Налегке

У подъезда досиживала утро баба Тоня с первого этажа — она ещё при бабушке тут сидела, всех помнила, всё про всех знала.

— Верунь, ты куда это намылилась в такую рань? — На работу, баб Тонь. На пруд, сапы катать. — Сапы… — баба Тоня покачала головой, будто Вера сказала «на панель». — Ну иди уж, катай.

Пахло из чьего-то окна оладьями, во дворе сонно долбил по железу дятел-сосед, сбивавший по утру ржавчину с гаража. Вера махнула бабе Тоне и пошла со двора.

Лёва провожал её из окна. Сидел на подоконнике, тыкался носом в стекло и косил вслед жёлтым глазом — с тем кошачьим укором, будто его бросают на верную гибель, а не уходят до восьми. Вера показала ему язык. Лёва оскорблённо отвернулся — к стене, мол, и видеть тебя не желаю.

К пруду она шла не за деньгами — фриланс кормил справно, на жизнь хватало. Просто другой работы до техникума не подвернулось, а сидеть дома и слушать, как тикает август, было невмоготу. И шла с трепетом — робким, давно забытым. Будто после долгой зимовки в тёмной норе впервые вышла на свет: и боязно, и тянет, и сердце частит непонятно отчего.

Поговорить о книге и о Вере, узнать, что у меня пишется дальше, — я в Телеграме (@mayatalaya) и ВКонтакте (vk.ru/mayatalaya). Буду рада тебе и доброму слову.

Глава 4. Не море. Часть 2.

Будка стояла повыше берега, на сухом месте. Выгоревшие спасжилеты висели на гвоздях, доски лежали стопкой, как недоеденные блины. Пахло тиной и нагретым пластиком.

У будки, в тени, сидел дядька в панаме. — Здравствуйте. Мне бы Жору. Я звонила насчёт проката — к десяти просили подойти. — Жора — это я и есть, хозяин. — Он смерил её взглядом из-под козырька, недоверчиво. — Прокатчица, стало быть. — Повёл подбородком на стопку досок. — Встать-то на неё встанешь? Лето длинное, клиент пойдёт, а мне утопленники на смене ни к чему. — Встану, — сказала Вера, в жизни не стоявшая на сапе. — Ну гляди. — Он сплюнул шелуху. — Доски качать, клиента не топить, инвентарь стеречь. Вон жилеты, вон насос. И этих, что стоймя вдвоём на одну доску лезут, — гони: перевернутся — мне отвечать. Хотят парой — давай широкую и чтоб сидя, так не денутся. Чего непонятно — спрашивай, пока тут.

Переодеваться ушла в кабинку — синюю, пластиковую, тесную. Раздеваясь, мельком оглядела себя — сверху вниз — и хмыкнула. Купальник был спортивный, чёрный, без затей — для инструктора то, что надо: в таком плавают по дорожкам, а не лежат на шезлонге.

Собирала её природа, видно, на бегу: что-то отсыпала щедро, на что-то махнула рукой. Плечи вышли как у пловчихи — широкие, сильные. А к бёдрам интерес потеряла, и книзу Вера сужалась, как гоночный сапборд: мощный нос, узкая корма. Перевёрнутый треугольник, прямо из учебника геометрии. Ну и пусть. Живой же треугольник, тёплый, дышит.

Грудь удалась — этого не отнять. Держалась сама, без всякой её заслуги, и Вера относилась к ней с тихим уважением, как к хорошей вещи, нежданно доставшейся в наследство.

Сзади смотреть было особо не на что — плоско, спортивно. «Доска и доска», — говорила Кира ещё в юности. Вера не спорила: доска и есть. Зато на сап встанет ровно, цепляться нечему, центр тяжести где надо. У каждой неидеальности, если приглядеться, своя польза.

Подытожила — всю себя, как есть, без скидок, но и без приговора. Не картинка из журнала. Но крепкая, ладная, своя. Тело, которое таскало её по горам и сплавам и ни разу не подвело.

