Терция любви, терция смерти

Он глухо рассмеялся своей шутке, но тут же зажал рот рукой. «Осторожнее, тореро! Скандал сейчас — последнее, что тебе нужно».

Наконец, покачиваясь, Диего остановился перед внушительным особняком, обнесенным кованой оградой. Дом дона Алехандро нависал над ним, темный и неприступный, как мавританская крепость. Лишь в окне на втором этаже горел слабый, почти призрачный свет.

— Вероника, — будто в трансе пробормотал он. — Она, должно быть, там.

И в то же мгновение, словно дьявол бросил вызов последним остаткам его здравого смысла. Диего обнаружил, что его руки уже вцепились в холодные прутья решетки. Наверху зловеще чернели острые пики, призванные отпугивать непрошеных гостей. Но что такое эти жалкие преграды для человека, который каждый день смотрит смерти в глаза?

Диего бросил последний мутный взгляд по сторонам, убеждаясь, что улица совершенно пуста — ни бдительных стражников, ни запоздалых прохожих. Его натренированное тело, несмотря на хмель, легко преодолело подъем.

Перемахивая через верх ограды, он рассек ладонь о железную пику. Острая боль пронзила руку, но хмельной разум лишь отстраненно отметил это как мелкую неприятность. С приглушенным стуком Диего спрыгнул по другую сторону на рыхлую землю цветника.

Он замер, прислушиваясь. Никто не поднял тревогу. Лишь где-то вдалеке тявкнула собака, но вскоре затихла, решив, что ночной гость не стоит ее внимания.

Даже не взглянув на рану, из которой сочилась кровь, Диего двинулся к стене особняка, где низко свисали ветви апельсинового дерева. В голову пришла безумная мысль — забраться по этим ветвям наверх, к тому освещенному окну.

Он даже успел ухватиться за сучок, когда за оградой послышались размеренные шаги. Ночной патруль! Инстинкт самосохранения, не полностью утопленный в трех кувшинах вина, заставил Диего нырнуть за толстый ствол дерева и вжаться спиной в шершавую кору. Сердце колотилось, как у загнанного зайца.

«Святая Дева, что я творю? — мелькнула первая относительно трезвая мысль, когда патруль прошел мимо. — Если меня здесь поймают, мне конец».

Как только шаги затихли вдали, Диего отлепился от дерева, но какая-то необъяснимая сила не давала ему уйти. Он стоял, покачиваясь, завороженно пожирая взглядом освещенное окно. Сквозь хмельной туман в его мозгу звучала мелодия какой-то старой андалузской баллады о безнадежной любви тореро к недоступной красавице-аристократке.

Его так и подмывало пропеть эти куплеты вслух, выкрикнуть ее имя, бросить камешек в это манящее окно...

— И завтра вся Севилья будет судачить о пьяном матадоре, которого арестовали под окнами дона Алехандро, — пробормотал он, кривя губы в усмешке над собственным безрассудством. — «Спятивший тореро выл серенады, терзая слух благородных господ...» Отличный заголовок для газетной статьи.

Свет в окне мигнул, будто кто-то переместил лампу или свечу, и сердце замерло. За стеклом показался женский силуэт — хрупкая фигура, словно всматривающаяся в ночь.

Диего затаил дыхание. В полубреду ему казалось, что она видит его, скрытого в тени, знает о его присутствии. Что между ними натянута невидимая нить, связывающая их души через пространство, через социальные барьеры, через все нелепые преграды, созданные людьми.

— Вероника, — прошептал он одними губами, вкладывая в это имя всю безнадежность своего иррационального чувства, весь страх перед тем, что он только начал осознавать.

Силуэт задержался на несколько секунд, затем исчез, и свет в окне погас.

Диего покачнулся, словно ему врезали под дых. Тьма поглотила окно, лишив последней надежды. Он сделал нетвердый шаг назад, споткнулся о выступающий камень и едва удержался на ногах.

— Проклятый безмозглый дурак, — зашипел он на самого себя. — Ты пьян, как последний сапожник в День святого Иакова... Ты рискуешь всем ради... ради чего? Ради девчонки, которую едва знаешь?

