Поднебесная: 4000 лет китайской цивилизации

Майкл Вуд

Поднебесная: 4000 лет китайской цивилизации

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Максим Коробов

Научный редактор: Марк Ульянов, канд. ист. наук

Редактор: Андрей Захаров

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ирина Панкова, Юлия Сысоева

Верстка: Андрей Фоминов

© Michael Wood, 2020

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается Ребекке

Ранний Китай, ок. 2000 г. до н. э. – 206 г. до н. э.

Хань, 202 г. до н. э. – 220 г. н. э.

Шелковый путь и эпоха Тан, 618–907 гг.

Северная Сун, 960–1127 гг.

Мин, 1368–1644 гг.

Империя Цин, 1644–1912 гг.

Современный Китай

Предисловие

Эта книга есть плод моего долгого увлечения Китаем, начавшегося еще в школьные годы в Манчестере с «Поэзии поздней Тан» Энгуса Грэма – одного из тех сочинений, что открывают перед читателем окно в мир, о существовании которого он раньше и не догадывался. Позднее, в годы аспирантуры в Оксфорде, мне довелось жить под одной крышей с синологом, и это стало временем новых открытий, познакомивших меня с такими удивительными работами, как «Книга песен» Артура Уэйли. Среди потрясающих личностей, бывавших у нас в гостях, оказался Дэвид Хоукс, который присутствовал на площади Тяньаньмэнь в тот самый день 1 октября 1949 г., когда была провозглашена Китайская Народная Республика, и который не так давно покинул профессорский пост преподавателя китайского языка, чтобы заняться переводом «романа тысячелетия»[1] – знаменитого «Сна в красном тереме» (история этой книги будет рассказана мной далее; см. главу 15).

С тех пор и на протяжении более четырех десятилетий я неоднократно посещал Китай в качестве путешественника и телеведущего, работая, среди прочего, над серией фильмов «Китайская история», которая демонстрировалась по всему миру, а затем, в 2018 г., – над документальным циклом, посвященным сороковой годовщине политики «реформ и открытости» Дэн Сяопина, ставшей одним из самых значительных событий новейшей истории.

Наконец, совсем недавно, осенью 2019 г., я еще раз приехал в Китай, чтобы снять фильм о его выдающемся поэте Ду Фу, причем эта поездка, пусть и с некоторым опозданием для настоящей книги, предоставила мне еще одну возможность задуматься о древности китайской культуры и ее непреходящих идеалах.

Мы проводили съемки в городе Чэнду, где Ду Фу с конца 759 г. жил на протяжении почти четырех лет. Сегодня место, где предположительно располагалась его тростниковая хижина, является одной из самых очаровательных и популярных у туристов достопримечательностей Китая, привлекая своими декоративными ручейками и садами, бамбуковыми зарослями, персиковыми и сливовыми деревьями, которые перемежаются желтыми проблесками цветков ламея и жасмина. Реконструированные здания, павильоны и сувенирные лавки могут показаться посетителю начисто выдуманным прошлым, но не так давно, после одной случайной находки, сделанной во время прокладки водоотвода, на территории туристического комплекса удалось обнаружить фундамент небольшого буддистского монастыря эпохи Тан с домами и вымощенными кирпичом площадками – точь-в-точь такими, как их описывал Ду Фу.

В надписи на табличке, датированной 687 г., упоминается даже «небольшая пагода старшего монаха»: это, по-видимому, то самое сооружение «к западу от реки», которое Ду Фу называет «пагодой монаха Хуана». Вместе с керамической посудой и глиняной утварью, фрагментами черепицы и покрытыми орнаментом и изображениями кирпичами эпохи Тан эта находка в деталях подтверждает традицию, стойко передаваемую на протяжении более 1200 лет.

Несмотря на неоднократные разрушения и последующие восстановления, перед нами предстает то самое место. Сегодня на поверхности не осталось ничего, что отличалось бы хоть какой-то древностью, но в Китае значимы отнюдь не материальные элементы конструкций и сооружений. Сам дух места порождает легенды, песни и стихи, передаваемые через поколения и становящиеся сокровищами; именно это Конфуций называл «нашей культурой»[2].

Однако писать о китайском прошлом – нелегкая задача, особенно для того, кто не является профессиональным синологом. Китай – огромная и невероятно богатая, поистине неисчерпаемая тема, «другой полюс человеческого разума», как выразился Симон Лейс в своем знаменитом эссе[3].