Вера усмехнулась, повела плечами — и вся геометрия разом перестала что-либо значить. Вышла из кабинки к воде.

Опыт-то на воде у Веры был — сплавы, пороги, вёсла да мозоли. Вот только на узкой доске она сроду не стояла, ну да об этом в объявлении и не спрашивали.

Сап под ногой оказался живой. Не доска — норовистая зверюга: только Вера переносила вес, как он ускользал вбок, и она ловила равновесие руками, будто шла по бревну над оврагом. Качнулась сильнее — и ушла в пруд с головой, в тёплую муть, подняв тучу брызг и распугав водомерок.

Вынырнула, отплёвываясь ряской, забралась обратно. Стиснула зубы, напряглась вся — ноги, спина, даже челюсть — и держалась силой, как держала всё в этой жизни. Доска ходила ходуном под натянутым телом. Ещё разок — и снова бултых.

И только на третий раз, выбившись из сил, Вера махнула на всё рукой: будь что будет. Перестала бороться, опустила плечи, чуть согнула колени — и доска вдруг встала. Просто встала под ней, ровно и послушно, будто только и ждала, когда её отпустят. Вода держала. Держала сама, без надсады, без хватки — стоило перестать с ней воевать.

Вера замерла, боясь спугнуть. Под ногами чуть покачивало, солнце дробилось по воде слепящими искрами, тянуло тиной и нагретым деревом мостков. Стоит ведь. Надо же. А весь фокус был — не давить.

Трое парней, молодых, лет по семнадцать, у одного голос ещё скакал с баса на писк. С колонкой, из которой хрипел рэп. Потолкались у проката, о чём-то спросили Жору — тот, не вставая, мотнул головой в её сторону: вон, мол, к инструктору. Первый клиент. Вера вздохнула, опустилась на колено и подгребла к мосткам — носом к берегу сап не подведёшь, мелко.

Сошла на тёплые доски, вытянула сап следом, отжала хвостик. Парни оглядели её — мокрую, в простом чёрном купальнике — без особого почтения.

— Тёть, а вы инструктор? — спросил самый длинный, нескладный, в шортах до колен. — Тёть... — Вера сощурилась. — Я тебе не тёть. Я инструктор. — О, прям как училка! — заржал кудрявый.

Он стянул через голову футболку — и Вера невольно отметила: плечи ещё угловатые, подростковые, а под кожей уже ходило мужское: взрослая литая спина, тёмная дорожка к пупку. Внутри мягко, против воли, ёкнуло — тот самый женский счётчик, что замечает сам, без спросу. Вера одёрнулась: тьфу, дети же.

А приглядеться — и не совсем дети. Длинный ещё щенок щенком, а кудрявый уже нет: стоял по пояс в воде, отфыркивался, смеялся — недомужчина, из которого за лето либо выйдет толк, либо не выйдет вовсе.

А лето казалось без конца.

В обед прокат опустел. Парни уплыли к другому берегу. Жора сходил к ларьку и вернулся с пивом да сосисками в тесте. Одну протянул Вере: «На-ка, прокатчица. Я лишку взял, а ты, гляжу, с утра не евши». Вера взяла — не откажешься ведь, по-свойски человек угощает, да и правда: с утра, кроме кофе за ноутом, во рту ничего не было. Жора устроился с пивом в тени будки, где из приёмника негромко бубнило радио — не то футбол, не то старые песни, не разобрать. А Вера осталась на мостках одна, с тёплой промасленной сосиской и видом на пруд.

Села, свесив ноги к воде. Тёплая, мутная, совсем не морская — к полудню вода стояла гладкая и разморённая, дышала зноем и сыростью. По ней плавала ряска и одинокий тополиный пух, тот самый, что гонялся за ней который день. Низко над водой висели стрекозы, в прибрежном камыше что-то шуршало своей мелкой летней жизнью, где-то квакнуло.