Желудок вдруг сжался в мучительном спазме. Диего отшатнулся за ближайший куст, и его немилосердно вырвало. Вино, оливки, хамон — извергалось наружу, как демоны из одержимого во время экзорцизма.

Содрогаясь от рвотных позывов, Диего уперся рукой в дерево, чтобы не упасть лицом в собственную блевотину. Когда приступ наконец прекратился, он вытер рот тыльной стороной дрожащей ладони и медленно сполз на землю, чувствуя себя жалким и ничтожным, как уличный попрошайка.

«Великий матадор, — мысленно усмехнулся он. — Гордость Севильи. Посмотрите на него — пьяный, в чужом саду, заблевавший благородные розы дона Алехандро».

Когда мир перестал вращаться как бешеная карусель, Диего с трудом поднялся на подгибающиеся ноги. Пора было убираться отсюда, пока его не поймали, как вора, со всеми вытекающими последствиями. Но прежде чем двинуться прочь, он еще раз взглянул на темное окно, словно надеясь увидеть там хоть какой-то знак судьбы.

— Это безумие, — пробормотал он. — Пьяный бред.

Он попятился от дерева, намереваясь вернуться к ограде. Но голова вдруг закружилась так сильно, что пришлось опереться на ближайшую скамью, чтобы не упасть.

Вино и усталость брали свое. Проигрывая эту битву, Диего тяжело опустился на сиденье, решив передохнуть «всего одну минуту» перед тем, как двинуться в обратный путь.

— Только минуту, — прошептал он, откидывая гудящую голову на спинку скамьи и глядя на мерцающие звезды сквозь путаницу черных ветвей. — Одну минуту... Завтра все встанет на свои места.

Ночь обволакивала сад тяжелой, вязкой тишиной. Луна скрылась за облаками, погрузив мир в непроглядную темноту. Где-то в городе прозвонили колокола, отсчитывая часы до рассвета.

12. Хмель и благоразумие

Вероника проснулась с первыми лучами солнца. Ночь выдалась беспокойной — сны как осколки разбитого зеркала мелькали в голове: арена, сверкающий «костюм огней», темные глаза Диего, выхватывающие ее из толпы.

Приподнявшись на локтях, Вероника окинула взглядом свою комнату в особняке сестры. Изящная мебель красного дерева, зеркало в позолоченной раме, тисненые обои цвета слоновой кости — все это великолепие, принадлежащее миру Элены, почему-то душило ее.

С каждым вдохом нарастало непривычное чувство: будто что-то дикое и непослушное, долго дремавшее в глубине ее сердца, пробудилось и рвалось на свободу — за пределы этой безупречной клетки, за границы той жизни, которую для нее предрешили другие.

«Что со мной происходит? — думала Вероника, рассеянно пропуская между пальцами шелк ночной сорочки. — Неужели встреча с Диего так изменила меня? Или это Севилья с ее атмосферой? А может, я просто устала жить как тень собственной сестры?»

Ей вдруг стало нестерпимо душно в этой комнате, в этом доме, полном условностей и ожиданий. Почти бессознательно она накинула кружевной пеньюар, наспех пригладила волосы и выскользнула за дверь.

Раннее утро окутало особняк полумраком и тишиной. Слуги только начинали свой день, и Вероника легко избежала нежелательных встреч, неслышно ступая по коридору. Она тихонько спустилась по лестнице и на мгновение задержалась у парадного портрета Элены. Сестра смотрела с полотна с той же отточенной улыбкой, с которой встречала гостей, а во взгляде читалось спокойствие человека, ни на миг не сомневающегося в правильности выбранного пути.

Через заднюю дверь Вероника вышла в сад. Утренняя прохлада обняла ее плечи, заставив поплотнее запахнуть пеньюар. Апрельское солнце еще не набрало силу, и сад казался зачарованным, застывшим между явью и сном. Тихо журчал фонтан, капли росы дрожали на лепестках роз, а воздух был напоен пьянящим ароматом жасмина.

Вероника брела по дорожке, упиваясь редким моментом свободы. Здесь, в утреннем саду, не было ни блистательной Элены, ни матери, чтобы в очередной раз указать на ее недостатки, ни потенциальных женихов, оценивающих ее как товар. Здесь она могла быть просто собой — Вероникой. Не кроткой овечкой, безропотной девицей на выданье, а живой женщиной с пробуждающимися желаниями и бьющимся сердцем.

