Присела на край мостков. Над прудом всходила ранняя бледная луна. Пахло остывающей водой и дымом — кто-то на дальнем берегу жёг костёр, и от этого запаха у Веры привычно защемило: горы, палатка, спальник. Другая жизнь, в которой ничего не надо тащить.

Думать сил не было, и мысль пришла сама: ведь сегодня она впервые кого-то вытащила. Своими руками, из воды. Дочь пожарного: отец выносил из огня чужих, а сегодня впервые вынесла она. Из воды.

А радости отчего-то не пришло. Потому что — от доброты ли вытащила? То-то и оно, что нет. Оттого, что иначе не умеет: бросить для неё хуже смерти, это ж про себя признать — слабая. Других спасает на разрыв, до пустоты. Спина не разгибалась, ладони горели. Надо было вставать и идти домой, а она всё сидела. Сама. Как всегда, сама.

Плеснуло у мостков — не то рыба, не то ветер, — и снова всё стихло.

Так и потянулись Верины недели на прокате. Дни лепились один к одному, похожие: чужие страхи, чужая спесь, чужие вёсла — а к вечеру выжатая спина да старый мотор, что каждое утро заводился с одышкой, кашлял, но качал. Лето перевалило за середину.

А как-то раз, уже на самом закрытии, осталось последнее — сдуть на ночь доски: надутыми они в тесную будку не помещались. Вера, пересилив себя, включила насос на выдув.

Компрессор потянул было воздух — потужился, кашлянул и встал. Вера сначала не поняла: подумала, показалось. Толкнула кнопку раз, другой. Молчит. Совсем.

Доски пришлось доводить руками. Вера открыла клапаны, навалилась, выгоняя из баллонов воздух — то, что насос гнал за минуту. Всё в ней просило бросить, а она скатывала тугие полотнища и по одному пропихивала в будку. Кое-как убрала. Заперла.

А вот чем надуть их к первому клиенту — уже не придумывалось.

Вера постояла над замолчавшим железом. Потом достала телефон, нашла Жору.

— Жор, беда. Насос сдох, совсем. Доски я руками спустила, а поднять завтра нечем.

Трубка посопела, помолчала.

— От зараза, — сказал Жора без злости, устало. — Ну не на ночь же глядя бегать. Ты запри да иди домой. А я покуда обзвоню кой-кого — глядишь, к открытию новый и сыщем. Моя забота.

Вера сунула телефон в карман. Смешно: впервые за лето сама попросила помощи. И будто отпустило.

Поговорить о книге и о Вере, узнать, что у меня пишется дальше, — я в Телеграме (@mayatalaya) и ВКонтакте (vk.ru/mayatalaya). Буду рада тебе и доброму слову.

Глава 6. По течению.

Наутро всё тело ломило — знакомо, по-походному: так ныло когда-то после первого перевала, пока рюкзак не притрётся к спине. Спина помнила вчерашние доски. Вера полежала, прислушиваясь, и усмехнулась: сто лет она так не уставала. Вставала всё равно по частям — сначала ноги, потом остальное.

Мешал ещё и Лёва. За ночь он перекочевал с ног повыше и разлёгся точно поперёк поясницы — тёплый, увесистый, как грелка. Может, лечил. Когда Вера зашевелилась, он мякнул с укором — кто ж, мол, из-под компресса встаёт, лечение же, — и стёк на пол рыжей шубой.

К десяти прокат открывался, а надувать доски надо было загодя — так что из дому Вера вышла пораньше.

Лёва провожал её одним глазом, не потрудившись поднять головы. Вся его звериная мудрость сводилась к тому, чтоб и этот глаз открывать не до конца: поел, взобрался на свёрнутый в углу спальник, умялся боком — и пусть себе утро идёт мимо, само. Живёт же кот, думала Вера, нашаривая в прихожей кеды. Ни тебе восьми сапов, ни насоса. Лёва подоткнул под себя лапы и ясно дал понять, что до двери провожать не намерен.

У будки её уже ждал Жора — насос-то обещал. И «сыскал»: выволок откуда-то из недр будки ручной — такой, каких Вера живьём и не видала. На настоящий, электрический, денег пожалел.

— Да ты качни ручным, чё ты, — сказал Жора, не отрываясь от семечек. — Новый три тыщи. Ты что, три тыщи из меня вынуть хочешь?

Ручным так ручным.

