Терция любви, терция смерти

Их глаза встретились, и на мгновение повисла напряженная тишина.

— Идем уже, — наконец сказала Элена, первой отводя взгляд. — А то опоздаем к началу службы.

В холле их ждали остальные — Алехандро, собранный и невозмутимый, дон Фернандо, нетерпеливо постукивающий тростью, и донья Консуэла, нервно поправляющая мантилью.

— Наконец-то! — воскликнула мать. — Вероника, дитя, ты сегодня... — она окинула ее оценивающим взглядом, — выглядишь… мило. Кремовое кружево тебе к лицу.

***

Севильский кафедральный собор встретил их прохладным полумраком и приглушенным гулом голосов. Вероника застыла на пороге, ошеломленная. Величественные колонны уходили в бесконечность, теряясь где-то под сводами. Солнечные лучи, пробиваясь через витражи, бросали на пол россыпь рубиновых, лазурных и янтарных осколков. Вдалеке за колышущимся морем голов мерцал огромный золоченый алтарь, сияющий от сотен свечей.

— Впечатляет, правда? — произнес Алехандро. — Знаешь, что сказали каноники, когда построили собор? «Мы создали нечто столь грандиозное, что заставит потомков считать нас безумцами».

— И они были правы, — пробормотала Вероника, глядя на монструозный орга́н, чьи трубы золотым частоколом вздымались к небесам.

— Тише! — прошипела мать. — Мы в доме Божьем.

Они заняли свои места среди других аристократов в первых рядах. Вероника заметила несколько знакомых лиц со вчерашнего приема — дона Хоакина, графа де Агилара, Антонио и Мерседес де Монтеверде. Все обменивались натянутыми улыбками и сдержанными кивками — высший свет не забывал о приличиях даже перед алтарем.

И тут Вероника увидела его.

У колонны бокового нефа стоял Диего Торрес. Строгий черный костюм сидел безупречно, темные волосы были аккуратно зачесаны назад. Лишь косичка матадора и горделивый разворот плеч выдавали в нем человека арены.

Вероника судорожно вцепилась в молитвенник, боясь, что все заметят, как у нее дрожат руки.

— О, смотри-ка, — шепнула Элена, наклонившись к ней. — Наш герой решил замаливать грехи. Интересно, какие именно? Те, что уже совершил, или те, что только собирается?

— Элена! — прошипела Вероника.

— Что «Элена»? Просто любопытно. Гляди, как все на него пялятся. Наш Торрес умеет произвести впечатление даже в церкви.

Словно услышав свое имя, Диего повернул голову. На мгновение их взгляды встретились, и Вероника ощутила, как все замирает внутри. Он чуть заметно кивнул и снова отвернулся к алтарю.

— Ну вот, — прошептала Элена. — Теперь ты покраснела так, что затмеваешь витражи. Мама, если заметит, устроит тебе допрос инквизиции.

— Хватит шептаться, девочки! — шикнула донья Консуэла. — Священник выходит.

Орган грянул вступительный аккорд, торжественный и мощный. Прихожане поднялись, готовясь к началу мессы. Вероника бездумно повторяла заученные с детства жесты, но мысли ее метались, как птицы в клетке.

О чем он молится? Вспоминает ли вчерашний танец так же, как и она? И почему даже здесь, в доме Божьем она не может думать ни о чем, кроме этого опасного, притягательного человека?

«Прости меня, Господи, — беззвучно шептали ее губы, пока священник начинал службу. — Прости за то, что в Твоем храме мое сердце принадлежит не Тебе, а ему. Прости и помилуй мою грешную душу».

— ...Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну, — голос священника звучно разносился под сводами, но слова проплывали мимо Вероники, как далекий гул.

В голове билась одна мысль: Диего здесь. В нескольких шагах. Дышит тем же воздухом, слушает те же слова об искушении и грехе.

Она украдкой глянула на него во время освящения даров. Когда зазвенел серебряный колокольчик, и священник воздел руки над хлебом и вином, матадор опустился на колени с таким благоговением, которого она не ожидала увидеть.