И Вера подумала: вот ведь как. Месяц назад казалось — всё, конец, дальше темнота. Женька собрался и ушёл, вынес из дому всё до нитки — будто и её заодно вынес, вычеркнул начисто, точно и не было ничего. А оно гляди — отец нынче стол навёз да диван, закрутки с погреба, грудь на месте, сап под ногами держится. Жизнь, зараза, не спросясь, продолжается.

Не море, конечно. Пруд. Но солнце-то настоящее, не прудовое. Солнце на всех одно.

Она легла на тёплые доски, закрыла глаза и впервые ни о чём не пожалела.

После обеда народ всё подходил — то семья с визгливой малышнёй, то парочка, что и на двух досках больше обнималась, чем гребла; Вера качала им сапы, придерживала, вылавливала из воды уроненные шлёпки. К восьми руки гудели, плечи горели — вот тебе и «весь день на солнышке полежишь». Домой вернулась под вечер, вымотанная водой и солнцем, ладони саднило от весла.

Первым делом — в душ, смыть с себя запах пруда: стоялой воды, нагретой осоки, рыбьей прели, что въелась за смену в кожу. Но только переступила порог ванной — со всего маху наступила голой пяткой на что-то сухое и колкое. Наполнитель. Тот самый, что Лёва спозаранку раскидал из лотка по всему полу. Вера зашипела, запрыгала на одной ноге, поминая кота и всю его родню. Кое-как обмела веником.

А Лёва сидел в дверях и наблюдал за уборкой важно, как приёмщик работы: туда ли метёшь, всё ли собрала. Сам, понятно, ни ногой — у него лапки.

Встала наконец под душ. Купальник с полотенцем повесила на сушилку в комнате.

И только теперь, как смыла с себя пруд, по-настоящему захотелось есть — нагулянным, честным голодом после смены на воде. В холодильнике-то всего хватало: Кира на днях набила его под завязку — творожки, сыр, нарезка, контейнеры с чем-то домашним, всё рассовано по-хозяйски. Но рука сама потянулась мимо — к отцовским банкам в дальнем углу холодильника. Выудила ту самую — огурцы с хреном, ядрёные, «ты любишь». Свернула винтовую крышку — банка хлопнула, пахнуло укропом, чесноком, смородиновым листом, погребом, дачей. «Откроешь — дачу вспомнишь», — говорил отец. И верно, вспомнила. Зажгла свет в кухне, отрезала хлеба, села к новому-старому столу и умяла полбанки, выуживая огурцы прямо пальцами и запивая рассолом из банки, без всякого приличия, по-походному. А там и до Кириных запасов добралась — голод после воды не уговоришь: умяла и творожок, и кусок Кириной стряпни, прямо холодным. Вот тебе и палатка в углу, Кир. Вкуснее, кажется, ничего в жизни не ела.

Сил уже не было; только выдвинула на пробу ящик дачного стола. И на дне, под старыми квитанциями, нашлась жестяная коробка из-под индийского чая — мамина: пуговицы, катушки, напёрсток и выцветший фантик от «Гулливера», который кто-то — может, она сама лет в семь — зачем-то спрятал на память. Вера подержала его на ладони и убрала обратно. Пусть лежит.

А спать впервые легла не в спальник на полу, а на диван. И только блаженно вытянулась — отвыкшее от мягкого тело так и растеклось, — как внизу что-то хрустнуло, ламели разом просели, и Вера ухнула к самой середине, сложившись в диване, точно в гамаке. Полежала, поморгала в темноту. Ну спасибо, пап. Удружил с мебелью.

Усмехнулась, нашарила телефон. Нашла на маркетплейсе ламели по размеру, ткнула «купить» — пункт выдачи у неё же в доме, заберёт завтра по пути с пруда. Быстро, удобно, одним пальцем, не вставая из гамака. Главное теперь — поскорей закрыть приложение, пока не затянуло. Эти штуки ведь с подвохом: зашла за ламелями — а тебе уже подмигивают со всех сторон чесалка для спины да набор контейнеров, который «обычно берут вместе». Моргнуть не успеешь — полная корзина того, без чего прожила двадцать семь лет. Вера торопливо смахнула приложение, пока палец сам чего не натыкал. На сегодня трат хватит. А ночь-другую и в гамаке поспится.