Она свернула на боковую тропинку, ведущую в укромный уголок сада. И вдруг замерла, словно налетев на невидимую преграду. На каменной скамье, в тени старой оливы, спал человек.

Диего Торрес.

В глаза сразу бросилось отсутствие сюртука, что в светском обществе считалось почти неприличным. Жилетка была нараспашку, в расстегнутом вороте рубахи поблескивал серебряный крестик и виднелась смуглая грудь.

Правую руку, небрежно свесившуюся со скамьи, покрывала засохшая кровь, темно-бурые пятна расползлись по манжету сорочки. Шляпа валялась под лавкой, непослушные черные кудри торчали во все стороны, придавая матадору одновременно юношеский и дикий вид.

Вероника застыла, не решаясь ни приблизиться, ни отступить. Сердце колотилось где-то в горле. Первая судорожная мысль — позвать слуг — промелькнула и тут же исчезла. Вторая — незаметно вернуться в дом и притвориться, что ничего не видела — показалась постыдной.

Она сделала осторожный шаг вперед, и сухая ветка хрустнула под ее туфелькой, разорвав тишину.

Диего тут же открыл глаза.

Их взгляды встретились, и Вероника ощутила, как по телу пробежали мурашки. Первую секунду в его глазах читалось лишь растерянное недоумение человека, не понимающего, где он и как сюда попал. Спустя мгновение его взор сфокусировался на Веронике, и брови удивленно поползли вверх.

— Сеньорита Дуарте? — резко выпрямившись, выдохнул Диего.

Вероника стояла, не в силах пошевелиться. Утренний воздух вдруг показался слишком холодным. Она машинально запахнула накидку и лишь тогда осознала, насколько неподобающий у нее вид: растрепанные волосы, босые ноги в домашних туфлях, тонкая ночная сорочка, едва прикрытая пеньюаром.

Впрочем, неподобающий вид был у них обоих.

— Что вы делаете в нашем саду, сеньор Торрес? — наконец выдавила она, пытаясь придать голосу строгость доньи Консуэлы, но слыша, как предательски дрожит каждый слог.

Диего провел рукой по лицу, словно стирая остатки сна, и его смуглая кожа загорелась странным румянцем. Он попытался встать, но покачнулся и с глухим стоном опустился обратно на скамью.

— Прошу прощения, сеньорита, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я... я не должен был здесь находиться.

Впервые Вероника видела прославленного матадора таким — растерянным, уязвимым, лишенным той звенящей уверенности, которая, казалось, была его второй натурой. От этого контраста что-то дрогнуло в ее душе.

— Вы ранены, — заметила она, кивнув на его окровавленную руку.

Диего взглянул на свою ладонь с таким удивлением, словно видел ее впервые.

— Это... это пустяк, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Кажется, порезался о шипы на вашей ограде. Не самое умное решение — перелезать через нее.

В иных обстоятельствах Вероника непременно отступила бы, позвала слуг, возможно, даже Алехандро. Но что-то в поникшей фигуре Диего, в его неприкрытом смущении, заставило ее сделать шаг вперед.

— Как вы вообще здесь очутились? — спросила она, смягчая тон.

Диего наконец поднял на нее глаза.

— Если честно, сеньорита, я сам не вполне понимаю, — с обезоруживающей прямотой произнес он. — Вчера вечером я... Я был в таверне с друзьями. Выпил… немного больше обычного. Помню, как бродил по улицам... думал о многих вещах. А потом... — он развел руками и поморщился от боли в поврежденной ладони.

Вероника ощутила, как краска приливает к щекам. Все ее воспитание, все правила, вбитые матерью, кричали, что следует немедленно развернуться и уйти, возмущенно поджав губы. Но какая-то новая, незнакомая часть ее существа восставала против этих оков.

— У вас похмелье, — констатировала она, произнося слово, которого барышня из хорошей семьи не должна была даже знать.

Диего издал короткий смешок.

— Сеньорита Дуарте, — сказал он, и в его голосе послышались нотки того Диего, которого она видела на арене. — Вас, должно быть, шокирует и возмущает мое появление здесь. Я понимаю. Но знаете... я никогда не притворялся кем-то иным. Я тот, кто я есть. Не благородный кабальеро. Не аристократ. Просто человек, который иногда совершает глупости.