История Китая необъятна: на тему каждой из глав моей книги написано столько трудов, что их хватило бы на целые небольшие библиотеки! И эта история расширяется с каждым днем благодаря потоку новых открытий, не иссякающему в последние годы[4]. Среди множества недавно обнаруженных текстов, которые все еще находятся в процессе первичного изучения и подготовки к публикации, имеются, например, потрясающие собрания частных писем, законодательных сводов и судебных дел, восходящих ко временам империй Цинь и Хань (III в. до н. э. – III в.).

После открытия Терракотовой армии в гробнице Первого императора, которое было сделано в 1974 г., состоялось множество других сенсационных археологических находок – таких, например, как удивительная и доисторическая обсерватория, обнаруженная на археологическом памятнике бронзового века в Таосы (2600–1800 гг. до н. э.) в долине реки Фэньхэ в провинции Шаньси. Хотя многие из них еще только предстоит ввести в научный оборот, я попытался по возможности давать самые свежие описания: в частности, предварительная интерпретация поразительных находок на более северном памятнике Шимао (2300–1800 гг. до н. э.), излагаемая в первой главе, была предложена проводившими раскопки археологами только в 2017 г. Ранний период китайской истории остается особенно интересной и постоянно развивающейся областью исследований.

Что касается формата этой книги, то я в манере кинорежиссера старался следовать основной линии повествования, делая время от времени отступления для съемок крупным планом, то есть выделяя отдельные места, эпизоды и биографии, предоставляя слово большим и малым. Описывая жизнь обычных людей в самом начале своего рассказа, я с благодарностью пользовался новыми находками, подобными личным письмам солдат империи Цинь – той самой Терракотовой армии, какой она была в реальности, – или письмам из дальних гарнизонов империи Хань, охранявших одинокие сторожевые башни на диких просторах вдоль Шелкового пути.

Такой метод обеспечивает тот уровень непосредственного восприятия событий, которого мы, британцы, достигли благодаря деревянным табличкам из крепости Виндоланда у Андрианова вала. От империи Тан остались письма, которыми обменивались буддийские монахи в Китае и Индии. Что касается более поздних периодов, то в нашем распоряжении имеются переписка матери и дочери, застигнутых врасплох ужасами маньчжурского завоевания; детский дневник, написанный во время Тайпинского восстания; записки сохранивших верность правительству сельских чиновников-конфуцианцев в закатные дни Последней империи; личные дневники и письма с рассказами о Ихэтуаньском восстании (1899–1901), вторжении японцев и «культурной революции». Во всех этих случаях, как заметит читатель, я постоянно использую метод «вида из деревни», полагая, что большую историю можно эффективно осветить при взгляде с самой земли.

Нередко на ход повествования так или иначе влияли мои личные предпочтения, из-за чего в книге встречаются порой довольно пространные фрагменты, посвященные отдельным личностям: например, буддийскому паломнику Сюань-цзану, чье путешествие в Индию послужило началом одного из важнейших эпизодов культурного обмена в истории; поэтам Ду Фу и Ли Цинчжао, которые жили в эпоху катаклизмов, охвативших империи Тан и Сун; «вольному и беззаботному страннику» Сюй Сякэ, ставшему свидетелем заката империи Мин; самому любимому писателю-романисту Китая, трагичному писателю Цао Сюэциню, творившему посреди великолепия XVIII в.; пламенным феминисткам-революционеркам Цю Цзинь и Хэ Чжэнь, действовавшим на закате империи. Живые и мощные голоса всех этих людей, донесенные до нас великолепными переводчиками на английский язык произведений китайской литературы – среди них Патрисия Эбри, Рональд Эган, Джулиан Уорд, Дэвид Хоукс, Дороти Коу и многие другие, – позволяют нам вплести эти драматические личные истории в рассказы об их временах.

Я также пользовался свидетельствами ныне живущих людей, рассказывающих о прошлом на основании семейных документов и устных преданий, в которых описывается участие их предков в великих исторических событиях: таких, например, как крушение империи Юань, Тайпинское восстание, ставшее самой кровопролитной войной XIX в., или «культурная революция» 1966–1976 гг. В частности, в моем тексте читатель найдет свидетельства семейства Бао из деревни Таньюэ, аристократического клана Се из уезда Цимэнь, представителей рода Чжао из провинции Фуцзянь, семейств Фэн из уезда Тунчэн, Чжан из провинций Хэнань, Фуцзянь и Хунань, Цинь из округа Уси.