Он не просто склонил голову, но и трижды ударил себя в грудь — не показное, отрепетированное движение, а искреннее признание своей греховности перед лицом святыни. Когда священник поднял гостию, Диего медленно перекрестился и замер, погруженный в молитву настолько глубоко, что, казалось, весь мир перестал для него существовать.

Вероника вдруг поняла, как мало она знает о нем. Да практически ничего, кроме его славы на арене и ходящих по городу сплетен.

Каков он на самом деле, этот человек, который столь бесстрашно встречает разъяренного быка и так смиренно преклоняет колени? Какие тайны хранит его душа, способная на такие контрасты? Какая боль или надежда привела его к этому алтарю?

Служба подошла к концу. Прихожане начали расходиться, шурша одеждой и обмениваясь светскими любезностями. Вероника невольно искала глазами Диего, но он словно растворился в толпе.

— Ты его ищешь? — Элена наклонилась к ее уху.

— Кого?

— Не притворяйся. Твой матадор уже ушел. Наверняка спешит в какую-нибудь таверну.

— Он не мой... — начала Вероника, но осеклась.

— Конечно, не твой. — Элена взяла ее под руку. — Такие мужчины принадлежат только арене. Идем, карета ждет.

Выходя из прохладной тени собора под яркие солнечные лучи, Вероника глубоко вздохнула, словно пробуждаясь от сна. Голуби взлетали и кружились над площадью, колокола звонили, возвещая окончание мессы, уличные торговцы расхваливали свой товар.

Семейство остановилось, ожидая, когда кучер подгонит карету. Вероника щурилась от слепящего света, поправляя мантилью. Вдруг краем глаза она уловила движение. Обернулась — и сердце ухнуло куда-то вниз.

В десятке шагов от них стоял Диего, беседуя с Антонио де Монтеверде. В этот миг матадор тоже заметил ее и, извинившись перед Антонио, двинулся к ним. Походка у него была особенная — мягкая, но уверенная, как у большого кота.

— Дон Алехандро, — он поклонился главе семейства, затем обратился к остальным. — Дон Фернандо, донья Консуэла, донья Элена... сеньорита Вероника.

Ее имя прозвучало иначе — теплее, интимнее. И Вероника почувствовала, как вспыхнули щеки.

— Сеньор Торрес. — Алехандро выдержал холодно-вежливый тон. — Признаться, удивлен видеть вас здесь. Надеюсь, утренняя месса принесла вам утешение.

— Воскресная месса — долг каждого христианина, дон Алехандро, — ответил Диего. — А мне особенно повезло — сегодня нет корриды, и я могу отдать должное Господу без спешки.

Не смея поднять глаз, Вероника услышала, как хмыкнула мать. Повисла неловкая тишина, но тут ее нарушил жизнерадостный голос отца:

— Похвально, молодой человек! Вот это по-нашему! Настоящий испанец чтит и Господа, и традиции! А уж как вы с быками управляетесь — загляденье! Талант от Бога!

— Ваша похвала — большая честь для меня. — Диего склонил голову. — Я лишь скромный ученик великих мастеров прошлого.

— Мастеров? — не удержалась донья Консуэла. — Вы называете мастерством убийство божьей твари ради потехи толпы?

— Дорогая! — одернул ее отец.

Но Диего уже отвечал, и в его голосе не было обиды — лишь спокойная убежденность:

— Я понимаю вас, сеньора. Мои мать и сестра тоже не одобряют мое занятие. Но позвольте заметить — для меня коррида не потеха. Это поединок, где человек и зверь встречаются на равных. Игра, где ставка — жизнь. С обеих сторон.

Он посмотрел на Веронику. Их взгляды встретились — и мир вокруг словно исчез. Остались только его глаза цвета крепкого кофе, в которых плясали золотые искорки. В них таился огонь, непохожий на легкомысленный флирт салонных кавалеров — это было пламя настоящей страсти, неукротимое и обжигающее.

— Философия и поэзия не меняют сути, — резко заметила Элена, разрушая очарование момента. — Для быка итог всегда один.

— Не всегда, донья Элена, — мягко возразил Диего. — Порой бык проявляет такую отвагу и благородство, что президент корриды дарует ему помилование. И тогда бык уходит с арены живым. Он станет производителем, будет передавать свою храбрость потомкам.