— Например, засыпает в чужих садах? — иронично спросила она.

Он снова хрипло рассмеялся.

— Признаю, это не самая мудрая привычка. — Его голос стал тише, интимнее. — Не знаю, как объяснить... иногда меня тянет к местам, где я быть не должен.

Вероника почувствовала, как слабеют колени, когда его глубокий, чувственный голос произнес эти слова, а темный взгляд на мгновение замер на ее губах. По позвоночнику пробежала волна жара, смешанная с ледяным ознобом. И она вдруг отчетливо поняла, что стоит на опасной грани, за которой нет пути назад.

— Вам нужно уйти, — торопливо сказала она. — И как можно скорее. Если вас здесь найдут слуги или, не дай Бог, мой зять...

Диего кивнул, признавая правоту ее слов. Он поднял шляпу, отряхнул от земли и налипших травинок и нахлобучил себе на голову.

— Конечно, — он снова попытался встать, на этот раз успешно, хоть и покачивался, как молодое деревце на ветру. — Сеньорита Вероника, я приношу свои глубочайшие извинения за это вторжение. И прошу вас...

— Я никому не скажу, — быстро ответила она, угадав его просьбу. — Вам нужно идти. Через сад к боковой калитке. Она не запирается.

Диего кивнул и, бросив на нее последний долгий взгляд, пошел в указанном направлении. Вероника уже собиралась вернуться в дом, когда услышала звон посуды из кухонного крыла. Особняк просыпался. Звякнуло ведро о каменный пол, раздались приглушенные голоса служанок, скрипнула дверь черного хода — утренняя рутина набирала ход.

Вероника замерла, осознав, что Диего вряд ли успеет покинуть имение незамеченным. Садовник Педро вот-вот начнет свой обход, горничные выйдут вытряхивать ковры, а кухарка отправит кого-нибудь собирать свежие травы. Матадор, пересекающий сад в помятой одежде, вызовет не просто скандал — это разрушит репутацию всей семьи.

— Сеньор Торрес! — она кинулась вслед за Диего. — Постойте!

Он обернулся.

— Что случилось?

— Слуги скоро выйдут, — торопливо зашептала она. — Вас непременно заметят на главной аллее. Идемте, я покажу другой путь.

Диего колебался лишь долю секунды, затем кивнул.

— Я доверяюсь вам, сеньорита Вероника.

Она повела его вдоль живой изгороди, подальше от главных садовых дорожек. Утренняя роса намочила подол пеньюара, но сейчас это было последнее, что ее беспокоило.

У пышной розовой арки им пришлось резко остановиться — на аллее показалась коренастая фигура садовника. Вероника замерла, чувствуя, как леденеет кровь — если он их увидит, к вечеру весь дом, а то и вся Севилья будет гудеть от сплетен. Не давая себе времени на раздумья, она потянула Диего за рукав.

В последний момент они успели шмыгнуть за арку. Диего вдруг пошатнулся — ночные излишества явно давали о себе знать. Вероника инстинктивно подхватила его под локоть, ощутив твердые мускулы под тонкой тканью рубашки.

Они стояли так близко друг к другу, что она чувствовала тепло его тела. Запахи, исходящие от Диего, должны были бы оттолкнуть благовоспитанную сеньориту — перегар, пролитое вино, терпкий мужской пот. Но вместо отвращения она испытала странное, почти интимное чувство близости. Это был запах настоящей, неприукрашенной жизни, так непохожей на стерильный аромат лаванды и ванили, наполнявший комнаты сестры.

— Подождем, пока он пройдет к оранжерее, — прошептала она.

Диего смотрел на нее в упор — так внимательно и пронзительно, словно пытался что-то прочесть в ее лице, решить для себя какую-то загадку.

В утреннем свете, его глаза казались не карими, а темно-янтарными с зеленоватым отливом. Золотистые прожилки расходились от зрачков как лучи солнца, пронизывающие лесную чащу.

Он вдруг улыбнулся — не той триумфальной усмешкой, которую демонстрировал на арене, а какой-то удивительно мягкой, почти застенчивой улыбкой, обозначившей ямочку на щеке.

