Контора Причинения Добра

Такси притормаживает. Холодные пальцы касаются Валиных мыслей, и она больше не помнит ничего.

#3

Резкий удар сбросил оцепенение.

Что-то чёрное и тяжелое рухнуло на пол, и во все стороны по коридору разбежались тени, шепчущие наперебой про Батю, вкуснятину, жрачку, гниль, смерть и перерождение.

– Держи, – девочка в школьной форме протягивала Вале отбивной молоток. – Пригодится на будущее, когда опять застынешь с распахнутым ртом.

В другой руке она держала старую металлическую мясорубку. Такая была у бабушки.

– Пришлось поторопиться, пока Батя тебя не сожрал, – объяснила девочка. – Давай чек-ап устроим. Помнишь, почему Клуб Любителей Хоррора так называется? Какое имя твоей начальницы? Как умер Лёха, у которого глаза разноцветные? Спойлер – хреново!

– Что?.. – вырвалось у Вали. – Я-то помню, а ты откуда знаешь?

Девочка пнула носком чешки бесформенную чёрную массу, медленно разливающуюся по полу. Сквозь неё проступал человеческий силуэт, словно погруженный в нефть или мазут.

– Я много чего знаю. Пошли, пока Батя контужен. Когда без сознания – растекается. Потом очухается и обретет форму. Сынок тут его ещё где-то бегает. Если что, сразу бей, не тупи. Иначе не спасёмся.

– Я как будто в хоррор-игре.

– Так и есть. Только это игра деструкта. Говорю же, он будет тебя гонять, пока не сожрёт. А тебе надо выжить.

– Зачем?

– А у выживания есть какая-то глубокая цель?

Девочка переступила порог и оказалась в бабушкиной квартире. Поманила Валю.

Изнутри головы постепенно уходило ощущение ледяных прикосновений. А вместе с ним исчезали какие-то важные детали, воспоминания, будто образовалась дыра, ничем не заполненная, и Валины мысли никак не могли сосредоточиться, вертелись вокруг да около, но не находили сути.

Потому что Батя сожрал.

Она тоже пнула бесформенную массу, от злости, и шагнула за девочкой. Та сразу же закрыла дверь, дважды провернув замок.

В бабушкиной квартире пахло старостью, то есть лекарствами, пылью, медленно ржавеющими дверными ручками, кусочками мыла, рыжей марлей, забытой где-то в недрах кухонных полок, застоявшейся в банках водой, подгнивающими цветками, шелушащейся штукатуркой и чешуей отслаивающихся красок.

Ещё здесь было непривычно тихо. У бабушки никогда не бывало тихо.

Во входную дверь с обратной стороны несколько раз стукнули.

– Мы ещё не дописали книгу, Валентина, – раздался голос пацана. – Открывайте! Вам всё равно не уйти. А книжки так и стоят пустые, даже без обложек!

– Не обращай внимание. Надо искать червоточину, – девочка в два шага пересекла крохотный коридор и свернула направо в кухню, откуда разливался уютный зеленоватый свет.

На кухне у бабушки висела старая люстра, обрамлённая зеленой тканью, ещё дореволюционная, пережившая две войны и несколько поколений детей, которые то стреляли в неё из рогатки, то из пистолетиков, то швыряли «лизунов» в девяностые, то хотели заменить на что-то более современное уже в двухтысячные. Сама Валя, переехав в Петербург, в бабушкиной квартире больше не была. Когда бабушка умерла, Валя с оперативниками Конторы Причинения Добра выслеживали по Петербургу аномального маньяка по прозвищу Котобей. Через неделю, освободившись, Валя поняла, что уже слишком поздно куда-то ездить и решила оставить образ бабушки в своих воспоминаниях таким, какой запечатлелся в детстве. Бабушка не умерла, а просто застыла вне времени.