Уже в тёплой ямке, в темноте, вспомнила про завтра — опять полезет клиент, а она на доске без году неделя. Потянулась было к телефону — вбить «как правильно стоять на сапе»… да так и отложила его экраном вниз. Насмотрелась уж накануне роликов, до глубокой ночи: и колени мягкие, и взгляд вперёд, и гребок от плеча — а наутро всё одно ушла под воду с головой. Видать, доска тех роликов и впрямь не смотрела. А чего тогда искать. Всё, что нужно, она нынче поняла сама — ногами, мокрой спиной, тремя нырками в пруд.

А пока лежала и думала о маме — о той коробке, что отыскалась в ящике.

Полгода с небольшим, как её не стало. Мама всю жизнь была при детях — от нянечки доросла до заведующей, и весь детсад при ней был как дом: тёплый, каждый ребёнок свой. А уже под пенсию её тихо подвинули: кресло отдали жене депутата, что в детском саду и дня не проработала. Мама спорить не пошла — вернулась в группу, к своим четырёхлеткам, простым воспитателем, будто и не было тех лет. Только сердце такого не снесло. Слегла в ноябре — на дворе и так уж стыло, серо, темнело к четырём, а как мамы не стало, будто и весь свет выстудило. Больше не поднялась.

А вспомнилось не это, не обида, — а как мама приходила домой, пахла гуашью и тихим часом, и Вера маленькой лезла к ней под бок. Она потрогала на пальце чёрное кольцо — отцов «уговор жить». Полежала так, в темноте, и впервые за два месяца от пустой квартиры не сделалось горько.

Лёва вспрыгнул, потоптался и улёгся у неё в ногах тёплым урчащим клубком. По потолку лежала косая полоса света от фонаря, в раскрытое окно тянуло остывшим двором — пылью, политыми на ночь клумбами и густым липовым духом со двора. Вера закрыла глаза.

А назавтра попёр клиент. И Вера быстро поняла: Жора зря пугал утопленниками. Тонуть тут будут не от воды. От людей.

Поговорить о книге и о Вере, узнать, что у меня пишется дальше, — я в Телеграме (@mayatalaya) и ВКонтакте (vk.ru/mayatalaya). Буду рада тебе и доброму слову.

Глава 5. Спасатель.

Пёс пришёл первым. Раньше клиентов, раньше Жоры — когда Вера ещё только отпирала будку к открытию, а пруд ещё спал — пустой, ни всплеска. Утреннее солнце, уже поднявшееся над тополями, стелило по воде длинную золотую дорожку, и пёс сидел на мостках, ждал.

Рыжий, без ошейника, ухо рваное. Морда — будто всё на свете уже понял и простил. Вера отперла будку своим ключом, спустила на воду первый сап, шагнула на него — и пёс запрыгнул следом, без приглашения. Доску повело, качнуло, вода вильнула из-под ног; Вера присела, растопырила руки — и поймала равновесие. Пёс переждал качку не дрогнув, только чуть осел на лапах, как бывалый. Устояли оба. И в этом общем, на двоих, «устояли» между ними что-то и завязалось. Пёс встал на нос, поднял морду к ветру. Поплыли.

Вода парила. Тянуло утренней свежестью и мокрыми мостками, где-то на том берегу уже бубнила чья-то колонка. Песок ещё держал ночную прохладу: у самой кромки тёмный и плотный, выше — светлый, сыпучий, нетронутый, только в редких птичьих крестиках следов. Пёс стоял истуканом, уши назад, хвост рулём, и смотрел вперёд хозяином: это его пруд, его лето и его персональный инструктор.

По утрам пруд был ещё ничей. Гладкий, непрожитый, он лежал и ждал — как чистый лист до первой строчки. Скоро на него принесут своё: кто гордость, кто ссору, кто телефон с несделанным кадром, — и вода всё качнёт на себе, всё стерпит и ничего не запомнит. Вода вообще не держит зла, думала Вера. Это люди идут ко дну — от того, что сами же и притащили с берега.