— Сеньорита Дуарте, вы... — он запнулся, подбирая слова, — вы необыкновенная женщина. Не уверен, что заслуживаю вашей помощи.

— Разумеется, не заслуживаете, — ответила Вероника, пытаясь скрыть смущение за напускной строгостью. — Но, видите ли, мне не хочется объяснять зятю, почему в его саду спит пьяный матадор.

— Справедливо, сеньорита, — усмехнулся Диего. — Но вашу доброту я запомню дольше, чем сегодняшнюю головную боль.

Педро, что-то напевая себе под нос, неторопливо двигался по аллее, срезая по пути увядшие розы. Диего и Вероника застыли, глядя друг на друга. Ее ладонь все еще крепко сжимала его предплечье. Его дыхание, пахнущее хмельными парами, касалось ее щеки.

Садовник прошел мимо, даже не взглянув в сторону арки.

— Полагаю, сегодня я не в лучшей форме, — признался Диего. — Поверьте, сеньорита, не так я представлял себе нашу следующую встречу.

Вероника не смогла сдержать улыбки, которая сама собой расцвела на ее губах. Ей следовало бы испытывать возмущение, стыд, страх — но вместо этого она чувствовала странное, пьянящее возбуждение.

— А как представляли? — почти кокетливо спросила она.

— В более... героическом свете, — со смешком признался он. — Может быть, спасая вас от разъяренного быка. Или, по крайней мере… — он критическим взглядом окинул свою помятую одежду, — не выглядя так, будто меня пожевала корова, и не спотыкаясь о каждый куст в вашем саду.

— Боюсь, в этом районе Севильи разъяренные быки встречаются нечасто, — с неожиданной для себя легкостью парировала Вероника.

— Тем не менее, опасности подстерегают повсюду, — его улыбка стала шире, обнажая крепкие белые зубы. — Особенно для юных сеньорит, которые прячут в садовых беседках подозрительных мужчин.

Вероника внезапно поняла, что они шутят и улыбаются друг другу, в то время как на ней лишь пеньюар и ночная сорочка, а на нем — измятая одежда с окровавленным рукавом.

Абсурдность ситуации поразила ее, и она прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

— Что же там, в вашем Монтельяно, такое особенное, что вырастило столь храбрую сеньориту? — спросил Диего, все еще улыбаясь.

— Там нет ничего особенного, — неожиданно серьезно ответила она. — Может быть, именно поэтому.

Он кивнул, и в этот момент Вероника почувствовала, что он действительно ее понимает. Не притворяется из вежливости, а глубоко, по-настоящему. Будто он каким-то образом прочитал в ее душе то, что она сама едва осмеливалась признавать: ее жажду быть замеченной, стремление к чему-то большему, желание хоть раз в жизни выйти из тени сестры.

Она вдруг ощутила себя обнаженной под его взглядом, и все тело охватил жар. Щеки запылали, кончики пальцев стали ледяными, а внутри что-то затрепетало, словно запертая в клетке птица. Чтобы скрыть бурное смятение чувств, Вероника выглянула из арки.

Садовника нигде не было видно — лишь стайка голубей что-то клевала на гравийной дорожке.

— Путь свободен, — совладав с дыханием, сказала Вероника. — Идемте, я провожу вас до калитки.

Они выскользнули из-за арки, и направились по узкой тропинке, петляющей между кустами жасмина и олеандра. Вскоре они достигли дальнего уголка сада, скрытого самшитом и старыми апельсиновыми деревьями. Здесь пряталась небольшая калитка, почти неразличимая под покровом плюща.

— Вот, — Вероника осторожно отвела заросли в сторону, открывая потемневшую деревянную дверцу. — Она ведет в переулок, там в это время никого не бывает.

Диего кивнул, но не торопился уходить. Он нервным движением поправил свою помятую шляпу, затем снял ее совсем и покрутил в руках, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Сеньорита Вероника, — начал он. — Я не знаю, как выразить свою благодарность. Вы могли бы позвать слуг, сообщить дону Алехандро... выставить меня безумцем и бродягой, каковым я, по сути, и являюсь. — Он провел рукой по взъерошенным волосам. — Но вместо этого вы рискуете своей репутацией, спасая мою никчемную шкуру.

