Налегке

На премию — невелика, на всё не растянешь — Вера справила себе одну вещь: сумку. Не существо, конечно, куда там, а простую, ладную, себе в самый раз. А брюки уже вернулись от швеи, сели наконец как надо и повисли на вешалке рядом с блузкой: своя к своей, теперь и пара.

И, вешая брюки на плечики, поймала себя на мысли: себя-то приодела, обжилась, — а стены как стояли голые, так и стоят. Раз уж на то пошло — впору и их одеть. Наклеить своё, свой цвет, своими руками. Мелькнуло мимоходом — да и зацепилось.

Поговорить о книге и о Вере, узнать, что у меня пишется дальше, — я в Телеграме (@mayatalaya) и ВКонтакте (vk.ru/mayatalaya). Буду рада тебе и доброму слову.

Глава 12. Свой цвет.

Голубки вернулись в контору под самый занавес — загорелые, шумные, обвешанные сумками, и от обоих за версту несло арбузом да морем. Вьюнок первым делом, сияя отдохнувшей своей лысиной, кинулся трясти всем руки подряд, точно вернулся не из Абхазии, а по меньшей мере с фронта.

— Ну как вы тут без нас? — допытывался он.

— Да всё как при вас, — сказала Вера. — И печати не растеряли.

А Рапунцель выудила из баула магнитик — глянцевую пальму на ракушке, «Абхазия» золотом наискось, — и сунула Вере: «Это тебе, Вер, за постой». Курортный такой магнитик, из тех, что привозят и суют тому, кто дома просидел, — не то похвастать: мы, мол, были, — не то напророчить: а ты, гляди, следующая. Вера повертела глянцевую пальму в руке: принимать ли этот мяч, ехать ли туда, куда её эдак заочно спроваживали, — она пока не знала. А дыню, что притащили заодно, решили по-конторски — разрезать в обед на всех.

Рапунцель обошла свою стойку кругом, огладила её ладонью, как кошка обходит вернувшийся к ней подоконник, — всё ли на месте, — и осталась, кажется, довольна. А потом оглядела Веру, прищурилась:

— Слушай… а ты другая какая-то. — Пожевала, подумала. — Постриглась, что ли?

— Нет.

— Похудела?

— Да вроде нет.

— Да ты, гляжу, отдохнула тут за нас, — и махнула рукой.

Вера засмеялась, спорить не стала. Срок её вышел — голубки воротились к гнезду, а Вере пора было дальше. Собрала шопер, простилась со всеми — и вышла из конторы налегке, без оглядки.

Суббота выдалась пустой и домашней. Вера прибрала квартиру, перемыла и без того чистые полы, застирала свои бежевые кеды — те самые, цвета топлёного молока, затёртые до серости, — и выставила сушиться на подоконник, на солнышко. А после улеглась и до вечера глядела вполглаза какое-то кино с ноутбука. И всё думала об одном: завтра — к отцу. Воскресенье, у него день рождения.

Ещё с вечера отзвонилась Кира — коротко, по-деловому:

— Значит, так, Вера. Завтра к десяти будь готова — заедем за тобой, не тащиться же тебе через весь город с пересадками. Подарок я беру на себя: уже купила отцу сушилку, хорошую, чтоб яблоки да ягоды сушил, добро не пропадало. Скинемся втроём, с тебя треть — и не спорь.

Вера спорить не стала. А заодно попросила и о своём:

— Кира… а можно по дороге в строительный завернуть? Обои хочу купить.

— Отчего же нет, — сказала Кира. — Заедем, выберешь. Дело хорошее.

Тем и уговорились.

Праздник этот в семье всегда был особый, двойной: папа с мамой родились в один день — с разницей в два года, папа младше. «Два сапога, и на свет-то в одну дверь вышли», — посмеивался отец. И справляли всегда вместе, одним столом, одним пирогом на двоих. А нынче стол выходил впервые на одного.

А там подошло и воскресенье.

Натянула Вера джинсы, а сверху — обновку: белую футболку в крупные цветы, что берегла до случая. Надела с радостью, глянула в зеркало — хорошо, к лицу, и на душе от этого стало чуть праздничнее. А вот обуться и не во что: бежевые кеды, обиходные, ещё сохли на подоконнике после стирки. Оставались одни — тёмно-синие, с обтрёпанными, обкусанными носами. Повертела их Вера в руках: эх, пора бы вас, милые, и на помойку… да делать нечего, сойдут и такие. А себе положила твёрдо: вернётся — закажет наконец приличную обувь, мягкие чёрные лоферы, чтоб и целый день на ногах, и в люди выйти не стыдно, — не форсить же в обносках. В них, в обкусанных, и поехала. Прихватила с подоконника и тёмные очки — день с утра стоял ясный, солнечный.

