Терция любви, терция смерти

— Я... я почти не знаю его, папа, — голос дрогнул. — Он, наверное, хороший человек...

— «Хороший человек»?! — мать едва не задохнулась от негодования. — Святые угодники! Да он один из самых завидных женихов во всей Андалусии! Неужели ты не понимаешь, какой это шанс? Не дай Бог ты все погубишь своими дурацкими капризами...

Алехандро тактично кашлянул, прерывая тираду.

— Думаю, нам всем не повредит немного остыть после столь... насыщенного дня, — миролюбиво произнес он. — Донья Консуэла, позвольте предложить вам чашку вашего любимого чая с апельсиновым цветом. Полагаю, небольшая пауза пойдет всем на пользу.

Эти слова, произнесенные с мягкой настойчивостью, подействовали на мать как успокоительное. Она бросила на Веронику взгляд, в котором читалось: «Мы еще поговорим!», однако позволила Алехандро галантно себя увести. Отец поплелся следом, но сперва ободряюще подмигнул Веронике — мол, не сдавайся, дочка, держись!

Когда они скрылись в глубине дома, Элена молча взяла Веронику под руку и повела в сад, где вечернее солнце окрасило все в золотистые тона.

— Не принимай близко к сердцу, — сказала она, когда они устроились на скамейке среди цветов. — Мама просто хочет чтобы у тебя все сложилось хорошо.

— Хорошо? — из груди Вероники вырвался горький смешок. — Или выгодно? Этот дон Хоакин на меня даже толком не смотрел! Зато когда за фортепиано уселась ты, у него прямо слюнки потекли!

Элена устало покачала головой.

— Веро, милая, все мужчины смотрят на меня так. Это ничего не значит, поверь. Дон Хоакин пришел свататься именно к тебе, и, несмотря на все его недостатки, он вполне мог бы стать неплохим мужем. Воспитанный, образованный, при деньгах…

— И до смерти нудный! Трещит без умолку про всякую ерунду. И все с таким видом, будто я должна падать в обморок от восторга!

Сестра неожиданно рассмеялась.

— Да уж, собеседник он никудышный, — согласилась она. — Но знаешь что, Веро? Для удачного брака это далеко не главное. Важнее, чтобы муж был порядочным, надежным, мог семью содержать...

— А любовь? — почти шепотом вырвалось у Вероники. — Разве она не важна?

Элена долго смотрела куда-то поверх цветущих деревьев, словно искала ответ в полыхающем небе.

— Любовь... — произнесла она наконец. — Иногда приходит, иногда нет. А брак — это на всю жизнь, Веро. Особенно в нашем кругу. Важнее, чтобы семьи подходили друг другу, чтобы было не стыдно перед людьми... Ты же понимаешь, как устроен мир?

Она замолчала. В тишине слышался только шелест листьев да щебетание птиц. Наконец Элена заговорила вновь:

— Если ты все-таки решишь дать дону Хоакину шанс, могу подсказать, какие темы его интересуют. Он обожает рассказывать про свои поездки, особенно про Италию. Стоит только спросить про Флоренцию — и его не остановить! А еще он заядлый охотник. Упомяни наши угодья в Монтельяно, и он будет в восторге.

Советы посыпались как горох: какие книги хвалить («Только упаси Боже от Вольтера — он считает его еретиком!»), какую музыку обсуждать («Моцарт — святое дело, а фламенко терпеть не может»), как себя вести, чтобы показать скромность и хорошее воспитание...

Вероника кивала, изображая прилежную ученицу, но в душе разгорался протест. Притворяться, подстраиваться, играть роль идеальной невесты для человека, к которому она равнодушна? Каждый совет Элены лишь утверждал ее в мысли: жизнь с Хоакином превратилась бы в бесконечный спектакль.

— Элена, — неожиданно прервала она сестру, — ты любишь Алехандро?

Та замерла на полуслове.

— Конечно люблю, — после паузы ответила она. — Он замечательный человек. Хороший муж, прекрасный отец…

— Да нет же! Я не это имею в виду. А вот так — чтобы сердце из груди выскакивало, когда видишь его? Чтобы от одного его взгляда ноги ватными становились? Чтобы только подумаешь о нем — и вся горишь?

Лицо Элены словно дрогнуло, и на мгновение сквозь безупречную маску проглянуло что-то болезненно живое — удивление, растерянность и нечто похожее на глубоко запрятанную тоску.

— Веро, ты говоришь про влюбленность, а не про любовь, — отводя взгляд, сказала она. — Такие чувства быстро проходят. Остаются уважение, привязанность, общие дела... Вот что действительно важно в браке.

Вероника не сводила глаз с сестры, пытаясь понять — верит ли Элена сама в то, что говорит, или просто убеждает не только ее, но и себя? Но тут издалека донесся окрик матери:

— Элена! Не могла бы ты подойти?

— Мама зовет, — сестра встала, оправляя платье. — Пора возвращаться. Обещай мне, что все-таки подумаешь над моими словами. Дон Хоакин не так уж и плох, а тебе нужно думать о будущем.