— Весьма... познавательно, — сухо заметил Алехандро. — Но нам действительно пора. Вот и карета подъехала.

Однако дон Фернандо не спешил расставаться с Диего:

— Постойте-ка! Молодой человек, а вы будете выступать на Апрельской ярмарке?

— Да, сеньор. Вторник, суббота и воскресенье.

— Превосходно! — просиял отец. — Мы просто обязаны быть там! Маркиз де Вальдес как раз пригласил нас в свою ложу.

Донья Консуэла побагровела, готовая взорваться возмущением, но Алехандро ее опередил:

— Это очень любезно со стороны маркиза. Мы с удовольствием присоединимся.

Диего поклонился, и на этот раз его взгляд задержался на Веронике чуть дольше.

— Для меня будет честью выступать перед вами, сеньоры. Обещаю вам незабываемое представление.

И тут Вероника услышала свой собственный голос — тихий, но удивительно твердый:

— Я буду молиться, чтобы Господь хранил вас на арене, сеньор Торрес.

Все замерли. Мать втянула воздух так громко, что спугнула голубей. Но Диего... Диего смотрел на нее так, словно она подарила ему весь мир.

— Ваши молитвы, сеньорита Вероника, станут моим самым надежным талисманом.

Он отступил, давая дорогу к карете. Вероника ощущала на себе материнский взгляд — тяжелый, как надгробный камень, — но упрямо держала голову высоко поднятой. Что-то треснуло в ней за эти дни. Старая, робкая Вероника осталась в Монтельяно. Здесь, в Севилье, родилась другая.

Сидя в карете, донья Консуэла не выдержала:

— Немыслимо! Этот... этот мясник смеет разговаривать с нами как равный!

— Он был безупречно вежлив, мама, — Вероника сама удивилась уверенности в своем голосе.

— Вежлив?! — мать аж задохнулась. — Дитя мое, неужели ты не понимаешь? Он сын погонщика быков! Простолюдин! А строит глазки благородным сеньоритам!

— Зато он набожен, — неожиданно вступился дон Фернандо. — Это похвально. И он прав — коррида священна для каждого настоящего испанца.

— О каком священном может идти речь, папа? — поморщилась Элена. — Только Бог может быть священным. А не... кровавая бойня.

— Милая моя, — Алехандро погладил руку жены, — коррида древнее христианства. Это часть нашей истории, нашей души. Ее можно не любить, но нельзя не уважать.

Вероника прижалась щекой к бархатной обивке кареты. Мимо проплывали залитые солнцем улочки, дома сверкали ослепительной белизной. А в ушах все звучал его голос. И эти глаза... Господи, эти глаза! В них была такая глубина, такое жаркое обещание запретного счастья...

«Что бы сказала мама, — с неожиданным озорством подумала она, — если бы узнала, что от одного его взгляда у меня подкашиваются колени?»

Спор в карете продолжался, но голоса родных становились все глуше, словно доносились из-под воды. Вероника погрузилась в свои мысли, в это новое, пьянящее чувство. Оно напоминало головокружение от высоты — страшно и восхитительно одновременно.

Она будто стояла на краю пропасти, зная, что один неверный шаг — и полетишь вниз. Но что если внизу не гибель, а полет?

Что если это и есть настоящая жизнь?

10. Гаррота на шее

Диего не спешил покидать площадь перед Кафедральным собором. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, и наблюдал, как семейство Дуарте садится в экипаж. Его внимание было приковано к хрупкой фигуре в темно-синем платье и светлой мантилье.

В ушах все еще звучало тихое: «Я буду молиться, чтобы Господь хранил вас на арене, сеньор Торрес». Донья Консуэла тогда поджала губы так, словно проглотила незрелый лимон, и Диего невольно посочувствовал Веронике, представив, какая буря обрушится на ее голову, когда они вернутся домой.

Когда карета растворилась в лабиринте улиц, Диего вздохнул и направился прочь от собора. Паства еще заполняла площадь. Несколько прохожих узнали его, кто-то приветливо кивнул, кто-то зашептался, указывая в его сторону. Диего криво усмехнулся. Узнавание льстило его тщеславию, но сегодня казалось тяжким бременем. Слава матадора открывала многие двери... Но запирала другие — те, что вели к простому человеческому счастью.