Подкатил Роберт — поехали своим порядком: он за рулём, Кира подле него, Веру с Эрнестом усадили назад.

Племянник за лето загорел — чисто молочная шоколадка, только фольгу сними, — и всю дорогу тараторил без умолку про своё Азовское: про новых друзей, с которыми сдружился — водой не разольёшь; про то, как медузы жгутся — «но терпимо, тёть-Вер, привыкаешь»; про вечерний огонёк — весь отряд в кружок, и свечка ходит по рукам, у кого она, тот и говорит; про танцы да весёлые эстафеты, в которых их отряд не знал равных. Переведёт дух — и тут же заводит новую морскую сагу; никто его и не думал унимать.

А потом порылся в кармане, выудил ракушку — витую, перламутровую изнутри, самую, видать, из всего пакета дорогую, — и сунул Вере в ладонь:

— На, тёть-Вер. Тебе. От моря.

Вера сжала ракушку в кулаке — шершавую снаружи, гладкую внутри. «Спасибо, Эрнестушка», — притянула она племянника к себе да чмокнула в тёплую, пахнущую солнцем макушку. А взгляд её, скользнув мимо, сам собой поднялся вперёд — на Роберта за рулём. С заднего сиденья, из-за Кириного плеча, виден он был наискосок: макушка, седеющий висок, а повернёт голову — крупный нос да окладистая борода в профиль. За тёмными очками и смотреть было проще — не разберёшь, куда глядишь; так впервые за всю дорогу Вера и пригляделась к свояку по-настоящему.

Был он не из молчунов, хоть с виду и себе на уме: в чужом кругу больше приглядывался, а меж своих оттаивал — и слово находилось, и шутка, чаще с ленцой, вполоборота, будто он всё наперёд знал да не спешил выкладывать. Вырос средь сестёр, их у него было две, — оттого с роднёй и с бабами в доме держался легко, без неловкости. Одно за ним водилось — начальничья повадка: как положил, так тому и быть. Контору свою держал крепко — а может, оттого и держал, что нрав таков. С виду уступит, покивает, а выйдет всё по-своему, не переспоришь. Кира и не спорила: сама из того же теста, только он тихой сапой, а она в открытую. Оба гнули своё — всяк со своего конца, а сходились на одном.

А тестя, Михаила Андреевича, Роберт уважал крепко, хоть и были они разной породы. Тот прошёл огонь не в переносном — отставной пожарный, из пламени людей на себе выносил; этакой храбрости у прежних Робертовых знакомых было не сыскать. Да и дочек подняли на славу. А уж за Киру, Кирочку его, Роберт был тестю благодарен молча, по-мужски, не говоря вслух. Оттого и тянулся к нему, и на дачу вёз своих без понуканья, с охотой. Баньку на участке — новую, ладную — он тестю справил: не своими руками, понятно, — нанял мастеров, — да так, чтоб на совесть.

И повелось: как выберутся в выходной — не всякий раз, а уж когда сложится, — к вечеру натопят, и парятся втроём, три колена разом: дед, зять да внук. Выйдут распаренные, красные, а Эрнест меж двух больших мужиков и вовсе на седьмом небе.

Да и отец к зятю прикипел не меньше. Сыновей бог не дал, две дочки, — а тут зять пришёлся ко двору, будто под конец сладилось то, чего судьба недодала: сын. Грузди свои, фирменные, отец солил уж с оглядкой на него — знал, что Роберт их ждёт пуще всякого гостинца: сам-то рос по-городскому, гладко, соленья если и водились, то магазинные, в блестящих банках, а тут всё своё, с грядки да из бочки.

Всю дорогу Вера примечала: как Эрнест заводил очередную свою байку, Роберт нет-нет да и косил глазом в зеркальце — на сына — и в углу губ, под бородой, пряталась усмешка, тёплая, довольная. Мальчишку этого он отпустил летом одного — на поезде, за тыщу вёрст, к морю; сам небось полмесяца не спал. А тот вернулся — смуглый, независимый, с полным пакетом ракушек да историй, — и в Роберте будто проступило то, чего за сухостью его прежде и не видать было: отец. Не тот, что кормит да возит, — а тот, что глядит на своё дитя и наглядеться не может.