Вера качала. Один сап — двести качков, она считала, чтоб не сойти с ума. Раз-два, нажать всем телом, отпустить, раз-два. Насос был старый, ручной, с рассохшимся клапаном, и на каждом ходе всхлипывал, будто и ему невмоготу. Солнце уже поднялось над тополями, било в глаза сбоку, и в его косом луче кружился тополиный пух. Настил под ногами ещё хранил ночную прохладу, но обещал к полудню раскалиться. К пятидесятому качку сбивалось дыхание. К сотому в плечах разгоралось знакомое тупое жжение. К пятому борду футболка — хоть выжимай, прилипла к спине. К восьмому руки она уже не чувствовала — они качали сами, отдельно от неё, как чужие.

Пот тёк по лицу, затекал в глаза, солил губы. Комары кусали в щиколотки, а отмахнуться было нечем — обе руки на насосе. К полудню Вера тихо ненавидела всё надувное на этой планете, и Жору, и его семечки, и три тыщи, которых ему было жальче, чем её спины.

Жора подходил, тыкал борт пальцем, говорил «мягковато» и уходил обратно в тень, к семечкам и радио, где бубнил футбол. Сам он за насос не брался отродясь — «спина», объяснял, хотя спина эта исправно носила его до пивного ларька и обратно по три раза на дню. Зато считать умел до копейки: Вере за смену — полторы тыщи, наличкой, и всякий раз, отсчитывая их, вздыхал так, будто отрывал от сердца последнее.

А там и народ подтягивался. Прокат у воды — место проходное: за день перед Верой прошаркивал весь город, от мала до велика, и каждый нёс на доску своё — кто спесь, кто страх, кто тоску, кто пузо, которого стеснялся. Вера выдавала весло, застёгивала чужие жилеты, придерживала борт, пока влезали, и научилась с одного взгляда угадывать, кто сейчас навернётся, а кто поплывёт.

А день всё тянулся. Вера качала чужие доски, спасала чужих Мишек. Спина гудела, ладони горели волдырями. И не раз за этот день ловила себя на мысли, что устала. Не за день — вообще. По жизни.

Домой приходила уже под вечер, часу в девятом, когда двор синел и в окнах загоралось чужое тёплое. Лёва встречал у порога, тёрся о ноги, требовал — единственный, кому она была нужна к ночи по-настоящему. Кормила его, а сама ела стоя, у холодильника, что попадётся: холодная котлета, кусок сыра, полбанки огурцов. В квартире — разложенный диван, тишина. Телефон разок вздрагивал: Кира. «Ну как ты там? Позвони». Вера гасила экран, не отвечая, — не потому что зла, а потому что позвонить — значит рассказывать, а рассказывать было нечего и незачем. Падала на диван не раздеваясь, Лёва — в ноги, и засыпала под то, как за стеной у соседей бубнит телевизор.

А народ всё шёл — пёстрый, чудной, каждый со своим.

Шли ватагами подростки, которым лето девать некуда: слонялись по берегу, ржали, пихались, а как надоест шататься — брали доски и до вечера гоняли по пруду, только брызги столбом. Шёл усталый немолодой мужик — брал сап на весь день, выгребал к камышам, телефон совал под гермомешок и сидел там спиной к городу, к жене, к тёще, к кредиту: хоть на воде-то не достанут. Пруд принимал всех, никого не выбирал.

А раз посреди дня к берегу примчалась, запыхавшись, простоволосая женщина — влетела на мостки, высматривая кого-то на воде.

— Сашка-а! А ну к берегу! Кому сказано было — не суйся!

Сашка, долговязый пацан лет тринадцати, и ухом не повёл — грёб себе прочь от материнского глаза, к середине, где вода поглубже. Только далеко угрести не успел: женщина, недолго думая, прямо как была, в сарафане, зашла по пояс, ухватила доску за нос и поволокла беглеца к берегу, обещая по дороге, что он у неё «сейчас получит». Сашка и получил — легонько, шлепком, скорее для порядку, чем всерьёз, — но с таким лицом, будто отняли у него не сап, а всю волю разом. Вера с мостков смотрела и усмехалась: вот ведь — одни детей к воде верёвкой вяжут, другие из воды за уши тянут, а вода знай себе держит и того, и другого, ей всё равно, разрешали ему или нет.

Был среди завсегдатаев дед. Приходил не кататься — лежать. Брал сап, выгребал на середину, укладывался на спину, шляпу на лицо, удочку совал в специальную рогатину — и дрейфовал. Часами. Куда несло, туда и плыл, безмятежный, как сытый кот на солнце. Молодёжь с ЗОЖ-бутылками косилась на него с завистью: во, мол, человек, слился со стихией, постиг. Одна даже щёлкнула издали на телефон — «дзен», подписала.