Обычно Диего посещал мессу в скромной церкви Сан-Маркос. Тихий приход без толпы и напыщенных аристократов, где можно вести молчаливый разговор с Богом без лишних глаз. Но вчера в конце приема Мерседес дала ему четкие указания:

— Они будут в Кафедральном соборе завтра, на одиннадцатичасовой мессе, — сказала она, обмахиваясь веером на террасе. — Алехандро никогда не пропускает воскресную службу, это часть его безупречной репутации. Ты должен быть там. Пусть Элена видит тебя в приличных местах, привыкает к твоему присутствию. Чтобы поймать птичку, нужно рассыпать зерна.

— Как пожелаете, донья Мерседес, — произнес Диего с улыбкой, от которой сводило челюсть. — Буду счастлив помолиться за успех нашего... предприятия.

Ее кошачьи глаза глядели на него с расчетливым блеском.

— Элена заинтригована тобой, я видела, как она смотрела на тебя во время танца. Не забывай о нашем соглашении, Диего. Мне нужен скандал, который разрушит брак Алехандро, а не твои игры с серой провинциальной мышью.

— Не беспокойтесь, донья Мерседес, — ответил он, проглотив раздражение. — Я помню о нашем уговоре.

— Ты должен помнить и о своем долге Эспинозе, — ее губы изогнулись в змеиной улыбке. — Сомневаюсь, что даже самые успешные выступления на Апрельской ярмарке принесут тебе столько, чтобы его покрыть.

— Я знаю цену своим долгам, — холодно отрезал Диего.

Мерседес легонько провела веером по его плечу.

— Не сердись, мой дорогой тореро. Я просто напоминаю, что мы нужны друг другу. Выполни свою часть сделки, и десять тысяч реалов будут твоими.

Воспоминание исчезло, оставив привкус желчи во рту. Диего ускорил шаг. Десять тысяч реалов — колоссальная сумма. При его расходах и гонорарах ему не скопить столько даже за год. А деньги нужны сейчас.

Он миновал оживленный рынок, морщась от шума и ароматов, которые обычно поднимали ему настроение. Сегодня же запах овощей, тяжелый душок свежей рыбы и перекрикивания торговок лишь усугубили глухую боль в голове. Как после неудачного выступления, когда каждый звук превращается в удар хлыста.

Наконец, он вошел в прохладный полумрак гостиницы «Корал дель Рей». Хозяин Мигель приветливо улыбнулся:

— Доброе утро, сеньор Торрес! Как прошла служба? Замолили грехи перед корридой?

— Доброе утро, Мигель. Служба была... недостаточно долгой для всех моих грехов.

Поднявшись в номер, он сорвал с себя сюртук, словно тот был сделан из раскаленного металла, и ослабил шейный платок, который душил его все утро. Подойдя к окну, распахнул створки и жадно вдохнул, как будто ему не хватало воздуха. Затем тяжело опустился в кресло и закрыл глаза.

План казался таким простым, когда Мерседес излагала его на балконе своего дворца. Соблазнить жену Алехандро, скомпрометировать их брак. Получить деньги.

«Элена, — мысленно произнес он. — Красивая, холодная, недоступная. Настоящий вызов для любого мужчины».

Он вспомнил ее сдержанность во время танца, подчеркнутое неодобрение корриды. Она была словно крепость — прекрасная, неприступная. И все же он заметил в ее глазах искру интереса, тщательно спрятанную под маской благопристойности.

— Элена, — рассеянно повторил он. — Элена, Элена...

Но вместо нее перед внутренним взором возникло другое лицо — с серыми глазами и той очаровательной россыпью веснушек, которых она, кажется, стеснялась. Вероника. Такая непохожая на сестру, такая... настоящая.

«Она опасна, — подумал Диего. — Опасна, потому что с ней невозможно играть. Она заставляет меня быть искренним, а я не могу себе этого позволить. Не сейчас, когда на кону стоит...»

Он резко встал, словно хотел физически оторваться от этих мыслей, и подошел к комоду. Там лежало потрепанное письмо. Почерк был неровным, буквы выведены с явным трудом.

