Терция любви, терция смерти

Но все эти соображения уносил поток нахлынувших чувств. Не пойти на свидание означало обречь себя на вечные «что если». Так и не услышать слов, которые Диего хотел ей сказать. Так и не узнать, каково это — быть желанной тем, кого желают все женщины Севильи.

— Это безумие, — снова прошептала она, чувствуя, как от одной только мысли о встрече пересыхает во рту.

Решение пришло внезапно, как волна, накрывшая с головой. Всю жизнь она следовала правилам, делала то, что от нее ожидали. Но сейчас ее сердце пело так громко, так неистово, что заглушало скрипучий голос разума, твердящий об осторожности и приличиях.

Сегодня ночью она должна увидеть Диего. Должна, даже если завтра весь мир обрушится на нее. Она пойдет на эту встречу, и будь что будет.

На смену лихорадочному волнению пришла холодная, собранная решимость. Теперь, когда цель ясна, остаются лишь препятствия, которые нужно преодолеть. Для начала хорошо бы избежать похода в театр.

Вероника сосредоточилась на дыхании, как учил отец перед трудными уроками верховой езды. Вдох, выдох. Размеренно и спокойно. Она редко лгала — не из высоких моральных соображений, а просто потому, что в ее упорядоченной жизни не было особых поводов для обмана. Но сейчас придется солгать убедительно. И не только матери или отцу, но и проницательной Элене, которая, кажется, видит ее насквозь.

Она подошла к зеркалу и критически оглядела себя. После секундного колебания взяла карандаш, растерла немного грифельной пыли на пальцах и нарисовала под глазами темные круги. Затем слегка припудрила губы, лишая их живого розового оттенка. Снова взглянув на свое отражение, она с удовлетворением отметила, что лицо приобрело нужный болезненный вид.

Когда прозвенел колокольчик, созывающий семью на обед, Вероника глубоко вздохнула, пытаясь успокоить колотящееся сердце, и направилась вниз.

— Выглядишь неважно, дочка, — заметил отец, когда она вошла в столовую. — Что-то случилось?

Все взоры обратились к ней, и к горлу подступил ком. «Спокойно, — сказала она себе. — Они не умеют читать мысли».

— Я... — она с усилием сглотнула. — Боюсь, что не смогу поехать сегодня в театр. У меня... болит и немного кружится голова. С самого утра.

— Кружится голова? — прищурилась мать. — С чего бы это? У тебя всегда было отменное здоровье.

— Это севильский воздух, — вмешался отец. — Жара, запахи, шум... Для Вероники все эти новые впечатления, должно быть, утомительны. Мы с ней всегда были деревенскими жителями, не так ли, дочка?

Вероника благодарно улыбнулась ему.

— В театре будет душно и полно народу, — продолжил он, — ей может стать хуже. Пусть отдыхает, а мы расскажем ей о спектакле во всех подробностях.

— Но сегодня же «Норма»! — воскликнула донья Консуэла. — Лучшая опера сезона! Мы могли бы встретить там стольких достойных кабальеро! Подумай о своем будущем, Вероника. Вдруг там будет дон Хоакин де Сантильяна, а ведь он проявлял к тебе определенный интерес.

Вероника поморщилась — отчасти от головной боли, которая действительно начала появляться от напряжения, отчасти от упоминания дона Хоакина. При одной только мысли о его волосах, напомаженных до жирного блеска, скошенном подбородке и самодовольной улыбке ее охватила тоска.

— Мама, прошу тебя. Я просто не выдержу нескольких часов в душной ложе, где нужно сидеть прямо и улыбаться, — устало произнесла она и мысленно добавила: — «И притворяться, что мне есть дело до дона Хоакина».

Элена, до этого молча наблюдавшая за ней, вдруг встала и подошла ближе. Вероника невольно задержала дыхание, когда ее лба осторожно коснулась прохладная ладонь.

— Она действительно бледна. И лоб горячий. — Элена повернулась к Алехандро. — Дорогой, может, нам следует послать за доктором Мендесом?

— Нет-нет, — поспешно возразила Вероника, опасаясь, что ее план обернется настоящим визитом врача. — Я просто переутомилась. До завтра все пройдет.