…Она и сейчас застыла на кухне у окна, на своей крохотной табуретке, сто раз перекрашенной и подбитой гвоздями, шляпки которых торчали из ножек и сидушки. Бабушка была в затёртом халате с передником. Седые волосы убраны назад на две заколки, морщинки разбегались от глаз в разные стороны по бледновато-жёлтой коже. Губы, ставшие с возрастом почти бесцветными, аккуратно подчёркнуты помадой.

Валя удивленно остановилась на пороге. Девочка, осмотрев тесную, на шесть с половиной квадратов, кухню, тяжело хмыкнула:

– Тут, вроде, ничего необычного. Идём дальше.

– Как это ничего необычного…

Из коридора снова донёсся стук. На этот раз более напористый.

– Открывайте! – рявкнул пацан. – Батя не наелся!

От стука бабушка вздрогнула и словно вышла из оцепенения. В это же мгновение Валиных ноздрей коснулся аромат еды. На круглом столе, где они обычно ужинали, стояли тарелки, наполненные густым тёмно-красным борщом. Возле – блюдце с хрустящими ломтиками белого хлеба, и ещё тарелка, наполненная пирожками (овальные с луком и яйцом, круглые с капустой), и ещё пучок зеленого лука, солонка, мисочка с нарезанными овощами, графин с компотом, в котором на дне плавала вишня.

– Милая, приехала что ли? – удивилась бабушка, приподнимаясь и раскрывая объятия. – Господи, сколько лет тебя не видела?

И Валя, поддавшись эмоциям, шагнула ей навстречу, нырнула, обняла, прижала к себе. От бабушки пахло бабушкой. Сладковато и с тонкой примесью лекарств и травяных мазей.

– Бабуля, это же не на самом деле. Так не может быть.

– Как это? Что за шутки? С бабушкой не шутят! – она деловито засуетилась на кухне, с грохотом доставая ложки, шаркая тапками, двигая стулья. – Ну-ка, присаживайтесь, мадамы, пока не остыло. Холодный борщ вкуса не добавит, сальцо в горло не полезет.

Она смешно подмигнула, приглашая Валю за стол.

– Что-то не то, – пробормотала девочка.

– А это кто? Подруга? Знакомое лицо, – бабушка сощурилась, склонила голову на бок. – Маринка? Тьфу, нет, Зоя. Зойка твоя, точно! Садись, чего вылупилась. Худая совсем, парни на таких смотреть не будут. Кожа да кости. А щипать за что? Мяско должно быть! Мяско!

От ароматов закружилась голова. Валя сообразила, что ужасно хочет есть. Вот так всегда: приезжаешь к бабушке, а она кормит тебя до отвала. Во рту скопилась слюна. Больше не раздумывая, она уселась перед тарелкой и начала есть борщ.

Какой же он был вкусный!

Сразу неважным стало всё вокруг. Ни настойчивый стук в дверь, ни девочка в школьной форме, ни странность происходящего. Только свекла похрустывала на зубах, да ломалась корка хлеба.

Валя съела быстро, дохлебала остатки, а бабушка уже пододвигала тарелку с пирожками, поставила рядом чашку с чаем – это была Валина чашка из детства, розовая с ромашками.

– Кушай, кушай, внученька. В этом своем Петербурге натуральных продуктов и не видишь.

– Нам пора идти, – сказала девочка, положив ладонь Вике на плечо. – Здесь что-то…

– Зойка, а ты чего не ешь? – бабушка ловко наложила ей в блюдце пирожков. – Худющая, как скелет! Живо налетай, а то расстроюсь!

– У бабушки пирожки – это что-то с чем-то! – Валя откусила один, с луком и яйцом, и сощурилась от удовольствия. Изнутри пирожки были ещё горячие, дыхнули паром.

Дожевала быстро, взяла следующий. За минуту проглотила штуки четыре.

А бабушка услужливо подсунула хрустальную вазочку, наполненную вареньем. Кусочки чёрного хлеба. По кухне гулял аромат готовки. На плите что-то шкворчало, брызгало маслом.