«Дорогой Диегито,

Лекарства, которые ты оплатил, действительно помогают. Доктор Гарсия говорит, что я обязательно поправлюсь, если смогу провести еще несколько месяцев в горах, на чистом воздухе. Кашель почти прошел, и я даже набрала немного веса...»

Диего бережно сложил письмо и вернул его на комод. Кармен, его младшая сестра... была солнцем их бедного дома. А прошлой зимой солнце начало гаснуть. Туберкулез — страшное слово, которое доктор произнес шепотом, будто сами звуки могли распространять заразу.

Единственная надежда — дорогостоящее лечение в санатории в горах Сьерра-Невада, где легендарный доктор Гарсия творил чудеса, возвращая к жизни тех, кого другие врачи считали обреченными.

Диего не колебался ни минуты — продал все, что имел, а когда этого не хватило, занял у Исаака Эспинозы под ужасающие проценты.

Вернуть деньги в срок не получилось. Миурский бык по кличке Фуриосо точным ударом рога отправил Диего на больничную койку, заставив пропустить почти весь сезон. Возвращение на арену было триумфальным, толпы скандировали его имя, женщины бросали цветы... но даже самые высокие гонорары сгорали в бездонном жерле набегающих процентов. А теперь Эспиноза, кажется, начал терять терпение.

Предложение Мерседес пришло в самый отчаянный момент. Десять тысяч реалов за интрижку с красивой женщиной — это казалось выгодной сделкой. Соблазнить донью Элену в отместку за какую-то старую обиду Мерседес? Что ж, не самое сложное испытание для того, кто регулярно смотрит смерти в лицо.

Но теперь, когда он встретил Веронику... с ее чертовыми веснушками и этими глазами, которые, казалось, видели его насквозь...

«Нет! — Диего стукнул кулаком по комоду так, что подпрыгнула бутылка с одеколоном. — У меня нет выбора. Кармен нуждается во мне. Я не могу ее подвести».

Он подошел к зеркалу и внимательно посмотрел на свое отражение.

Смуглое лицо с резкими чертами, подозрительно напоминающее физиономию цыганского разбойника с ярмарочных афиш. Разве что без серьги в ухе — хотя Лола не раз предлагала исправить это упущение.

Тонкий нос с легкой горбинкой, который он ломал трижды. Первый раз в детской драке, второй — пьяным упав с телеги, и только третий — благородно, на арене.

Выразительные брови, которые он с юности научился изгибать с точно рассчитанной дерзостью, примеряя образ великого матадора перед зеркальцем, украденным у Кармен.

И эти проклятые непокорные кудри! Каждое утро он укрощал их с тем же упорством, с каким быки пытались его забодать.

В его глазах, «пронзительных как клинок толедской стали» (так писали в газетах, и Рамон не упускал случая процитировать это в каждой таверне), сейчас читалась лишь глубокая усталость. Усталость человека, привыкшего рисковать жизнью ради славы и денег последние шесть лет.

«Я должен сосредоточиться на Элене, — решил Диего, проводя рукой по непослушным волосам. — Использовать Веронику для того, чтобы вызвать ревность сестры — жестоко, но эффективно. — Он невесело усмехнулся своему отражению. — В конце концов, это всего лишь игра».

Стук в дверь оборвал поток его мыслей.

— Сеньор Торрес? — голос Мигеля звучал встревоженно. — К вам пришли. Это сеньор Эспиноза. Он настаивает…

Диего выпрямился и медленно одернул жилет. Время сомнений закончилось.

— Пусть поднимется, — ответил он.

Через минуту в дверь постучали.

— Войдите.

Исаак Эспиноза вошел в комнату с видом хозяина положения. Его одутловатое лицо лоснилось от пота. В одной руке он держал трость с позолоченным набалдашником, в другой — кожаный портфель, стоивший, вероятно, больше, чем полугодовая аренда комнаты в «Корал дель Рей».

— Сеньор Торрес, — Эспиноза слегка кивнул. — Какая удача застать вас в этот святой день.

— Сеньор Эспиноза, — Диего жестом пригласил его сесть на единственное кресло, сам оставшись стоять. — Чему обязан удовольствием вашего визита?

Эспиноза грузно опустился в кресло и аккуратно поставил на колени портфель.