Сестра внимательно посмотрела на нее, чуть прищурив глаза.

— Что ж, — сказала она. — Тогда пойдем, я провожу тебя в комнату. Велю Марии принести отвар ромашки и прохладный компресс. Возможно, к ужину тебе станет лучше.

Донья Консуэла вздохнула с видом мученицы, но признала свое поражение.

— Ладо, пусть отдыхает, — с явной неохотой сказала она. — Но ты должна беречь себя, Вероника. Для девушки на выданье непозволительно хворать в разгар сезона приемов и балов.

Элена взяла Веронику под руку и повела к лестнице. Когда они оказались наверху, вдали от родительских глаз, она тихо спросила:

— Веро, это действительно только головная боль? Или здесь замешано что-то другое... или кто-то другой?

— О чем ты? — Вероника попыталась изобразить недоумение. — Я просто... плохо себя чувствую. Правда.

Элена отступила на полшага, окидывая ее изучающим взглядом.

— Не знаю, сестренка, — она покачала головой. — Но ты слишком изменилась с тех пор, как приехала в Севилью. И особенно... с того дня на корриде.

Вероника невольно опустила глаза.

— Ты ошибаешься, — пробормотала она, рассматривая мраморный узор на полу. — Наверное, мне и правда нужно больше времени, чтобы привыкнуть к городской жизни. В Монтельяно все было... проще.

Последнее слово прозвучало горько даже для ее собственных ушей. Проще — но так бесцветно, так предсказуемо. Дни, сливающиеся в бесконечную череду одинаковых занятий, одинаковых разговоров, одинаковых лиц...

Элена вдруг приблизилась и чмокнула ее в лоб.

— Что бы ни случилось, Веро, я на твоей стороне, — с нежностью сказала она. — Просто помни, что я рядом. Всегда.

Эти слова прозвучали одновременно как обещание поддержки и как мягкое предупреждение. Элена будто говорила: «Я вижу, что ты стоишь на краю пропасти. И хотя я не могу тебя остановить, я подстрахую, если ты упадешь».

Сестра развернулась и, шелестя кринолином, направилась вниз. Оставшись одна, Вероника облегченно вздохнула. Первое препятствие позади, хотя осадок тревоги и вины остался. Неужели Элена догадывается о ее тайне? И если так, то почему не остановила, не предостерегла более настойчиво?

Теперь нужно дождаться, пока семья уедет в театр. Вероника вернулась в свою комнату, закрыла дверь и опустилась на кровать, чувствуя странную смесь облегчения и пьянящего возбуждения. Сегодня ночью она переступит черту, которая отделяет ее прежнюю жизнь от чего-то нового, неизведанного, прекрасного.

Когда за окнами раздался звук отъезжающей кареты, Вероника посмотрела на часы. Почти восемь. Представление начнется в девять и продлится где-то до полуночи. С учетом светских бесед после спектакля и обратной дороги, семья вернется не раньше половины первого. Для встречи с Диего у нее будет где-то полчаса.

До назначенного времени оставалось еще четыре часа мучительного ожидания. Она беспокойно ходила по комнате, то садясь за туалетный столик и рассматривая свое отражение, то подходя к окну. Каждый звук заставлял ее вздрагивать. Сердце то замирало от страха, то трепетало в предвкушении встречи.

Каждые несколько минут Вероника смотрела на часы, но стрелки словно остановились. Для развлечения она попробовала читать «Дон Кихота», любимую книгу детства. Однако строчки расплывались перед глазами, а рыцарь печального образа в ее воображении почему-то приобретал черты Диего в расшитом золотом «костюме огней».

Наконец, спусти целую вечность, часы показали без четверти двенадцать. Вероника осторожно приоткрыла дверь и прислушалась. В доме царила тишина — большинство слуг уже спали.

Накинув на плечи шаль, Вероника зажгла небольшую свечу в подсвечнике и вышла из комнаты. Она двинулась по коридору, стараясь избегать скрипящих половиц. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его стук разносится по всему особняку. Но страх быть застигнутой врасплох меркнул перед сладким предвкушением встречи.

Оказавшись на первом этаже, она вдруг замерла, услышав шаги. Притаившись за портьерой, Вероника увидела Долорес, которая шла, настороженно озираясь по сторонам. Нянька остановилась, прислушалась, затем резко обернулась, будто почувствовав чье-то присутствие.