– Валя, надо уходить, – голос девочки звучит испуганно. Впервые, кажется. А ведь она даже Бати не испугалась.

– Погоди, доем… немного же.

Бабушка улыбалась. Бабушка поглаживала Валину ладонь. От бабушки не хотелось уходить. Вообще не хотелось вставать из-за стола. Вместе со вкусом еды вернулись воспоминания о том давно ушедшем прошлом, которое закупоривается в голове в коробки под названием «Ностальгия» и «Тоска», и иногда очень хочется их приоткрыть и порыться в эпизодах, ощущениях, запахах, которые когда-то давно составляли всю твою жизнь.

Наложив варенье густым слоем на ломтик хлеба, Валя принялась жевать, откинувшись на спинке стула. Бабушка поднялась, вытирая руки о передник, сняла с плиты кастрюльку, стала накладывать дымящееся пюре в глубокую тарелку.

– Второе, второе забыла, милая!

Когда бабушка добавила к пюре кусок тушеной курицы, Валя почувствовала, как во рту скапливается слюна.

– Кушай! – было велено мягким, но настойчивым тоном.

Тарелка оказалась перед Валей, и она сразу принялась закидывать в себя ложки пюре, рвать зубами мясо и глотать, не жуя. Её окутали ароматы, от которых кружилась голова, да и внутри головы мысли затуманились тоже. Бабушка снова села напротив.

– Ну, как там дела в Петербурге вашем? Всё так же дожди льют?

– Льют, бабушка.

– А ты чего? Обустроилась? Замуж вышла? Дети?

Урча, словно голодный кот, набросившийся на еду, Валя отвечала урывками, а сама набивала живот пюре и мясом. Чашка с чаем быстро опустела. Бабушка подлила ещё.

– Пей, родная, пей, моя хорошая. Что с работой? Денег хватает тебе? Может, дать денежку какую?

Бабушка всегда так разговаривала, когда созванивались раз в месяц. Денежек у нее, конечно, особо не было, и Валя каждый раз отказывалась, но бабушка неизменно кидала рублей пятьсот на телефон по праздникам и тысячу на день рождения.

А сколько ещё таких вот мелких деталей из прошлого были давно забыты?..

– Не надо, бабуль. Всё хорошо…

Тарелка опустела, и бабушка захлопотала вновь, налила компот из банки, подтолкнула упаковку зефира.

– Кушай, кушай!

Где-то далеко с силой ударили по дверям. Валя в этот момент ела, не обратила внимания.

Девочка вдруг крепко сжала её запястье, склонилась, зашептала:

– Надо уходить, быстро! Он отвлекает тебя, чтобы задержать! Понимает, что ты не лёгкая добыча!

– Кто он? – спросила бабушка. – Гостей ещё ждем, милая?

– Пойдём! Живее!

– Сейчас, компот допью.

– Она будет тебя кормить, пока Батя не сломает дверь! Это не бабушка, это очередная игра с воспоминаниями.

– Ты что-то нервная…

Валя почувствовала раздражение. Какая-то девчонка пришла, отвлекает. И так с бабушкой редко видимся. А вот умрёт она, тогда вообще всё закончится. Когда умирают бабушки, ты и сам становишься ближе к смерти.

– Конфеток, вот, прикупила на базаре. Будешь? Ириски есть, твои любимые.

Бабушка как по волшебству высыпала из рукава на стол горку разноцветных конфет. Валя было потянулась за ними, жадно выискивая глазами те самые ириски, которые так любила грызть в детстве, которые налипали на зубы, а привкус у них был как у старой влажной бумаги, но тут девочка её опередила и шустро смахнула конфеты со стола.

– Ты меня вообще слушаешь? Бежать надо! Это не твоя бабушка!