Как-то Вера подгребла ближе — хотела спросить про клёв: дед, видать, знаток. Заглянула. Удочка была без крючка. Совсем. Леска уходила в воду голым концом — отродясь на ней ничего не висело. Дед спал, тоненько посвистывая носом под шляпой, а в ведёрке плавали три дохлых ёршика: их деду поутру отсыпал из жалости сосед-рыбак — чтоб было с чем гордо вернуться к бабке. Никакого дзена. Никакой стихии. Просто деду было хорошо. И, может, думала Вера, гребя обратно — не спеша, вполвесла: плечи после утренних двухсот качков большего и не просили, — вся-то наука в этом и есть, а крючок только мешает.

А как-то в самый солнцепёк подкатили к прокату двое — она и он, на белом сияющем кроссовере. Вера глянула — и обмерла: Машка. Машка Гурьева, с которой девять лет просидели за одной партой, вместе списывали, вместе ревели над алгеброй. Только та Машка была курносая пацанка с косичкой да сбитыми коленками, а эта — вся глянцевая: губы уточкой, ногти-леденцы, тёмные очки в пол-лица, каждый волосок уложен. И мужчина при ней — грудь колесом, в цепочке поверх майки. А Вера-то помнила: Машка когда-то выскочила за Диму, зубного, худого, тихого, уже тогда лысоватого. Этот был не Дима. Никак не Дима.

Машка Веру не узнала. Или не пожелала. Скользнула взглядом по мокрой Вериной футболке, по облезлому на солнце носу, по рукам в волдырях — как по пустому месту, по обслуге. «Нам вон ту, розовенькую», — бросила, не глядя, и отвернулась ворковать со своим не-Димой.

Вера молча подкатила «розовенькую», подала весло, придержала борт. Руки к полудню наливались чугуном, но своё делали сами, по привычке. А глаз-то нет-нет да и цеплялся — за белый кроссовер, за ногти-леденцы, за то небрежное, через губу, «нам вон ту, розовенькую». И что-то поднялось изнутри, потянуло вниз, — а язык уж сам, тихонько да ехидно, договаривал: променяла-таки Машка тихого своего Диму на этого — точно с витрины; взяла напрокат, как вон ту лодку. Поделом. Пусть её.

Вера подержала это в себе — липкое, тёплое, — и самой стало противно: чего завелась. Отпустило не вдруг, а погодя. И лишь когда отпустило, сделалось спокойно, будто про чужое: у каждого свой пруд. Машка вон при машине и при новом, а глазами нет-нет да стрельнёт по сторонам — не смотрит ли кто, не узнал ли; катает по чужой воде не-Диму и всё-то оглядывается. А Вере оглядываться не на кого. И выходило чудно: ей, облезлой да усталой, на этом пруду дышалось вольней, чем глянцевой Машке в её сияющем кроссовере. У той всё есть — и всё будто взаймы, с оглядкой. А у Веры не осталось ничего, что можно потерять.

А как-то к обеду пришла пара — молодые, но уже в той стадии, когда друг на друга не смотрят. Взяли два сапа. Он бросил ей «сама разберёшься» и погрёб к дальнему берегу, широко, зло, будто от неё. Она поджала губы, оттолкнулась в другую сторону, к камышам. Разошлись демонстративно, каждый в свою обиду, спинами — чтоб уж наверняка видно было, кто тут виноват.

Вера наблюдала с мостков, присев на перевёрнутый ящик — ноги за полдня настоялись и любому ящику были рады, — без особого любопытства: перегребут — вернутся, не первые. А пруд тем временем делал своё. Тихого течения от родника на дне да ленивого послеобеденного ветерка хватило: обе доски, оставленные без гребли, повело по широкой дуге к середине — медленно, неотвратимо, как в воронку. Он лежал, дулся в небо. Она лежала, дулась в небо. И когда борт мягко стукнулся о борт, оба вздрогнули, приподнялись — и оказались нос к носу посреди пруда, там, где хотели быть дальше всего друг от друга. Он фыркнул. Она прыснула. И засмеялись уже оба — не удержались.

Вот ведь, думала Вера. Пока гребли врозь, изо всех сил, — только дальше расходились. Бросили весло — вода сама и свела.