— Моя мать сказала бы, что я безрассудна. Сестра — что наивна, — тихо произнесла Вероника, и впервые эта мысль не вызвала у нее стыда. — Но сейчас здесь только я... и мои собственные решения.

Диего склонил голову в знак благодарности, густые черные ресницы на мгновение скрыли его глаза. Затем, после секундного колебания, он взял ее руку — нежно, едва касаясь кончиками пальцев — и поднес к лицу. Но вместо формального поцелуя, он прижался к ней лбом в странном, почти языческом жесте.

Вероника замерла, ощущая жар его влажной от испарины кожи, чувствуя, как его дыхание ласкает ее запястье.

— То, что я сделал — непростительно, — продолжил он, медленно отпуская ее руку. — Я поставил под угрозу вашу репутацию и репутацию всей семьи. Если бы меня обнаружили здесь, в таком состоянии... — он покачал головой.

— Почему вы пришли сюда? — спросила Вероника, удивляясь собственной смелости. — На самом деле.

Диего отвел взгляд, словно не мог смотреть ей в глаза.

— Я не помню точно. Но знаю, что думал о вас. Возможно, хотел увидеть вас... услышать ваш голос. — Он невесело усмехнулся. — После трех кувшинов вина в голову приходит всякая блажь.

Он замолчал, и Вероника могла поклясться, что слышит его сердцебиение. Или, может быть, это ее собственное сердце стучало так громко?

— Надеюсь, наша следующая встреча произойдет при более подобающих обстоятельствах, — добавил он. — Я буду выступать на Апрельской ярмарке. Было бы честью для меня, если бы вы пришли посмотреть.

— Возможно, — уклончиво отозвалась Вероника, хотя внутри уже знала, что обязательно будет там.

Диего прочел ответ в ее лице и улыбнулся светлой, почти мальчишеской улыбкой.

— До встречи, сеньорита Дуарте, — сказал он. Затем надел шляпу и расправил плечи, словно сбрасывая с себя усталость и хмель.

Вероника толкнула скрипучую калитку, придерживая заросли плюща, чтобы они не цеплялись за его одежду. Диего помедлил на пороге и обернулся к ней в последний раз.

— Спасибо, — с искренней благодарностью произнес он. Затем ступил в переулок и быстро зашагал прочь.

Его силуэт уже растворился среди выбеленных солнцем домов, а Вероника все еще стояла у калитки, прижав ладони к груди. Этот Диего — с растрепанными волосами, в помятой рубашке со следами крови на рукаве — был совсем не похож на блистательного матадора, заставляющего толпу замирать от восторга.

В чистом утреннем свете, без всего того блеска и величия, что окружало его на арене, он показался совершенно другим. Более человечным, более уязвимым... более настоящим.

В воздухе уже витало предчувствие жаркого дня, но легкая прохлада все еще держалась в тени апельсиновых деревьев. Весенний ветер доносил далекий звон церковных колоколов. Севилья просыпалась, а вместе с ней просыпалась к новой жизни и Вероника Дуарте.

13. Пленник собственной ловушки

Диего быстро шагал по переулку, удаляясь от калитки в садовой стене. Голова раскалывалась, словно по ней потоптался бык, во рту пересохло, а на языке остался мерзкий привкус пойла из «Эль Ринконсильо». Рука пульсировала от боли, будто в насмешку над его хваленой ловкостью. Великий тореро, неспособный перелезть через забор!

Севилья просыпалась. Женщины направлялись к колодцам, торговцы со скрипом поднимали ставни лавок, стражники, зевая, возвращались с ночного дежурства.

Несколько ранних прохожих узнали его и уставились с нескрываемым изумлением, а кто-то и с осуждением. Еще бы! Сам Диего Торрес, гордость Андалусии, шел в низко нахлобученной шляпе и одежде, будто побывавшей в заднице быка — великолепный повод для сплетен!

Но куда сильнее внешнего позора его терзало воспоминание о том, что произошло в этом проклятом саду. Перед внутренним взором, как назойливый призрак, стояла Вероника — лихорадочный румянец, растрепанные волосы и эта неожиданная решимость в ее серых глазах.