– Как это не моя? – Валя, полуобернувшись, оттолкнула девочку в сторону. – Это ты непонятно кто! Нарисовалась тут! Указывать мне будешь, что делать и с кем общаться?

– И то верно, милая. Зойку твою никогда не любила. Всезнайка такая, жуть… – проворковала под ухом бабушка и шлёпнула перед Валей свежей нарезкой сыра и докторской колбасы. – Бутерброд будешь? У меня ещё форшмак в холодильнике настоялся. Свежий, из селедочки с яблоками…

Бабушка извлекла из холодильника и заставила стол сразу несколькими блюдами: форшмак, холодец, селедка под шубой, густой оливье, нарезала хлеба, подтолкнула к Вале поближе пышные ломти, пахнущие так, что слюнки текли.

– Кушай, набирайся сил, милая. Тебе полезно!

От всего этого изобилия у Вали закружилась голова. Живот заныл. Она вспомнила, что давно не ела ничего жирного и мучного, избегала салатов с майонезом и вообще вредного, потому что у неё потом отекало лицо и ноги. Но сил сопротивляться тоже не было. Словно против воли они наложила себе салатов, начала есть. Почему-то именно вкус селедки под шубой вызвал у Вали отторжение. Продолжая жевать, она беспомощно оглядела заставленный едой стол. Всё было жирное, всего было чрезмерно много. В стеклянной посуде подрагивал холодец, из-под полупрозрачного желатина на Валю смотрела куриная голова с остекленевшим глазом.

– Бабуль… я, пожалуй… – сглотнув ком оливье, Валя отодвинула тарелку. – Мне хватит, честно.

– Милая, да ты на себя смотрела в зеркало? – охнула бабушка. – Кожа да кости! Обижаешь! Я столько всего наготовила, а она не ест! Куда это теперь выбрасывать? Крепостных не завозили!

– Я правда наелась уже… – Валя не удержалась и отрыгнула кислым.

– Даже слушать не хочу! Кому мне это отдавать? Столько добра пропадёт!

Бабушка зачерпнула ладонью холодец и, проворно приблизившись, запихнула дрожащую массу растерянной Вале прямо в рот. Капли желатина брызнули в стороны. Ледяная жижа забила горло. Что-то хрустнуло на зубах. У Вали на глазах выступили слёзы, она отшатнулась, но бабушка, оскалившись в желтозубой улыбке, причитала:

– Хлебушком закусывать надо, родная! Без хлебушка сил никаких нет, чуешь? – и заталкивала Вале в рот то хрустящий хлеб, то форшмак, то салаты.

Закашлявшись, Валя дёрнулась снова, потом ещё раз, но бабушка оказалась сильнее в разы, крепко держала голову.

– Кушай, кушай родная! Для кого я всё это готовила, а? Столько лет ждала.

Желудок взбунтовался, воздуха не хватало. Пытаясь вздохнуть, Валя захрипела и заколотила руками по бабушкиному лицу. Из-за слез ей почти ничего не было видно, но она всё же заметила, как из-за бабушкиной спины прыгнула девочка, повисла, обхватив шею и обвив ногами. Потеряв равновесие, бабушка отшатнулась от Вали, зацепила сковородку на плите – та с грохотом упала на кафель, брызнув маслом – закружилась по кухоньке и вывалилась через порог в коридор.

– Да как ты…

В этот момент словно разорвался невидимый пузырь, ограждавший кухню от остального мира. Едва бабушка исчезла за дверью, в кухню ворвались яркие, живые звуки – стук в дверь, злобные окрики, лязганье выламываемого замка. Валя сообразила, что запахи готовой еды погрузили её в непроницаемый кокон, не давая отвлечься, а сейчас сползали лоскутами, открывая другую реальность.

– Зойка! Мать твою! – голос бабушки изменился, перестал быть добрым и мягким, а сделался чёрствым, с металлическими отзвуками.

В коридоре шла невидимая борьба. Кто-то вскрикнул от боли.