Обои выбирали недолго. Кира было потянулась к дорогим, с тиснёным вензелем, — «Вера, не мелочись. Не та вещь, чтоб на ней экономить», — да Вера мягко отвела её руку. Взяла свои: светлые, тёплого песочного тона, а по ним — чуть заметные веточки, зелёные побеги, мелкие да реденькие, будто по стене травка проклюнулась. Не богато, не на выхвалку, а так, как самой на сердце легло. Свой цвет. Роберт перенёс рулоны в багажник, уложил один к одному, как он всё делал, — ровно. Кира сунулась было переложить по-своему — «помнутся ведь», — а он накрыл её руку своей широкой ладонью: «Не хлопочи, Кирочка. Всё уложено». И она отступилась, заулыбалась.

И общий их день, папин с маминым, всякий раз уносило: приходился он на самый исход лета, на конец августа, в аккурат под перевальную пору, и Женя увозил её то на хребет, то на дальний сплав, а отец с мамой справляли свой двойной праздник без неё — при Кире, при Роберте с Эрнестом; недоставало её одной. Теперь-то, задним умом, и кольнуло: сколько их было, тех дней, — а она всё мимо, всё где-то там; и у мамы уж не отгостишься за все разом. Осталось смутное, выгоревшее, вроде старой открытки, какую и в руках-то держать боязно — раскрошится.

И вот свернули с трассы на просёлок — знакомый, надо же, знакомый! — открылись эти шесть соток: калитка на одной петле, малинник вдоль забора, тропка к крыльцу, — так вдруг и хлынуло, разом, из самой глубины: помнилось-то, оказывается, всё. Вот тут, под окном, мама сажала бархатцы. Вот здесь Вера маленькая обпилась зелёного крыжовника и ревела в три ручья.

Память эта и не в голове держалась — в руках, в ногах, в носу: пахнуло укропом, нагретой смородиной, тёплым дощатым забором — и будто и не уезжала никуда. Издали казалось — пусто, забыто; а вошла в калитку — и всё встало по местам.

Отца застали во дворе, у крыльца. Он вышел навстречу, отирая руки о штаны, — жилистый, крепкий, с той пожарной выправкой, что не гнётся и под шестьдесят; седой уже весь — голова, борода, усы, всё в одну масть. Обнял дочек по очереди, крепко и молча; Эрнесту потрепал выгоревший вихор — «эк ты загорел, курортник»; Роберту подал руку.

— С днём рождения, Михаил Андреевич, — сказал Роберт ровно, без лишних слов, как он всё говорил.

— Да будет вам, — отмахнулся отец. — Приехали — вот и весь подарок. Проходите, стол накрыт.

А свой подарок Эрнест вёз на коленях всю дорогу, багажнику не доверил, — большую связку воздушных шаров, тугих, разноцветных, что так и рвались из кулака вверх. Насмотрелся мультика, где старик на шарах поднял целый дом да и улетел, куда всю жизнь мечтал, — и решил твёрдо: деду на праздник только шары, и весь сказ. Кира было заикнулась, что взрослому мужчине этакое несолидно, — да сын так на неё поглядел, что она махнула рукой да купила.

— Дед, держи! Это чтоб ты полетел! — и сунул деду всю связку разом.

Отец принял, крякнул, задрал голову вслед шарам — а те рвались в небо, тянули руку кверху. Постоял посреди двора, седой пожарный с охапкой детских шаров, — и не нашёлся, что сказать; только сгрёб внука свободной рукой и прижал к себе, крепко да коротко. Так оно понятней всяких слов.

А от взрослых был подарок общий — та самая сушилка, что Кира купила ещё загодя. Роберт внёс со двора коробку, поставил на лавку, без слов развернул — сушильный аппарат, дегидратор, из хороших. «Это чтоб добро не пропадало, пап, — сказала Кира. — Яблок нынче навалит — насушишь, зимой компот варить». Отец обошёл коробку кругом, хмыкнул в усы — с виду и отмахнуться бы, да глаз выдал: своё, дельное, по хозяйству — как раз то, что он понимал и любил. «Балуете старика», — только и буркнул, а сам уж прикидывал, где ей стать. А Вера прибавила тихо: «И ягоду, пап. И бархатцы, что мама под окном растила, — их ведь тоже сушат, чай зимой с ними». Отец глянул на неё, кивнул — и ничего не сказал; да и не надо было.

А как разобрались с коробкой, Кира спохватилась, метнулась к машине и вынесла ещё одно — плоский лоток, а в нём кустики, тугие, в бутонах да первых оранжевых огоньках. Бархатцы. «Ты, Вер, про мамины помянула — а я, вишь, и привезла». Взяла лопатку — на даче она знала, что где, — и, не переодеваясь, присела у того окна, где мамины сроду и росли: разрыхлила землю, ссадила кустик за кустиком, примяла ладонью у корешков. Вера опустилась рядом на корточки — подавала то кустик, то воды в ковшике, а сажать не взялась: не её пока была тут земля. Только глядела, как оживает под окном мамина оранжевая полоса. Отец постоял над дочерьми, покашлял в кулак да отвернулся — будто высматривал чего по хозяйству.