— Тебя хоть как звать, ваше величество? — спросила Вера.

Пёс не обернулся. Незачем размениваться.

Когда Вера подгребла обратно к мосткам, у будки уже объявился Жора — пришёл, сдвинул панаму на затылок. Ключ он ещё накануне сунул Вере: самому к открытию тащиться неохота, а Вера всё равно приходит пораньше — надуть доски. Насос был старый, ещё Жориной молодости: заводился нехотя, тарахтел, кашлял, гнал воздух в баллоны с натугой да с одышкой — но качал. Вера уже наловчилась уговаривать его по утрам, как упрямую скотину. Жора кивнул на пса:

— А, рыжий. Ходит и ходит, приблуда. Ни двора, ни ошейника — ничей. Платить не платит, а всё тут. Ты б его гнала.

Вера не гнала. Псу ничего не было нужно — ни денег, ни мужика с мебелью, ни чтобы его кто-то спас. Вода, ветер, человек рядом — и хватит. Вера гребла и думала: может, он тут самый умный из всех. Живёт, как дышит.

К десяти научиться не вышло — пошёл клиент.

Мужчина разделся на берегу обстоятельно, со значением. Поиграл плечами. Объяснил Вере, чем фронтальный гребок отличается от диагонального. Вера кивнула на доску у самой кромки: заходят с берега, на коленях, встают уже потом. Куда там — полез сразу в полный рост, с лицом знатока, который сейчас покажет, как надо.

Доска показала в ответ.

Солнце било в зенит, белое, злое. Пот тёк у мужчины по спине, он сжимал весло, как штангу, ловил равновесие силой — и плюхался. Вставал. Плюхался снова. В стоячем полуденном воздухе от него несло разгорячённым, кислым — потом и амбицией. Вода вокруг него вскипала, будто внизу варили уху.

— Вы расслабьтесь, — крикнула Вера с мостков. — Её держать не надо. Она сама держит.

— Я… знаю… что делаю, — выдохнул он между падениями.

Мимо, шагах в трёх, проплыл на прокатном сапе мальчишка лет семи. Грёб уверенно не по годам — перехватывал весло с борта на борт, как учили, и доска слушалась. А на берегу стоял отец, руки в боки, и весь сиял: гляди, мол, как мой умеет — сам на воду поставил. Не окликал, не дёргался — просто стоял и смотрел, как сын плывёт сам. Доверял.

Мужчина проводил его взглядом утопающего.

— Они никогда сразу не верят, — сказала Вера вполголоса, больше себе. — Я вот сама поверила только… — и не договорила.

Сама-то она когда поверила? Да никогда ещё толком и не поверила. Тоже всё гребла. Всё держала. Всё боялась, что без неё доска уйдёт.

Мысль кольнула и пропала. Клиент в очередной раз ушёл под воду, надо было идти спасать весло.

А следом, к полудню, привалил тимбилдинг.

Приехали на трёх машинах. Душный офис в полном составе: бейджи побросали в салонах, а повадки привезли с собой. По раскалённому к полудню песку до воды добирались бочком, на цыпочках, оха и приплясывая, — пекло так, что и важность не держала осанки. Главным был, понятно, начальник — в новенькой аквафутболке с неоторванной биркой.

— Так, команда! Слушаем инструктора и работаем как единый организм! — это он сказал инструктору, то есть Вере. Будто это она тут на тимбилдинге, а он её сюда привёл.

На воду пошёл первым — показать. Расставил ноги пошире, выпятил подбородок, скомандовал сам себе «поехали» — и доска, не признающая субординации, вильнула. Начальник всплеснул руками, поискал опору в пустом воздухе и сел в пруд по самую бирку.

Повисла тишина. Та особенная, дорогая тишина, когда подчинённые очень, очень хотят засмеяться и очень пока не могут. Кто-то всё же хрюкнул в кулак — и прорвало всех разом, безопасно, под общий плеск.

