Налегке

— И зачем тебе двойное дно у кастрюли?

— Затем, что красиво. И каша не пригорает.

— У меня и так не пригорает. Я мешаю.

Кира вздохнула. В этом была вся разница между ними, и обе это знали. Кире нужно было, чтобы вещь была красивая, чтобы её не стыдно поставить на стол, чтобы нигде ничего не липло и не пахло. Брезгливая, как кошка. А Вере — чтобы работало. Походница: палатка, котелок, кружка, которая бренчит в рюкзаке десятый год, — и счастлива. Деньги у неё были. Просто хватало их ровно на то, что нужно, а нужно ей было мало.

— Я серьёзно, — сказала Кира тише. — Что делать-то будешь?

— Не знаю пока. На лето бы куда-нибудь. Только не за компьютер — насиделась, мне к людям хочется. Думала в лагерь, к детям...

— И?

— И там медкомиссия на полгорода, а потом тебе дают отряд мелких, лет по семь-девять, которые то ревут по маме, то после отбоя лупят друг друга подушками. Нет. Я хотела учить, а не разнимать да слёзы вытирать.

— Хочешь, я поспрашиваю? — оживилась Кира. — У Роберта знакомых полгорода, через него весь район ходит. Есть у нас такая... книжечка, — она улыбнулась, — на любой случай человек найдётся. Пристроим в какое-нибудь приличное место.

— Кир.

— Что «Кир»? Я же по-хорошему.

— Знаю, что по-хорошему. — Вера накрыла её руку своей. — Только я сама. Один раз через чью-то книжечку — и всё, ты уже должна. Я сама найду.

Кира хотела возразить, посмотрела на неё — и не стала. Только перевернула руку ладонью вверх и сжала Верины пальцы.

— Упрямая ты.

— Какая есть.

Они сидели так с минуту — две сестры, которых жизнь развела по разным кастрюлям, а всё равно не развела до конца, — и в кои-то веки молчали без всякой иронии.

— Ладно, — Кира первой отпустила руку и снова стала собой. — Но если что — книжечка никуда не денется.

Тут у Веры в кармане задёргался телефон. На экране высветилось «Папа».

— О, лёгок на помине, — Вера приняла вызов и тут же отодвинула трубку от уха: отец говорил так, будто связь у них была не сотовая, а через два жестяных ведра и верёвку.

— ВЕРУСЯ! Ну что?! Взяли?! — загремело на всю пиццерию так, что Артём за кассой поднял голову.

— Пап, тише. Взяли уже, считай. Заявление написала, никуда завтра не надо — осталось медкомиссию пройти, и двадцать шестого августа на работу.

— Заявление — это хорошо! Заявление — это документ! — Отец явно записал «заявление» себе в личные победы. — Так. Слушай сюда. Завтра пятница, я как раз на дачу собрался. Заскочу, подкину тебе кое-что по мебели. Не отказывайся, я уже почти погрузил.

— Пап, не надо, у меня...

— У тебя ШАРОМ ПОКАТИ, вот что у тебя! — Кира, услышав отца, энергично закивала: впервые за день они с ним были полностью заодно. — Стол привезу, кухонный, дачный — крепкий, ему сносу нет. И кастрюль дам, не одну: найдётся, чем тебя снарядить. Да банок с погреба прихвачу — огурцы, помидоры, чего сама-то не наготовишь.

Кира открыла было рот — про литые, с двойным дном, — но передумала и только хмыкнула в салфетку.

— Пап, мне и одной кастрюли хватает.

— ОДНОЙ! — отец задохнулся от такой нищеты духа. — Вера. Кастрюль много не бывает. Это тебе не мужики.

Вера прыснула. Кира уже откровенно тряслась от смеха.

А ей было смешно и тепло. Они ведь оба — и отец, и Кира — глядели на неё как на обездоленную: ушёл Женька, выгреб квартиру, осталась ни с чем, сирота казанская, ни кастрюли, ни дивана. И наперебой кинулись спасать. А спасать-то было не от чего. Голодом она не сидела: холодильник Кира набила под завязку — творожки, сыр, консервы, печенье, переложила всё своё чуть не силой, «это съешь, это в морозилку». И деньги у Веры водились — не богато, но свои, на жизнь хватало с лихвой. Просто вещи над ней отродясь власти не имели: ей не нужно было, чтоб дом ломился, чтоб всего вдоволь да побогаче, — ей нужно было, чтоб дышалось легко. Пустая квартира её не пугала; вот забитая под потолок — та, пожалуй, напугала бы. Просто Вера смотрела на мир чуть иначе — проще, налегке.

А ещё до дома у неё пока просто не доходили руки. После Женьки на то, чтоб обживаться, обрастать заново стульями да занавесками, сил в ней не было — всё ушло на то, чтоб самой удержаться. Да и какая разница, когда тебя так предали, где и на чём спать. Голые стены её не тяготили, даже наоборот: дышалось в пустой квартире свободнее. Обустроится потом, когда отпустит. Успеется.

— Так, погоди, доча... — отец вдруг отвлёкся, и голос у него сразу подобрался, посерьёзнел. — О, вызов на пульт. Принимаю... ага... да где ж это горит-то... — И снова в трубку, уже скороговоркой: — Всё, родная, работать, звонок пришёл. Опять где-то трава за мусоркой занялась, окурок кто бросил, бестолочи. Целую, доча!

И в трубке коротко запикало — отставной пожарный, который и на пенсии не усидел дома и пошёл в часть на телефон, уже принимал вызов.

Вера убрала телефон, всё ещё улыбаясь.

— Слышала? — сказала Кира. — Папа везёт тебе мебель. А я молчу. Сижу и любуюсь: мне ты «сама-сама», а отцу попробуй откажи.

— Молчи-молчи.

Поговорить о книге и о Вере, узнать, что у меня пишется дальше, — я в Телеграме (@mayatalaya) и ВКонтакте (vk.ru/mayatalaya). Буду рада тебе и доброму слову.