Зафиксированные в бережно хранимых семейных летописях-ксилографиях и, как и прежде, передаваемые из поколения в поколение, эти истории позволяют нам получить представление о той глубокой культурной преемственности, которая по-прежнему ощущается многими китайцами, несмотря на все пережитые ими грандиозные перемены. В последней главе, описывая события, последовавшие за смертью Мао Цзэдуна, я мог опираться на материалы интервью, которые были взяты в 2018 г. у непосредственных современников политики «реформ и открытости», запущенной сорок лет назад: бывших университетских студентов из Пекина и Шанхая, партийных функционеров из промышленного Гуанчжоу, крестьян с «бесплодных земель» аграрной провинции Аньхой – эпицентра драматических событий 1978 г., когда люди отвернулись от маоизма и бросились в объятия рынка. Проведенные во всех этих местах несколько месяцев 2018 г., пришедшиеся на подготовку этой книги и посвященные осмыслению событий минувших сорока лет, а также беседам с живущими там людьми, смогли, как я надеюсь, придать моему повествованию об этом критически важном периоде перемен оттенок непосредственной причастности, которого можно добиться лишь благодаря свидетельствам очевидцев.

Кроме этого, я старался привязать свои рассказы к реальным местам и ландшафтам, будучи убежденным, что обрамляющая историю география всегда имеет важнейшее значение. История Китая как обжитого человеком пространства чрезвычайно глубока; как писал поэт Ду Фу в 757 г., в самый разгар кровопролитного мятежа Ань Лушаня, «страна распадается с каждым днем, но природа – она жива»[5]. Ландшафты и местность и есть упоминаемое здесь «живое». Во многих городах Китая люди жили на протяжении двух или даже трех тысячелетий, и описание того, как эти города менялись с течением времени, может дополнить изложение исторических событий.

Поэтому я и пытался поддерживать это чувство места на протяжении всего повествования. Причем, поразмыслив, я решил не ограничивать себя в употреблении имен и географических названий, которые упоминаются у меня столь же часто, как, например, Сомерсет и Шеффилд в какой-нибудь книге, посвященной Англии. Не думаю, что этого можно было как-то избежать; некитайскому читателю придется довериться рассказчику, но довольно быстро, я уверен, он начнет ориентироваться в том, где находится современная провинция Хэнань и куда течет река Хуанхэ, – и в этом, кстати, есть своя прелесть!

Надеюсь, что замечательные карты, которыми снабжена книга, помогут в этом деле. На них расширяющиеся и сужающиеся контуры Срединного царства подобны очертаниям живого организма, которым оно в определенном смысле и остается. На этих картах представлено не только торжество великих империй – Тан и Сун, Мин и Цин, – но и периоды их упадка и распада, что может оказаться не менее значимым. Как говорится в начале знаменитого романа «Троецарствие», «великие силы Поднебесной, долго будучи разобщенными, стремятся соединиться вновь и после продолжительного единения опять распадаются»[6].

И наконец, о том, откуда пришла идея этой книги. Вдохновением для «Китайской истории» послужила серия фильмов, снятых в период с 2014 по 2017 г. для BBC и PBS, которые показывались в Китае и по всему миру. Конечно, любой иностранец, будь то писатель или режиссер, взявшийся за изображение другой культуры, не говоря уже о столь великой цивилизации, как китайская, рискует столкнуться с непредвиденными сложностями. Несмотря на это, фильмы были тепло встречены китайской аудиторией; по словам государственного информационного агентства «Синьхуа», им удалось «преодолеть национальные и религиозные барьеры и донести до телезрителей нечто необъяснимо мощное и трогающее». Это вдохновило меня; я решил вновь оценить собранный материал и взяться за более подробное повествование. Разумеется, книга – совсем другой продукт, нежели телевизионная популяризация, подготовленная для массового зрителя; она позволяет сделать рассказ гораздо более «плотным», глубже погрузиться в окружающий ландшафт и отдельные жизнеописания. Но при этом она точно так же может предложить захватывающую историю, отличающуюся необыкновенным творческим подходом, напряженной сюжетной линией и глубокой человечностью. Надеюсь, что хотя бы какая-то часть экранной яркости пролилась и на эти страницы. В конце концов, во всей истории человечества найдется не так много столь же завораживающих, поразительных и важных сюжетов.

Пролог

Пекин, декабрь 1899 г

Морозным декабрем 1899 г., за два дня до зимнего солнцестояния[7], император Гуансюй[8] во главе огромной и живописной процессии покинул Запретный город через ворота Тяньаньмэнь. В желтом паланкине, покоившемся на плечах шестнадцати слуг в алых одеждах, его отнесли к закрытой занавесками правительственной повозке, в которую был впряжен покрытый попоной слон. Императорский наряд состоял из длиннополого парадного халата (чаофу) желтого цвета, расшитого драконами синего цвета с пятью когтями, синей накидки и зимней шапочки черного цвета с пришитыми круглыми полями, отделанными собольим мехом. Головной убор был оторочен малиновым шелком и увенчан жемчужиной на позолоченном шипе.