Вероника затаила дыхание. Неужели нянька что-то подозревает? Но здравый смысл подсказывал: она просто выполняет вечерний обход, проверяя безопасность дома, как учат всех добросовестных слуг. Как только Долорес скрылась из вида, Вероника, подобрав юбки, чтобы не шуршали по полу, проскользнула к двери в сад.

Ночной воздух был напоен ароматом цветов. Вероника на мгновение остановилась, прикрывая свечу ладонью от легкого ветерка, и пытаясь утихомирить сердце, готовое выпрыгнуть из груди.

«Еще не поздно передумать, — прошептал внутренний голос, подозрительно похожий на голос матери. — Ты еще можешь уйти. Вернуться в свою комнату. Сделать вид, что ничего не было — ни письма, ни этих новых, непонятных чувств...»

Но ноги, словно обретя собственную волю, уже несли ее к тайной калитке. Каждый шаг отдавался тихим хрустом гравия под подошвами, каждый вдох приносил новую волну ароматов южной ночи.

Проходя мимо фонтана, где каменная нимфа изливала воду из кувшина, Вероника вздрогнула, когда какая-то птица — возможно, соловей — вспорхнула с ветки с резким шорохом крыльев. Сердце на мгновение замерло, затем заколотилось с удвоенной силой.

«Спокойно, — приказала она себе. — Это всего лишь птичка».

«То соловей — певец любви...» Откуда пришли эти слова? Из какой-то пьесы? Вероника не помнила. В голове клубился хаос, мысли крутились в бешеном вихре, не давая ухватиться ни за одну из них.

Наконец она достигла калитки, скрытой в густой зелени плюща. Остановилась, комкая складки шали в дрожащих пальцах и не решаясь сделать последний шаг. Что если Диего не придет?

Или, еще страшнее — что если он придет?

15. Фальшь и откровение

Вероника стояла у калитки, сжимая в дрожащих пальцах догорающую свечу. Плющ, густо увивающий стену, шелестел на ночном ветру, и в этом шепоте ей слышались упреки матери, предостережения Элены, осуждение всего света.

«Господи, что я творю? — металась в голове паническая мысль. — Это же чистое безумие! Приличные девушки не встречаются с мужчинами по ночам, тем более с такими, как Диего Торрес...»

Над Севильей прокатился колокольный звон Хиральды — двенадцать мерных ударов, каждый из которых эхом отдавался в груди. Отголоски растворились в воздухе, и вновь воцарилась тишина. Из-за калитки не доносилось ни звука.

«Он передумал, — с болезненным облегчением подумала Вероника. — Конечно, передумал. Зачем знаменитому матадору связываться с провинциалкой? У него наверняка есть дела поважней...»

Но тут за дверцей раздались осторожные шаги, а затем — легкий стук костяшек пальцев по дереву.

Вероника задохнулась от смеси ужаса и восторга. Он пришел! Действительно пришел! Зажмурившись, она вдохнула сладкий ночной воздух и решительно потянулась к засову. Дрожащими пальцами приоткрыла калитку, и Диего ступил в сад. В его движениях Веронике почудилась вальяжность ловеласа, привыкшего к легким победам.

— Сеньорита, я счастлив, что вы пришли, — вкрадчиво произнес он. — Боялся, вы сочтете мое письмо слишком дерзким. Думал, что такая прекрасная дама не снизойдет до встречи с простым тореро.

Шагнув ближе, он с показной галантностью взял ее руку и поднес к губам. Поцелуй был безупречно учтивым — словно отрепетированным. Все это заставило Веронику насторожиться. Эта поза, эти жесты, эти слова — будто он играл роль.

Она вспомнила другого Диего, того, которого встретила утром в саду: растрепанного, смущенного, уязвимого. Тогда он не притворялся, не обольщал — просто был собой.

— Да, сеньор Торрес, — ответила она, пытаясь звучать строго, как подобает благовоспитанной девице. — Это очень дерзко с вашей стороны, приглашать меня на тайное свидание.

Диего театральным жестом протянул ей руку.