Стол он вынес во двор, под старую яблоню. Солнце падало сквозь листву пятнами, дрожало на клеёнке, зажигало компот в банках то рубиновым, то янтарным. И чего только на столе не было: пирожки с яйцом, все сам пёк с утра, ещё тёплые, дух на весь двор; разборники, румяные, слепившиеся боками, — отрывай по одному; салаты из своего же, с грядки, нарванного поутру; грибы солёные, ядрёные, из погреба, и грибы жареные с картошкой, со сковороды; а всему голова — большой капустный пирог: такой к празднику в семье спокон веку пекли один, общий, на всех, — вот и нынче отец завёл с утра, как заведено; компоты в банках, вишнёвый да смородиновый. А посреди стола, на самом видном месте, стоял графин — гранёный, тяжёлый, с притёртой пробкой, из тех, что дороги не деньгами. Мамин. Из него мама, бывало, разливала по стаканам свой компот — всегда сама, никому не доверяла, — и графин этот на всяком столе был при ней вроде как за хозяйку. Нынче мамы за столом не было; а графин отец выставил, налил в него компоту, и никто вслух того не тронул. Только сделалось от гранёного этого стекла так, будто мама всё же тут, при своём деле: разливает, обходит, приглядывает — все ли сыты. Незримо, а тут.

А стол Кира взяла в свои руки. Отца усадила во главу — «сиди, пап, нынче твой день», — Эрнеста согнала мыть руки, сбегала в дом за салфетками да вилками с ложками, что отец по обыкновению выставить забыл. Взяла и мамин графин, разлила компоту по стаканам, обошла всех до одного — всем ли налито. Отец было потянулся пособить — она только повела бровью, и он сел. «Вер, не сиди истуканом, накладывай салат», — и Вера накладывала.

Пирожок с яйцом ещё держал печное тепло. Вера надкусила — тесто мягкое, дрожжевое, а из середины пахнуло яйцом с зелёным луком, тем самым духом, каким пахло когда-то всё её детство. И вкус этот, забытый, разом поднял со дна что-то давнее, тёплое.

Арбуз был астраханский; отец брал на рынке, выбирал по звону, простукивал все подряд, как доктор спины.

— И стучал, и нюхал, — вздохнул он, разрезав. — А сахару в нём — чисто вода. Оно в августе завсегда так: пойдёт арбуз другой, поздний, — а сладости в нём и нету.

— Посыпь сахаром, пап, — хмыкнула Кира. — Наука разрешает.

— Тьфу на тебя, Кируся. Арбуз — сахаром.

А посыпали — и пошёл за милую душу; Эрнест уплёл три ломтя да убежал в огород — обирать ягоду прямо с куста, в рот.

А после отец сходил в дом и вынес запотевшую бутылку — своей, на смородиновом листе настоянной. Разлил по стопке — себе да зятю; дочкам не предлагал, знал, что не станут. Поднял, поглядел на мамин графин, помолчал.

— Ну, зятёк. Помянём. Не чокаясь.

И выпил стоя, молча. Роберт поднялся следом, выпил так же — молча, по-своему, как всё делал. Постояли двое мужиков, каждый о своём, и разом сели, будто и не вставали.

Сидели по-семейному, без тостов да речей — не заведено. Отец нет-нет да и умолкал на полуслове, глядел в глубь сада, а после спохватывался и подкладывал кому пирожок — не пустовать же тарелке. А Веру он оглядел разок, другой — приметливо, как умел примечать всё за версту, ещё от пожарной своей службы. Прямо не сказал ничего — не в его то повадке; лишь под вечер, когда Эрнест притих над своим телефоном, а над садом потянуло дымком да остывающей землёй, кивнул на дочь — на то, как ровно и спокойно она сидела, — и обронил негромко:

— Ну вот, Веруся. Оперилась.

И всё. И этого было довольно. Хорошо, что не сняла тёмные очки: за ними и глаза можно было прищурить, будто от солнца, и переждать, пока отпустит. Вера подняла лицо к дрожащим сквозь листву пятнам — и отпустило.

А что маму за столом поминали — вскользь, между делом, без слёз и вздохов, будто вышла в дом за солью да сейчас вернётся, — так от того никому и не делалось тяжело.