Рядом с ним на лошадях восседали евнухи в роскошных шелковых одеждах, а за ними следовал эскорт телохранителей с леопардовыми хвостами на шлемах, императорские конюшие в одеждах из темно-бордового атласа, знаменосцы с драконами на треугольных штандартах и всадники с луками, позолоченными колчанами и желтыми черпаками. Всего в зимних сумерках под синевато-стальным небом собрались две тысячи сановников, вельмож, чиновников, распорядителей, музыкантов и слуг.

В сопровождении этой блестящей свиты император направился к храму Неба – огромному императорскому святилищу на южной окраине Пекина. Процессия двигалась через центральные городские ворота Цяньмэнь и далее по мраморному Небесному мосту, который был загодя очищен от мелких торговцев и попрошаек. Широкую дорогу специально посыпали желтым песком, чтобы императорский экипаж не трясся на замерзших, изборожденных колеями пекинских улицах. Любой шум был запрещен: ничто не должно было нарушать тишину и мешать проведению священных обрядов. Была остановлена даже недавно запущенная в Пекине электрическая трамвайная линия фирмы Siemens, ведущая к воротам Юндинмэнь в южной части Внутреннего города: ее свистки и звоночки смолкли.

Миновав ворота, процессия вступила в Китайский город с его скопищем узких улочек, храмов и базаров. Боковые переулки были завешены огромными синими полотнищами. Людям приказали оставаться в домах, окна по пути процессии были закрыты ставнями, а иностранцев, которых в городе теперь было великое множество, на страницах англоязычной Peking Gazette[9] предупредили, чтобы они не приближались с целью поглазеть на церемонию. Никому не было позволено наблюдать за тем, как император отправляет свою священную обязанность, а тем более смотреть ему в лицо.

Его бесстрастный взгляд был направлен строго вперед, на вытянутом белом лице с выдававшимися скулами уже можно было заметить признаки болезни, диагностированной его французским доктором как хронический пиелонефрит. Уроженцам Запада, которые видели императора на публике, нередко казалось, что в его чертах запечатлелась тревога. То был груз невыносимых тягот правления, страх потерпеть неудачу, а еще – страстное желание принести пользу своему народу. Государь сам не раз заявлял о стремлении «вернуть империи былое процветание и могущество» в надежде, как он однажды выразился, «начать, если получится, новую эпоху, слава которой затмит свершения наших предков».

Если бы император соизволил задуматься об этом – а происходящее было прежде всего церемонией для размышлений, – то его незамедлительно посетила бы мысль о том, что династия, к которой он принадлежал, занимала трон с 1644 г. и что с тех пор одиннадцать маньчжурских правителей восстановили и даже приумножили славу прежних династий[10]. В XVIII в., находясь на пике своего могущества, Китай был ведущей державой мира, а 61-летнее правление императора Канси было одним из величайших периодов китайской истории. Когда сто лет назад, в 1799 г., умер его прапрадед Цяньлун, империя Цин обладала непревзойденными мощью и размахом, включая в себя Монголию, Тибет, Центральную Азию и простираясь вплоть до джунглей Вьетнама и северной Бирмы. Помимо этнических китайцев (хань), власть Сына Неба признавали триста разных племен и народностей. Но рост населения, тяжесть налогов, природные бедствия и то неуловимое ощущение утраты сплачивающего чувства, которое способно разрушить изнутри даже самое великое государство, уже подтачивали самосознание правящей династии.

В 1842 г. Великая Цин потерпела поражение от англичан в Первой опиумной войне, а затем испытала потрясения длившегося шестнадцать лет Восстания тайпинов, жертвами которого стали 20 миллионов человек. Начиная с сороковых годов XIX в. европейские державы стали открывать договорные порты и создавать свои анклавы вдоль всей береговой линии Китая, что шаг за шагом подрывало старые ценности империи. Краткий период восстановления был прерван унизительным поражением в китайско-японской войне 1894 г., а еще через три года Германия вытребовала для себя новые уступки, разрушая и без того изрядно пошатнувшийся авторитет имперских властей. Ощущение кризиса нарастало. В 1898 г. группа прогрессивных чиновников, журналистов и демократов под руководством реформатора Кан Ювэя инициировала «Движение за самоусиление»[11], и молодой император встал на их сторону. Но результаты Ста дней реформ (с 11 июня по 21 сентября) были сведены на нет усилиями консерваторов, которых возглавила вдовствующая императрица-мать. С этого момента император стал пленником в собственном государстве.