— Позвольте увести вас в более укромное место, прекрасная сеньорита, — произнес он тоном, который должен был звучать соблазнительно. — Здесь нас могут увидеть из окна.

После секундного колебания Вероника вложила свою ладонь в его. От прикосновения его пальцев по руке прошла волна приятного жара, но наигранность в его голосе вызывала странное разочарование.

Он мягко увлек ее в тень оливы, где их не могли бы заметить из окон особняка. Осторожно взял у нее подсвечник и поставил на развилку ветвей. В неверном свете колеблющегося огонька его лицо казалось загадочным — то выступали из тьмы резкие скулы и сильная линия подбородка, то исчезали в тенях, оставляя лишь блеск темных глаз.

— Я не знал, придете ли вы, — произнес Диего, не отпуская ее руки, и в его голосе звучала та же вкрадчивая нотка. — Но я должен был увидеть вас снова. Встретив вас... я не мог думать ни о чем другом. Ваш чарующий образ завладел всеми моими помыслами, лишив меня покоя и сна.

Последняя фраза прозвучала особенно напыщенно, и Вероника поморщилась. Утром в саду он говорил совсем по-другому — проще, честнее.

— Почему именно я? — спросила она, собрав всю свою храбрость и подняв глаза, чтобы встретиться с его взглядом. — В вашей жизни, должно быть, много женщин, куда более красивых и искушенных...

— Да, — перебил он, и его прямота на мгновение показалась искренней. — Были женщины. Я не святой, не монах, и не стану лгать о своем прошлом. Но... — он сделал паузу, будто подбирая слова, и его голос вновь обрел театральность, — никогда прежде я не встречал столь прекрасного и чистого создания. Вы как утренняя роса на лепестках роз, как сияние звезды в холодной ночи...

Вероника нервно дернула плечом. Создание? Роса на лепестках? Неужели он действительно полагает, что такие банальности могут ее тронуть? Вспомнился его простой, сбивчивый рассказ утром о том, как он думал о ней, хотел услышать ее голос — в тех словах была живая правда, а в этих...

— Вы всегда так говорите с дамами? — неожиданно резко спросила она. — Эти комплименты... они звучат так, будто вы заучили их наизусть.

Диего растерялся — лишь на мгновение, но Вероника успела это заметить. Маска обольстителя дрогнула, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на смущение.

— Я... — он осекся. — Что вы имеете в виду?

— Сегодня утром вы были другим, — сказала Вероника, не отводя от него взгляда. — Настоящим. А сейчас... сейчас вы как будто играете роль.

Диего отступил на шаг, и на его лице промелькнула гримаса — раздражения или… боли?

— Вы ошибаетесь, сеньорита. Я...

— Нет, не ошибаюсь, — оборвала его Вероника, удивляясь собственной смелости. — Утром вы были просто человеком, который нуждался в помощи. Вы не пытались произвести впечатление, не говорили заученных фраз. Вы были... живым.

Повисло неловкое молчание. Диего стоял, потирая пальцами переносицу, а Вероника ждала, что он ответит.

— Значит, вам не нравятся комплименты? — наконец произнес он. — Большинство женщин млеют от подобных слов.

— Я не большинство, — отрезала Вероника. — И мне не нужны красивые слова, которые вы говорили другим. Лучше расскажите о себе. О настоящем Диего Торресе, а не о персонаже, которого вы играете на публике.

Диего долго смотрел на нее, и постепенно что-то в его изменилось в его лице. Наигранное очарование исчезло, уступив место чему-то более глубокому и уязвимому.

— Настоящем? — горько усмехнулся он. — Боюсь, сеньорита, настоящий Диего Торрес вам не понравится. Он не так романтичен, как герой ваших девичьих грез.

— Позвольте мне самой решить, что мне понравится, а что нет, — сказала Вероника с неожиданной для себя твердостью.

Диего отступил к стволу оливкового дерева и прислонился к нему спиной, словно нуждаясь в опоре. Пляшущий огонек свечи рисовал причудливые узоры на его лице, и Вероника вдруг увидела не самоуверенного матадора, а усталого мужчину, который слишком долго носил маску.

— Настоящий Диего Торрес? — он стянул с головы шляпу и провел рукой по волосам, нарушая их безупречную укладку. — Я родился в нищете, сеньорита. В деревне Гинес, пропахшей навозом и по́том. Мой отец был простым погонщиком быков.