Улучив минуту, Вера собрала со стола липкие от арбуза тарелки и понесла к раковине — та стояла тут же, в огороде, под кустом: плеснёшь — и вода сразу уходит в землю. Сполоснула, обтёрла — да и понесла в дом, убрать на место. В доме стоял тот особый дачный сумрак, настоянный на старом дереве да сухих травах под потолком. И, поставив тарелки, обернулась — да так и приостановилась. Простенок над комодом был весь в фотографиях: в рамках и без, пожелтелые, с волнистым от времени краем. Мама — молодая, смешливая, в платье с косынкой, каких теперь не носят. Отец — ещё чернявый, без сединки, в пожарной форме, при медали: глядит строго, а глаза смеются. Бабушка. И они с Кирой, две девчонки на этом самом крыльце, коленки в зелёнке, щурятся на солнце. А приглядевшись, Вера увидала и другое: обои вокруг рамок выгорели, пожухли до желтизны, — а под ними, там, где годами висело, держался прежний цвет, свежий, непотраченный, тёмными ровными прямоугольниками. Сколько ни жгло их солнце, ни точило время — стена помнила, где чему быть; сними хоть все рамки, а места их так и останутся, не свести. Вера постояла, поглядела. Вытерла руки и вышла обратно во двор.

Под конец отец достал гармошку — губную, армейскую, потёртую до блеска. Повертел в руках, завёл было привычное, протяжное, — да на дочек глянул и свернул на что полегче, поживее. Играл негромко, для своих. Эрнест и головы поначалу не поднял — сидел, уткнувшись в телефон, водил пальцем по экрану без звука; а под конец заслушался, поднял голову. И лицо у отца в сумерках было не горькое — тихое, довольное. День рождения удался.

А как стали собираться, к вечеру натянуло с реки тучу, и пошёл дождь — тёплый, спорый, августовский, из тех, что прибивают пыль да пахнут остывшей землёй. Назад тронулись в потёмках, по мокрому; за стеклом плыли размытые огни, и в каждой луже у обочины покачивался, дробясь, жёлтый фонарь. Веру с рулонами завезли к самому подъезду — не тащить же ей обои через полгорода да под дождём. Она внесла их в квартиру, прислонила в прихожей к стене — светлые, песочные, свои.

А тут её уже ждал Лёва — и ждал с претензией. Сидел ровнёхонько на проходе, хвост по полу — хлысь, хлысь, — и, едва Вера переступила порог, завёл свою кошачью выволочку: ме-е-е, мя-а-а, — на все лады, с переливами да укоризной, будто выговаривал: где, спрашивается, шастала? кто целый день голодный сидел, в окно глядел, ждал?

— Виновата, Лев Батькович, — Вера присела, повинилась. — Дела семейные. У деда день рождения.

Лёва резонов слушать не желал: обошёл её кругом, потёрся, боднул в коленку — и повёл на кухню, к миске, всем видом показывая, что там, и только там, все её извинения и примут. Насыпала. Смолк, уткнулся, заработал челюстями. Помирились.

А после, как Лёва наелся да обмяк, Вера постояла у окна. Дождь всё сеял — тихий, ровный. Внизу под фонарём налило луж, и в них расплывался, дрожал тёплый свет; по стеклу сползали струйки, и двор весь был будто под водой. И то ли от дождя этого, то ли от долгого дня — стояла в ней тишина, ровная и полная, как налитая до краёв. Не грустно, не радостно. На своём месте.

Постояла ещё. Потом отошла от окна, прошла в прихожую.

Рулоны стояли у стены, где она их оставила. Светлые, песочного тона, с мелкими зелёными веточками — те самые, что в строительном легли на сердце и никуда с него не ушли. Вера взяла один рулон, развернула краешек, приложила к стене — просто посмотреть, как будет.

Хорошо будет. Её.

Свернула обратно, прислонила к стене. Завтра клеить.

Лёва пришёл следом, обнюхал рулоны с видом собственника, убедился, что к нему не относятся, и убыл на диван. Вера выключила свет в прихожей.

Шёл дождь.

* * *

На этом первая книга о Вере закончена.

Спасибо тебе, дорогой читатель, что дошёл с ней до конца этого лета — от пустой квартиры до своего угла, до своего цвета на стене. Лето кончается, а Вера — нет.

Впереди у неё осень и совсем другой берег: новое дело, чужие люди, чужие дети — и всё то, что ей ещё предстоит открыть в себе самой. Об этом — вторая книга. Она уже пишется.

Поговорить о книге и о Вере, узнать, что там дальше, — я в Телеграме (@mayatalaya) и ВКонтакте (vk.ru/mayatalaya). Буду рада тебе и доброму слову.