Валю несколько раз стошнило под ноги, желудок свело судорогой, и зеленоватая жижа полезла через ноздри. Но зато можно было глубоко вздохнуть, кислород расшевелил мозги,

Валя посмотрела на стол и с ужасом обнаружила ломти заплесневелого, размокшего хлеба, рыхлую массу склизкого пюре, куски мяса с копошащимися внутри опарышами, грязную воду в стакане, набитом пакетиками из-под чая. Селёдка под шубой покрылась тонкий зеленоватым ковром плесени. Из разломанного холодца белесым веком подмигивала куриная голова.

Тошнота снова подступила к горлу. Валя вскочила, держась за живот, едва не поскользнулась на копошащейся массе червей, выползающих из сковородки.

Иллюзия сползала, как старая кожа.

Из коридора закричали:

– Помогите!

В это же время раздался треск – ломалась дверь. Батя был близко!

Тогда, не думая больше о подступах тошноты, Валя схватила с пола сковороду и выбежала в коридор. Сковорода была чугунная, тяжёлая, хорошо держалась в руке.

Бабушка – вернее то, что выдавало себя за бабушку – забралась сверху на девочку и душила её, погрузив узловатые пальцы под подбородок. Девочка хрипела и стонала, отчаянно елозя ногами.

Подбежав сзади, Валя размахнулась… и не смогла ударить. От бабушки приятно пахло. Её редкие волосы растрепались, обнажив затылок и покрытую пятнышками шею. Этот её халат, тапки… всё было родное, хорошо знакомое, отпечатавшееся в памяти навсегда. Разве можно было бабушку бить?

Уронив сковородку, Валя подошла сзади, буквально на цыпочках, и обняла бабушку со спины. Ощутила тщедушность старческого тела, в котором оставалось немного жизни, ткнулась носом между острых лопаток и пробормотала:

– Бабуль, нет. Ты не такая. Не нужно. Я же знаю, что ты хорошая была. Не притворяйся.

И бабушка застыла. Бабушка что-то ответила, доброе и ласковое. Чувствовалось, как лихорадочно стучит её сердце. Валя прижалась крепче, зажмурилась, впитывая бабушкину любовь.

– Ты злишься, что я не приехала на похороны. Я специально. Чтобы помнить тебя такой, какой ты для меня была всю жизнь. Не отпускать этот образ. Помнишь, как мы расстались в последний раз? Ты стояла в дверях и улыбалась, пока я вызывала лифт. Помахала мне на прощание, а я тебе послала воздушный поцелуй. Я такой тебя и запомнила. Бабушкой. Ты как будто до сих пор жива в моей памяти.

Грохнули в дверь, и что-то металлическое со звоном покатилось по полу. Но Вале было всё равно. Бабушка приподнялась, тяжело охая.

– Ты ж моя родная…

Валя освободила её от объятий, дождалась, пока бабушка повернется. Хотела сказать ей, как сильно её любит.

Но это была не бабушка. Человеческий облик окончательно с неё сполз. Кожа пошла кровавыми волдырями, волосы прилипли ко лбу и вискам, нижняя челюсть двигалась вправо и влево, перемалывая воздух тонкими длинными зубами.

– Хорошая моя, бабушку не забываешь. Пойдём, покушаем! Бабушка вкусно готовит!

Она бросилась на Валю, пытаясь подмять под себя. Валя отпрянула. Входная дверь с грохотом слетела с верхней петли и провалилась в коридор, из полумрака той самой старой коммуналки в бабушкину квартиру ввалилось огромное нечто, разбрасывающее вокруг себя сгустки мазутной черноты.

Всё произошло одновременно. Монстр-бабушка отвлеклась на шум, и в этот момент рядом с ней возникла девочка с чугунной сковородкой наперевес. Размахнувшись как следует, она приложила сковородку к бабушкиному затылку. Валя услышала глухой металлический хруст, из бабушкиного рта вылетели сгустки крови, забрызгав лицо. В этот же момент нечто схватило Валю за голову внезапно выросшими конечностями и с силой погрузило внутрь себя, в обволакивающее ничто.