Его голос стал тише, лишился всякой наигранности.

— Он работал с утра до ночи, и никогда не говорил красивых слов. Но каждое утро, перед уходом, целовал маму в лоб. — Диего замолчал, глядя куда-то в сторону, словно видел перед собой картины прошлого. — Он погиб, когда мне едва стукнуло двенадцать. Бык-производитель проломил ему грудь.

— Господи, — выдохнула Вероника. — Вы же были еще ребенком... Как вы это пережили?

— Детство закончилось в тот же день, — просто сказал Диего. — Когда ты остаешься единственным мужчиной в семье, выбора особого нет.

Вероника вдруг остро ощутила пропасть между их мирами. Ее детство прошло в безопасности родительского дома, где самым страшным было неодобрение матери, а его — в нищете и тяжелом труде.

— Моя мать до сих пор живет в Гинесе — простая, работящая женщина, — продолжил Диего. — Она никогда не видела меня на арене. Говорит, ее сердце не выдержит этого зрелища. Боится, что со мной случится то же, что и с отцом.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль, словно видя перед собой не ночной сад в Севилье, а пыльную деревенскую улицу, скромный домик и ждущую у порога мать.

— У меня есть младшая сестра, Кармен, — тише добавил он. — Она всегда была слабенькой, но веселой. А прошлой зимой...

Его голос сорвался как перетянутая гитарная струна.

— Что с ней случилось? — мягко спросила Вероника.

— Чахотка, — почти шепотом произнес Диего. — Сначала покашливала, думали — простыла. А потом кровью пошла... — Он сжал кулаки. — Пришлось везти ее к лучшим докторам, в санаторий в горах Сьерра-Невада. Потратил все, что успел накопить, и даже больше…

— Больше?

— Я влез в долги, — с печальной усмешкой признался он. — Крупные долги. Ростовщик Эспиноза — не самый терпеливый человек в Севилье. Деньги дает, но требует вдвое больше назад. А если вовремя не отдашь... что ж, у него есть люди, которые умеют убеждать.

— Но вы же знаменитый матадор... — удивилась Вероника. — Разве ваши выступления не приносят достаточно денег?

Диего горько усмехнулся и покачал головой.

— Репутация матадора и его реальный доход — совершенно разные вещи, сеньорита. На свой гонорар я должен содержать всю квадрилью — пикадоров, бандерильеро, помощника... А еще отдай долю импресарио, заплати за постой… Каждый костюм стоит целое состояние — шелк, золотое шитье… А ведь их нужно несколько. Бык-то не станет аккуратничать с вышивкой, да и публике разнообразие подавай. А еще я должен помогать матери, платить за лечение Кармен...

Он замолчал, глядя на свои руки, и Вероника тоже бросила на них невольный взгляд. Сильные, смуглые, с выступающими венами, так не похожие на холеные руки аристократов…

— И это еще не все, — добавил Диего. — Даже вне арены я не могу позволить себе выглядеть обычным человеком. От меня ждут, что я буду одеваться с иголочки, останавливаться в роскошных гостиницах, появляться на приемах у знати. Люди платят деньги не только за бой с быком — они покупают легенду. А легенда должна жить красиво.

Он посмотрел на нее.

— Если завтра меня увидят в потрепанной одежде или на хромой кляче, послезавтра газеты напишут, что Диего Торрес на мели. И мне перестанут предлагать контракты.

Вероника молчала, впервые понимая, какую цену приходится платить за славу. Она видела только блестящую сторону — сверкающий костюм, восторженные крики толпы. А за кулисами скрывалась невидимая тюрьма, где каждый жест, каждая трата должны соответствовать ожиданиям других.

— А еще матадор обязан быть щедрым, — добавил Диего. — Если я не угощу поклонников после корриды, не оставлю королевские чаевые, меня сочтут неудачником или скупцом. Репутация в моем мире — все. Чтобы выглядеть богатым, я трачу все, что зарабатываю. А иногда — и больше того.

Он произнес эти слова без самолюбования или жалости к себе — просто констатируя факты.