— Сроки, сеньор Торрес, — без предисловий начал он. — Проценты растут. А вместе с ними и мое нетерпение.

Диего сохранял невозмутимость, хотя все сжималось внутри.

— Я помню о своих обязательствах, сеньор Эспиноза. Апрельская ярмарка через неделю. У меня три выступления. Гонорары будут хорошими.

— Хорошими, но недостаточными, — Эспиноза с притворным сожалением покачал головой. — С учетом процентов ваш долг теперь составляет… — Он открыл портфель и достал из него документ. — Восемь тысяч девятьсот семьдесят девять реалов.

Диего едва сдержал проклятие, которое рвалось с языка. С прошлого месяца сумма выросла почти на пятьсот реалов! Он оперся рукой о комод, чтобы скрыть внезапную слабость в коленях.

— Это невозможно! Мы договаривались о более разумных условиях.

— Мы договаривались, что вы вернете деньги через шесть месяцев, — Эспиноза сузил глаза. — А прошло уже пятнадцать. Каждый день просрочки имеет свою цену, сеньор Торрес. Условия меняются, такова жизнь.

Он извлек из портфеля еще один документ.

— Я подготовил новый договор. Вы заплатите половину суммы в течение двух недель, или...

— Или что? — Диего выпрямился, принимая стойку, которая заставляла даже самых свирепых быков дважды подумать, прежде чем атаковать.

На лице ростовщика не дрогнул ни один мускул, лишь водянистые глаза сверкнули холодным блеском.

— Или мне придется... передать ваш долг другим людям. Людям, которые не столь терпеливы, как я. — Он медленно сжал пухлую руку в кулак, словно что-то раздавил. — Знаете, сеньор Торрес, кости на самом деле удивительно хрупкие. Иногда хватает одного неудачного падения… или удара. А с переломанными ногами матадору сложно выступать, не так ли? И кто тогда позаботится о вашей больной сестре?

Диего почувствовал, как горячая волна ярости поднимается изнутри, заполняя его до кончиков ногтей. Но годы на арене научили его контролировать эмоции.

— Две недели, — спокойно произнес он, хотя внутри все клокотало от гнева. — Хорошо. Вы получите свои деньги.

— Половину суммы, — уточнил Эспиноза. — С учетом новых процентов, которые набегут за эти четырнадцать дней. Вы же понимаете, деньги должны работать... как и люди.

Он протянул документ с таким видом, словно оказывал величайшую услугу.

— Подпишите здесь, будьте любезны. Кровью не обязательно, хотя... — он тихо рассмеялся собственной шутке.

Диего взял перо, чувствуя его тяжесть в руке, быстро пробежал глазами документ. Условия кабальные, но выбора нет. Он поставил подпись с той же решительностью, с которой вонзал эсток в загривок быка.

Эспиноза удовлетворенно кивнул, дождался, пока чернила высохнут, затем спрятал бумагу в портфель.

— Не смею больше отнимать ваше драгоценное время, сеньор Торрес. Две недели. Не забудьте. Маноло будет... следить за вашими успехами.

Он поднялся с кресла и направился к выходу, оставив Диего стоять посреди комнаты с ощущением, будто его внутренности превратились в камень.

Когда дверь закрылась, Диего с яростью ударил кулаком по стене. Рука отозвалась болью, мелкая штукатурка посыпалась на пол. Пять тысяч реалов! Где, черт побери, он возьмет такую сумму за четырнадцать дней?

Даже если все три выступления на ярмарке пройдут идеально, даже если президент корриды присудит все возможные трофеи — два уха, копыто и хвост — он получит максимум три с половиной тысячи.

«Мерседес, — мрачно подумал он. — Только ее деньги могут спасти меня сейчас».

Но цена этого спасения становилась все выше.

Диего торопливо переоделся. Он не мог оставаться в четырех стенах, где все напоминало о долге и сделке с Мерседес. Ему нужно было движение, шум, жизнь — все что угодно, лишь бы заглушить барабанную дробь тревоги в висках.

«Великий Диего Торрес, покоритель быков и женских сердец, — усмехнулся он собственному отражению, застегивая рубашку, — боится маленького толстого ростовщика».