Деструкт # 3

Она смотрит на блокноты, разложенные на кровати.

Пока Гены нет дома, Валя вынимает их из тайника… и не решается прочитать. Потому что знает, что её почерком, утратившим красоту за долгие годы отсутствия практики, выведена страшная правда, в которую она не вряд ли сможет когда-нибудь поверить.

Вернее, конечно же, поверит и примет, найдёт доказательства и обязательно со всем разберется, но сейчас хотелось оттянуть момент. Хотя бы ненадолго.

За окном ранняя осень. Днём ещё жарко, но с заходом солнца уже ощущается мягкая поступь холодов. Петербург непредсказуем. Иногда он затягивает сражение с осенью до середины октября, а иногда проигрывает в первых числах сентября. Листья ещё зеленые, но свет неуловимо изменился, воздух сделался разряженнее, а настроение готовилось к неизбежной лёгкой депрессии. Валя за много лет так и не смогла привыкнуть к этому состоянию.

Прохладный ветерок шевелит листья первого открытого блокнота. С улицы доносится детский смех. Девочка кричит: «Я тебя сожру!», и хор других голосов весело вторит: «Сожру! Сожру! Сожру!». Какая-то новая игра, стыренная из интернета.

На очередном звонком «Сожру!» Валя решается, берёт блокнот и читает первые строчки.

Больше десяти лет она не писала ничего. Сразу после ухода из Конторы, подписав многочисленные NDA и договора, запрещающие использовать способности за пределами работы. Да и сама не хотела, поскольку знала, чем это всё может обернуться. Даже спустя столько времени она ощущала страх и сомнения, несколько раз приходила в книжный магазин и уходила без покупок. Потом решилась, набрала ворох кожаных блокнотов, штук шесть простых карандашей и пару точилок.

Возможно, за ней всё это время наблюдали. Кто-то из причинителей добра. А, может, там уже никого и не осталось, и этот мир был пресной и унылой реальностью, больше не способной генерировать что-то необычное.

Десять лет не писала, а потом пришла домой с ворохом блокнотов, села за стол и задумалась.

В голове в тот момент крутилось: «Юлиана, странное имя». А перед глазами стояла фотография белокурой девочки с ямочками от улыбки на щеках, которую – вот совпадение! – звали Юлианой. И которую – вот совпадение! – через четыре дня после пропажи нашёл Валин муж.

Валя зажмурилась, когда коснулась кончиком остро наточенного карандаша первого блокнотного листа. Она хотела, чтобы ничего не произошло. Мечтала, чтобы карандаш не двинулся с места. Он и не двигался несколько секунд, но потом заскрипел по бумаге, увлекая за собой податливую кисть.

Когда-то давно дальняя Валина родственница объяснила, что этот дар работает только с аномальными существами, которые проникают в нашу реальность через разрывы швов. Существа меняют реальность под себя, создают новые слои, словно делают ремонт в комнате, в которой поселились. Все люди, попадающие в обновленные слои реальности, воспринимают их как должное, при этом начиная играть по правилам аномального существа. Для них его реальность становилась обыденностью, и они ничего странного не замечали.

Валя выступала как детектор, на подсознательном уровне чувствующий другие слои, и с помощью бессознательной манипуляции могла описывать настоящую реальность, то есть то, что делало аномальное существо на самом деле.

Иными словами, едва карандаш в Валиной руке начал выводить первые строки, стало понятно, что Гена не был обычным человеком. Её муж создал свой слой реальности, в котором Валя всё это время находилась. И единственный вариант понять правду – снова взять блокноты и карандаши…

Первая строчка в первом блокноте начинается со слов: «Аномальность #414, разрыв шва (неразборчиво), Свердловская набережная. 2031-й год, октябрь…»

И с этого момента Валя погружается в чтение с головой.

