Налегке

А приглядеться к обеим разом — одно лицо, отцовское: тот же разрез серо-зелёных глаз, та же прямая, чуть упрямая линия рта. Только у Веры этот серо-зелёный жил, дрожал, готов был вот-вот вспыхнуть смехом, — а у Киры тот же цвет глядел ровнее, холоднее, и в уголке губ держалась спокойная, всё наперёд знающая усмешка.

Потом Кира отложила корочку, по одной вытерла пальцы салфеткой — аккуратно, как делала всё, — и посмотрела на сестру уже без улыбки.

— Ну а дальше-то что? На работу с двадцать шестого августа, так?

— С двадцать шестого, — кивнула Вера.

— А сейчас конец июня. — Кира помолчала. — Это что же, два месяца баклуши бить?

Вера пожала плечами. Вопрос был та самая мозоль, на которую Кира всегда умудрялась наступить — не со зла, просто привыкла называть вещи своими именами.

— Почему баклуши. Доделаю, что на фрилансе висит, раздам долги по заказам — и в вольное плаванье. Лето же, грех просидеть его за компьютером.

— Вольное плаванье, — фыркнула Кира. — Вер, у тебя из посуды один котелок походный остался, всё остальное Женька с собой уволок. Чаю и то вскипятить не в чем.

— Да куплю я кастрюлю, делов-то, — Вера пожала плечами. — Деньги есть. Рублей триста — и порядок.

— Триста? — Кира аж привстала. — Вер, ты когда последний раз кастрюлю в руках держала? Нормальная стоит как мои босоножки. Хорошая — как двое. А есть такие, знаешь, литые, с двойным дном, тысяч по тридцать...

— И зачем тебе двойное дно у кастрюли?

— Затем, что красиво. И каша не пригорает.

— У меня и так не пригорает. Я мешаю.

Кира вздохнула. В этом была вся разница между ними, и обе это знали. Кире нужно было, чтобы вещь была красивая, чтобы её не стыдно поставить на стол, чтобы нигде ничего не липло и не пахло. Брезгливая, как кошка. А Вере — чтобы работало. Походница: палатка, котелок, кружка, которая бренчит в рюкзаке десятый год, — и счастлива. Деньги у неё были. Просто хватало их ровно на то, что нужно, а нужно ей было мало.

— Я серьёзно, — сказала Кира тише. — Что делать-то будешь?

— Не знаю пока. На лето бы куда-нибудь. Только не за компьютер — насиделась, мне к людям хочется. Думала в лагерь, к детям...

— И?

— И там медкомиссия на полгорода, а потом тебе дают отряд мелких, лет по семь-девять, которые то ревут по маме, то после отбоя лупят друг друга подушками. Нет. Я хотела учить, а не разнимать да слёзы вытирать.

— Хочешь, я поспрашиваю? — оживилась Кира. — У Роберта знакомых полгорода, через него весь район ходит. Есть у нас такая... книжечка, — она улыбнулась, — на любой случай человек найдётся. Пристроим в какое-нибудь приличное место.

— Кир.

— Что «Кир»? Я же по-хорошему.

— Знаю, что по-хорошему. — Вера накрыла её руку своей. — Только я сама. Один раз через чью-то книжечку — и всё, ты уже должна. Я сама найду.

Кира хотела возразить, посмотрела на неё — и не стала. Только перевернула руку ладонью вверх и сжала Верины пальцы.

— Упрямая ты.

— Какая есть.

Они сидели так с минуту — две сестры, которых жизнь развела по разным кастрюлям, а всё равно не развела до конца, — и в кои-то веки молчали без всякой иронии.