А то приплыла под вечер целая семья — папа, мама, двое пацанят и надувной розовый фламинго в придачу. По всему было видно, что метили нынче на море, да не сложилось: то ли путёвки стали не по карману, то ли ещё что, — лето такое выдалось, что полгорода на юг не поехало, сидят по дачам да прудам, развлекаются чем придётся. Но эти сдаваться не желали. Папа надул фламинго, торжественно спустил на воду и объявил детям, что вот оно и море, чем не море: вода мокрая, солнце жаркое, а что берег близко — так оно и спокойнее. Мама разложила на мостках полотенце, намазала всех кремом «от юга», достала глянцевый журнал с пальмами на обложке — и улеглась загорать, будто и впрямь на турецком пляже. Пацаны с визгом обрушились в пруд, отвоёвывая друг у друга фламинго.

И ведь — работало. Вера с мостков глядела на них и думала: вот же — собирались за тридевять земель, за синим морем, а нашли своё, тут, в двух шагах от дома, на мутноватой воде городского пруда. Не оттого, что глупые или себя обманывают, а оттого, что не стали убиваться по тому, чего в это лето не досталось, — взяли, что есть под боком. А фламинго, розовый да глупый, качался на воде и был этим двоим пацанам счастьем не меньшим, чем иным — вся Анталья.

* * *

А потом случился тот вечер.

Последнего клиента Вера проводила к восьми, к самому закрытию. Жора ещё засветло укатил за пивом, махнув ей — мол, запрёшь сама. Пруд опустел — разом, как выдохнул. Схлынули крики, плеск, шлёпанье вёсел, детский визг, бубнёж радио из будки — весь дневной гвалт стёк куда-то, и стало слышно тишину. Вода легла гладкая, стеклянная, золотая от низкого солнца. Ни ряби. Комар зудел над ухом, потом отстал. Где-то сонно, лениво квакнула лягушка и смолкла, будто и ей было лень. Тянуло с воды прохладой, вечерней сыростью, чуть — тиной и нагретым за день тополем. Тень от будки легла через весь настил длинная, синяя. Шелуха от Жориных семечек, размокшая, качалась у мостков.

Вера села на край мостков, опустила гудящие ноги в воду. Вода была тёплая, парная сверху и прохладная глубже. Окунула и ладони — волдыри сразу перестало жечь. Она сидела и глядела, как оседает поднятая за день муть, как проступает золотое, спокойное дно.

И Вера, сама не зная зачем, спустила сап. Не для клиента. Для себя.

Легла на спину. Бросила весло вдоль борта.

Небо стояло высокое, выгоревшее за день добела, и медленно наливалось к закату тёплым. Сап качнулся под ней, поискал равновесия — и нашёл. Замер.

Вода держала. Просто держала. Без её участия.

И тут до неё дошло — глупо, поздно, посреди городского пруда. Она ведь всю жизнь гребла. Только не за других — за себя. Гребла, чтоб никому не быть обузой. Гребла прочь от отцовской картошки, от Кириных звонков, от чужих рук, которые вечно лезли её подхватить, — лишь бы доказать, что она сама, сама, сама. А эту неделю вдруг впервые гребла за других: тащила Мишку, ловила чужие телефоны, спасала так, как привыкла всё, — на разрыв, на двести гребков, до волдырей. Будто и спасать можно только надорвавшись. А вода, оказывается, держит и так. Без гребли. Можно нести и не рвать жилы. Можно и самой лечь — и тебя понесёт. И это, выходит, не стыдно.

А потом пришли слёзы. Сами, без всхлипа, без мысли — просто потекли, горячие, щекотные, скатываясь в уши. Вера не стала их вытирать: некому было видеть, да и не хотелось шевелиться. Плакалось не от горя. Выходило всё, что скопилось, — насос, Жорины семечки, вся эта неделя, весь этот год, — тихо, само, как к ночи выходит воздух из досок: открой только и не мешай. Сап качался. Вода держала и это.

Кира бы сейчас завела своё. Про развилки. Про то, что где-то есть другая Вера — умная, которая не жарится всё лето на пруду, а сидит в прохладном кабинете на приличном месте. Вера улыбнулась в небо. Бог с ней, с той. Эта вот, здешняя, никуда не торопилась.

Она закрыла глаза. Солнце легло на веки тёплым красным. И впервые за год — за целый год — ей совсем, до донышка, ничего не было нужно.

Всю жизнь у неё было одно, упрямое: сама. Сама подниму, сама вынесу, сама справлюсь — не подходите. А вода качнула её, как ребёнка, — и вышло по-другому.

Сап тихо нёс её по золотой воде. Сам.

Вода несла её по золоту до самого берега, а там — до дома, до подушки; похоже, всю ночь несла тоже — сон был ровный, без снов.

Поговорить о книге и о Вере, узнать, что у меня пишется дальше, — я в Телеграме (@mayatalaya) и ВКонтакте (vk.ru/mayatalaya). Буду рада тебе и доброму слову.