В это судьбоносное время начались мятежи. На протяжении 1898 и 1899 гг. в провинции Шаньдун свирепствовал голод. Возмущенные тем, что им казалось иностранной провокацией, отчаявшиеся крестьяне сформировали ополчение, которое получило название «отряды справедливости и согласия» или «кулачные бойцы справедливости и согласия»[12]. В ходе разразившегося насилия они нападали на христианские миссии, разоряя церкви и убивая крещеных китайцев. В конце 1899 г., воодушевившись поддержкой шаньдунского губернатора, группы ихэтуаней начали продвигаться на север, выходя за пределы сельской местности. Миновав нищие и замерзшие поля провинции Шаньдун и покрытые сажей горняцкие города провинции Шаньси, восставшие вышли к предместьям императорской столицы. Поэтому именно сейчас, в день зимнего солнцестояния, когда деревни к востоку и югу от города были охвачены пламенем, предстоящий древний ритуал на алтаре Неба обретал особую значимость, питаемую искренней надеждой на благоприятный исход. Возможно, было еще не поздно изменить предначертанное, воззвав к вековечному небесному порядку, который оберегал китайское государство во всех перипетиях его триумфов и трагедий.

С тех пор как было разгромлено реформаторское движение 1898 г., императрица-мать Цыси захватила власть и поместила своего племянника-императора под домашний арест. Теперь же 64-летняя своевольная и невероятно умная правительница, по-прежнему сохранявшая властные полномочия, сама была потрясена. «Ситуация становится угрожающей, – частным образом признавалась она, – а иностранные державы смотрят на нас глазами тигра, предвкушающего добычу… Все стремятся навязать нашей стране свою волю»[13]. Но великие государственные церемонии должны продолжаться, и никакая другая не была важнее, чем отправление Церемонии, приуроченной к зимнему солнцестоянию: действа, в котором император молит о благополучии от имени Поднебесной, отчитываясь перед предками о состоянии империи и взваливая на свои плечи особое бремя – грехи всей страны.

Процессия почти дошла до южной окраины города, где внешняя стена заканчивалась, и в зимних сумерках начинали проступать поля, каналы и аккуратно остриженные ивы. Сейчас Сыну Неба было 28 лет. В шестилетнем возрасте он стал императором под опекунством императрицы Цыси, а затем приступил к долгому процессу освоения древних конфуцианских премудростей. Его полное лишений детство[14] прошло под присмотром воспитателя, холодного и сурового Вэна, в просторных и мрачных пределах Запретного города, где сменявшие друг друга евнухи издевками и угрозами старались направить его ум на изучение обязанностей правителя. Его долг, как учили, состоял в том, чтобы «быть честным, великодушным, благородным и мудрым», поощрять конфуцианские добродетели и изучать показательный опыт своих предшественников-императоров, как хороших, так и плохих. Став старше и, вероятно, мудрее, он обнаружил, что заперт в позолоченной клетке, на страже которой стоят попечители-тюремщики, а также его собственная робость и нелюдимость: «Когда мы получили право единоличного управления империей, мы понимали всю сложность государственных дел, усугубляемую кризисом, который охватил нашу страну. Поэтому наши мысли днем и ночью были заняты проблемами, осаждавшими Китай со всех сторон».

После десяти лет обучения наукам император внешне являл собой тип мудреца на троне, но в реальности был погруженным в себя, задумчивым человеком, склонным к внезапным эмоциональным вспышкам и никак не подходившим для того, чтобы вернуть империи процветание и могущество. Его советники – прозападные реформаторы, такие как Кан Ювэй и Лян Цичао, – были приговорены к смерти и бежали в Японию, что похоронило надежды императора на конституционную реформу. Как выразилась вдовствующая императрица, их девизом было «защищать и оберегать Китай, а не империю Цин… И они по-прежнему пишут предательские воззвания из-за границы, представляя себя реформаторами, противостоящими консерваторам, и не понимая, что наша империя покоится на прочном фундаменте, а ее правители, почтительно следующие заложенным предками принципам государственного управления, восседают на незыблемом основании». Во всяком случае, прямо сейчас, под бескрайним темнеющим сводом зимнего неба, в бледном свете восходящей ущербной луны это основание по-прежнему казалось прочным.