КТО ТЫ?

@ Разрыв в бывшем здании завода «Силовых машин». Два часа сорок две минуты после полуночи.

@ Обнаруживается дежурными Клуба Любителей Хоррора спустя сорок две минуты после инцидента.

@ Прибывшая бригада швей заделывает шов, проводит обследование местности, выявляет шесть мелких аномалий, пытавшихся внедриться в реальность путём создания штампов, привычек, суеверий и мнимых болезней у нескольких бездомных, поселившихся в заброшенных кабинетах завода.

@ Аномалия #414 успевает скрыться, поскольку обладает редким даром (способностью).

@ Она чует подростковое бунтарство и манипулирует им. Аномалии везёт, в заброшке прячется четырнадцатилетний Глеб Панфилов, пару дней назад сбежавший из дома после ссоры с родителями. Внушив Глебу, что прятаться в заброшке по-детски и нужно действовать решительнее, например, добраться с попутками до Пскова, аномалия забирается ему в сознание и спокойно отчаливает на окраину города.

@ Глеба Панфилова находят мёртвым на обочине трассы через два дня. Он слегка прикопан землёй.

@ Аномалия не только чует, но и питается подростковым бунтарством. Нередкое лакомство. Иссушив сознание Глеба, она покидает переносчика и обретает первые признаки физического воплощения.

@ Аномалия создает себя по образу и подобию убитых им людей.

@ Аномалия скитается по Пскову.

@ Следующая жертва – Алина, шестнадцать лет. Поссорилась с матерью, решила поехать жить к отцу, который давно переехал в Петербург к новой жене. Девять вечера, парк. Аномалия присасывается к сознанию Алины и убеждает её отправиться в лес, чтобы там переночевать.

@ Алину обнаружат только через четыре дня, поскольку её тело закопано в лесу в трех километрах от города.

@ Аномалия обретает первичную форму. Аномалия по внешнему виду – типичный подросток того времени. Широкие джинсы, бесформенная кофта, толстые очки, в руках неизменно телефон.

@ Часть разума аномалии сформирована из тех мыслеобразов, которые она забрала у жертв.

@ А жертвы думали штампами: маньяк убьет их и закопает в лесу. Все боятся маньяка, который закопает их в лесу.

@ Аномалия так и делает, подчиняясь свежему мышлению.

@ Аномалия не знает, нравится ли ей убивать подростков. Но аномалия знает, что от этого зависит её существование. Это как инстинкт.

@ Хочешь выжить в реальности, в которой оказался – подчиняйся инстинкту.

@ Аномалия берет сущность и имя третьего убитого подростка и замещает его. Теперь она пятнадцатилетний мальчик по имени Гена. Из Гоши вырастет отличный серийный убийца. Это вторичная форма, окончательная.

@ Тело настоящего Гены так никогда и не нашли. Двойник приходит домой и живет новой жизнью.

@ Гена учится в школе. Дружит с одноклассниками. Ладит с родителями. Растёт. Учится. Убивает подростков раз в год.

@ Так надо.

@ Гена поступает в университет и знакомится с Маргаритой. Это его первая девушка.

@ Так надо. Одно из главных правил аномалий – маскировка. А лучше всего маскироваться через окружение. Быт, детали, накаливаемая предыстория, которая затирает прошлое. Гена знает, что его никто не ищет.

@ Время от времени он приезжает к заброшенному зданию «Силовых машин» – сначала на велосипеде, потом, когда устраивается на престижную работу, на машине – и стоит у бетонного забора, изуродованного граффити, прислушиваясь к ощущениям. Где-то там, за заросшим и невидимым швом, существует его реальность. К тридцати годам он уже почти не помнит её. В голове только смутное ощущение, как будто вглядываешься сквозь толщу грязной воды, пытаясь разглядеть дно.