Начальник барахтался, искал глазами виноватых, но виновата была одна вода, а с воды что взять. Вера подала ему весло. Первыми тонут те, кто громче всех командует, думала она. Доске-то всё равно, кто ты на берегу.

А там на воду вывели дитя. Мать обвешала его спасжилетом, кругами да нарукавниками так, что ребёнок и весла поднять не мог — стоял на доске жёлтым коконом да моргал. Сама бежала берегом, по колено в воде, и всё командовала не заплывать за мостки — хотя куда там кокону заплывать. А ведь только нынче утром, вспомнила Вера, тут проплывал мальчик, которого отец пустил на воду одного и лишь сиял с берега: плыви, мол, сам. А доске всё равно — подержит и кокон.

В обеденное затишье Вера села в тень будки и разложила еду. Собиралась она по-походному, с запасом: знала по горам, что на воде за полдня выгорает вдвое против того, что кажется, и что голодный спасатель — сам себе первый утопленник. Пара варёных яиц, помидор с солью в отдельном пакетике, толстые бутерброды с колбасой и сыром, кусок вчерашней курицы, горсть кураги на потом. Хлеб к полудню подсох, сыр разомлел и обмяк, помидор истёк соком — но она сжевала всё подчистую, обстоятельно, до последней крошки, как ест человек, знающий цену калории. Отхлебнула из бутылки: вода простояла полдня на солнце, отдавала тёплым пластиком; но в такую жару и такая была в радость, и Вера допила до дна.

Тут и позвонил отец. Солнце стояло прямо над головой, мостки рассохлись и жгли пятки, телефон в руке нагрелся, как утюг.

— Доча! — рявкнуло в трубке так, что Вера отвела её от уха. Отец и в комнате-то говорил громко, а уж в трубку — хоть на весь пруд транслируй. — Ну как ты там? Не утопла?

— Не утопла, пап. Доски качаю.

— Каки доски? — Он не слушал, он уже знал лучше. — Ты панамку-то надень, голову напечёт — будешь дурная, как твой кот. Поела хоть?

На его конце вдруг загремело, заверещало — казённое, пультовое.

— О! Всё, родная, работать. Вызов на пульт. — Голос мигом подобрался, стал деловым. — Вечером наберу. Панамку надень!

И отбой.

Вера усмехнулась, спрятала горячий телефон под доску, в тень. Весь в этом отец: дочери панамку велит надеть, а сам по первому писку срывается чужую беду разгребать. Пожарный, хоть режь.

До вечера пруд подкинул ещё с десяток таких же — те же охи, те же командиры, та же вода, что никого не слушала. А к закату солнце сползло за тополя и вытянуло по воде длинную медную дорожку.

Назавтра пруд будто сговорился показывать ей одно и то же, только с другого боку: не про силу, а про то, как люди цепляются — кто за «правильно», кто за картинку, — и как из-за этого идут ко дну.

Жили-были дед да баба. Иначе про этих двоих и не скажешь. Обоим под семьдесят, оба сухонькие, бойкие, как два воробья. Но не из тех стариков, что весь век доживают у подъезда. Эти — в ногу со временем: она губы подкрасила, на голове козырёк на липучке, спортивный, как у теннисистки; он в бейсболке козырьком назад, будто внук одолжил. Продвинутые. Другие б на лавочке семечки лузгали, а эти — на сапы: молодёжь катается, и мы чем хуже. Сели на один широкий сап, Вера дала им весло на двоих и сказала: гребите синхронно, в лад.

Лучше б не говорила.

— Раз-два, Зой, раз-два! Ты чего влево гребёшь?

— Это ты вправо гребёшь, Толя! Я как раз правильно!

Сап крутился на месте, как заведённый, посреди пруда. Дед грёб назло жене, баба — назло деду, и доска ходила кругами, не зная, кого слушать. Над водой висело: «не так держишь», «сорок лет не так держу — и ничего», «вот именно что ничего». Сорок лет одной лодки, думала Вера, и всё ещё выясняют, кто гребёт правильно.