— А еще как на грех, прошлой весной в Ронде я получил травму. Пришлось пропустить почти весь сезон. Три месяца без заработка, без выступлений, а долги росли, как грибы после дождя.

Вероника невольно придвинулась ближе.

— Вы получили травму? Что случилось? Расскажите.

— Бык по кличке Фуриосо. Миурской породы, очень опасный. Я хотел щегольнуть перед публикой, выполнить сложный прием... — он покачал головой. — Все из-за проклятой гордыни. Просчитался всего на полшага, но этого хватило...

Вероника затаила дыхание, чувствуя, как под одежду пробирается ночная прохлада.

— Рог вошел сюда, — Диего коснулся бедра. — Зацепил артерию, порвал сухожилие. Кровищи было... Но быка-то я все равно уложил! Правда, сразу после этого потерял сознание прямо на песке.

Его голос стал тише:

— Потом была лихорадка. Врачи головами качали — выживу ли, а если выживу, то смогу ли ходить без палки. Не то что снова на арене выступать… Как видите, выжил.

— Господи... — выдохнула Вероника. — И вы все-таки вернулись на арену? После такого?

Диего поднял на нее взгляд, и в полумраке его глаза казались бездонными, как ночное андалузское небо.

— А куда деваться? — со спокойной обреченностью ответил он. — Все тореро танцуют со смертью. Каждый выход может стать последним, и мы это принимаем, шагая навстречу быку.

Его голос обрел силу, в нем зазвучала гордость:

— Для меня коррида никогда не была поиском острых ощущений или способом покрасоваться перед дамами. Нет, сеньорита. Для меня арена — это призвание. Мой крест и благословение одновременно.

Он оттолкнулся от ствола дерева и выпрямился во весь рост, расправляя плечи. Вероника невольно залюбовалась его статной фигурой.

— Но как же вы стали матадором? — спросила она.

— Я мечтал о корриде с самого детства. Когда отец был жив, он иногда брал меня на представления в Севилье. Я таращился на матадоров широко раскрытыми глазами и знал — вот кем я хочу стать.

Его лицо озарилось воспоминаниями.

— Отец посмеивался, но добродушно. «Сперва научись управляться с телятами, а потом мечтай о быках», — говорил он. Да вот только когда его не стало, мне пришлось и с телятами управляться, и стать кормильцем семьи.

Диего на мгновение замолчал, и по его лицу пробежала тень.

— Я пошел работать в местную ганадерию — чистил стойла, таскал воду, ухаживал за скотом… Платили гроши, едва хватало, чтобы мать и сестра не голодали. Но зато когда начиналось тентадеро, я забывал про навоз и нищету.

— Тентадеро?

— Испытание телят и молодых коров. Видите ли, храбрость быку передается от матери. Поэтому нужно проверять каждую корову — годится ли она на то, чтобы рожать будущих героев арены. Мы выпускали корову в загон и работали с ней с капоте и мулетой, как на настоящей корриде. Порой это было даже сложнее, чем на арене с быком.

— Почему?

— Бык на арене видит человека с плащом впервые в жизни — это священное правило корриды. Поэтому он бросается на плащ, а не на человека. А корова в ганадерии — совсем другое дело. Понимаете, с ними не только испытания проводят, но и новичков тренируют.

Диего усмехнулся.

— После нескольких тренировок корова уже знает все наши хитрости. Раз попробовала, другой — и понимает, что плащ — обман. Начинает бросаться не на плащ, а на человека.

Он покачал головой.

— И вот я возомнил, что если с хитрыми коровами справляюсь, то быка на арене возьму на раз-два! Каждый день мечтал, как выхожу на Маэстрансу, толпа ревет, золотая чакетилья на плечах...

Его лицо просветлело, стало почти мальчишеским.

— В пятнадцать лет я решил, что готов. В Севилье как раз выступал знаменитый матадор «Эль Капа», и я... Тайком пробрался на Маэстрансу. Спрятался за барьером до начала корриды, а когда выпустили первого быка...

— Вы что, выбежали на арену? — ахнула Вероника.

— С красной тряпкой в руках, — усмехнулся он. — Всю Севилью собирался поразить своим мастерством. Даже успел показать пару пассов — совсем не плохих, между прочим. Ну а потом бык поднял меня на рога.