Выручил Жора. Вышел из будки, приставил ладонь ко рту и гаркнул через весь пруд:

— Эй, молодожёны! Мороженое тает!

И они, как по команде, разом сложили вёсла и погребли к берегу — в кои-то веки дружно, в лад, за пломбиром. За мороженое, выходит, можно. За правоту — никак.

После обеда пришла любовь — молодая, до неловкости. Задумали снять «то самое» фото: двое на одной доске, закат ещё нескоро, но они уже репетировали — она у него на руках, как в кино.

Кино не выходило. Сап у берега — самый коварный: воды по колено, дна не видать, и кажется, тут-то не страшно. Они влезали вдвоём, он подхватывал её на руки, доска тут же вставала на ребро — и оба валились в воду под визг и хохот. Поднимались, вытирая глаза, лезли снова. Телефон он держал над головой до последнего, как факел над водой.

На четвёртый заход Вера просто встала рядом, по колено в воде, и протянула руку:

— Телефон давайте. Сниму вас с берега, целее будет.

Отдали. И вышло то самое: он успел подхватить её, когда доска ушла из-под ног, — обнял сзади за плечи, оба по пояс в воде, в ряске; она зажмурилась и хохочет, он уткнулся ей в макушку. Не та постановочная поза, что задумывали, а живая, случайная. Иногда лучший снимок — тот, который не ставил.

А там приплелась целая стайка в одинаковых лосинах, с авокадо на груди и бутылками лимонной воды. Обещали себе «асаны на воде» — сесть на закате в позу лотоса, чтоб вышло фото. Да только сап позы не признавал: чуть кто заносил ногу для «дерева» или «воина» — доска ходила ходуном, и вся стайка сыпалась в пруд одна за другой, как костяшки домино, хохоча и отфыркиваясь среди вёсел. Вставали, лезли снова, снова падали. Никаких асан из этого не вышло — только визг, брызги да смех на весь пруд.

А под вечер нагрянула русалка.

Подъехала на такси, в халате поверх купальника, с чемоданчиком, кольцевой лампой и парнем-ассистентом, который держал телефон на палке. Арендовала сап на пятнадцать минут — «только контент снять».

— Мне вот так, чтоб закат за спиной, — командовала она. — И чтоб брызги. Но я не мокрая. Брызги — да, я — нет.

Солнце клонилось, легло на воду медной дорожкой — кадр и правда выходил красивый, пока в нём не было человека. Вера придержала доску у мостков, помогла русалке устроиться: поза отрепетирована — сидит вполоборота, ноги по-русалочьи на сторону, плечо вперёд, парик цвета меди отливает на солнце.

Сап качнулся.

Русалка взмахнула руками — и, спасая лицо вместо равновесия, ушла в пруд целиком. Парик отдельно. Накладная ресница поехала по щеке чёрной запятой.

Парень на берегу заметался с палкой — снимать ли такое или уже выключить от греха.

Русалка вынырнула. Отплёвываясь, без парика. Мокрая, нелепая — и вдруг лет на десять моложе и в сто раз настоящее, чем минуту назад. Огляделась — на кольцевую лампу, на палку с телефоном, на воду, на себя — и захохотала: громко, некрасиво, по-настоящему, на весь пруд.

Вера стояла на мостках и смотрела. «Вот этот бы кадр», — подумала она. Да кто ж такой выложит. Дома, наверное, выберет тот, где поза вылизана до миллиметра. А живая была вот сейчас.

К вечеру третьего дня Вера поймала себя на непривычном: весь день она кого-то держала, ловила, вытаскивала — а чтоб её саму подхватили, не понадобилось ни разу. Странно было — и совсем не пусто.

На четвёртый день ветер к вечеру зашёл с берега — тихий, ласковый — и пруд из ласкового сделался коварным.

Но сперва, ещё засветло, был мужичок с рыбой.

Вернулся с воды без весла. Один, на доске, грёб руками, как собака, и был при этом до странности горд.