Вероника молча кивнула, но в ее сердце не осталось сомнений. Она знала, что любит Диего — не той размеренной, благоразумной любовью, какой достойным женщинам полагается любить своих мужей, а жгучей, безрассудной страстью, про которую поют цыганки и пишут запретные романы. И никто — ни мать с ее упреками, ни сестра с мудрыми советами — не смог бы это изменить.

— Я еще немного посижу, — сказала она. — Хочется подышать свежим воздухом.

— Только не засиживайся. А то мама окончательно выйдет из себя.

Когда шаги сестры растворились в вечерней тишине, Вероника поднялась со скамейки и стала бесцельно бродить по тропинкам, уходя все дальше от дома с его удушливыми правилами. Солнце садилось, раскрашивая небо в розовые и медовые тона. В воздухе пахло жасмином и свежескошенной травой. Здесь, среди пышной зелени, можно было хоть на время забыть о сегодняшнем фиаско с доном Хоакином и мамином гневе.

За очередным поворотом она вдруг увидела Педро. Старый садовник осторожно обрезал розовые кусты. Услышав шаги, он поднял голову и учтиво кивнул.

— А, сеньорита Вероника! Вечер-то какой славный выдался! Самое время для прогулок.

— Добрый вечер, Педро, — улыбнулась она, с наслаждением вдыхая сладкий аромат цветов. — Ваши розы просто чудо! А вот эти бутончики скоро раскроются?

— Дня через два-три, — Педро взглянул на свои цветы с такой нежностью, словно речь шла о любимых внуках. — Они чувствуют, что скоро Апрельская ярмарка. Хотят показаться во всей красе. — Он хитро подмигнул. — Особенно вот эти, бургундские — те еще капризули, но зато какие красавицы!

Вероника улыбнулась, тронутая милой простотой, с которой старик относился к своим растениям.

— Давно здесь работаете?

— Да уж лет тридцать будет, — Педро гордо выпрямился. — Помню, как сюда пришел — тут один бурьян был по пояс. А теперь гляньте! Каждое деревце, каждый кустик — все моими руками посажено.

— Вы настоящий художник, — сказала Вероника, оглядывая красоту вокруг.

Садовник осторожно срезал засохший побег и положил его в корзину.

— Знаете что, сеньорита? — задумчиво произнес он. — Растения — они прямо как люди. Иной раз нужно дать им волю, пусть растут, как просит душа. А случается — чуток направить, подпорку поставить. Но вот чего никогда нельзя — так это принуждать их быть не тем, что они есть. Ну как лилию заставишь розой стать? Никак! Да и зачем? Она хороша и сама по себе.

Вероника внимательно всмотрелась в морщинистое лицо старика. А не говорит ли он о чем-то большем, чем просто цветы? Но Педро спокойно продолжал возиться с кустами, тихонько посвистывая себе под нос.

— Вы действительно любите свою работу, правда? — спросила она.

— Больше всего на свете, сеньорита! — тут же откликнулся он. — Предлагали мне местечко и получше — сам маркиз де Вальдес звал к себе в усадьбу! Деньги хорошие сулил. Да только разве заменишь счастье на монеты? Здесь я — как рыба в воде, понимаете? — Старик хитро подмигнул. — Женушка моя все ворчит: «Педро, совсем ты рехнулся, цветочки свои любишь больше, чем людей!» Как знать, может, она и права.

Вероника неожиданно для себя рассмеялась, и на душе впервые за весь этот тягостный день стало светлей.

— По-моему, это замечательно — найти дело по сердцу, — сказала она.

— Вот именно! — оживился Педро. — Это и есть настоящее богатство, сеньорита. Поверьте старику — счастливее всех тот, кто утром встает с улыбкой, предвкушая новый день, а не страшась его. — Он окинул взглядом свой цветущий сад.— Что все сокровища мира по сравнению с таким счастьем?

С этими словами он отошел к соседним кустам, оставив Веронику наедине с ее мыслями. Удивительно — этот простой человек, который, наверное, и книг-то не читал, говорил мудрее всех светских умников, вместе взятых.

Вероника медленно пошла вдоль розария, рассеянно поглаживая пальцами тугие бутончики. Перед ней будто расходились две дороги.

Одна — путь долга и приличий, где ей суждено выйти за кого-то вроде дона Хоакина и жить правильной, благополучной, но пустой жизнью, которую одобряет общество.

А другая — дорога настоящих чувств, яркая и опасная, где ждет Диего с его жгучими глазами и страстью, которая сводит с ума.

И точно так же, как лилия не может притвориться розой, сколько ее ни уговаривай, Вероника не в силах изменить то, чем бьется ее сердце.

Ее размышления прервал заливистый детский смех. Обернувшись, Вероника увидела Карлоса. Племянник бежал по тропинке, забавно подпрыгивая на своих коротеньких ножках. За ним едва поспевала Долорес.

Завидев Веронику, Карлос завизжал от восторга.

— Тетя Ве́ло! Тетя Ве́ло! — буква «р» все еще оставалась для него непреодолимым препятствием.

Вероника опустилась на корточки и раскрыла объятия. Карлос влетел в них, как пушечное ядро, обдав ее облаком детских запахов — молока, печенья с корицей и той особенной сладости, которая бывает только у малышей.

— Здравствуй, мой маленький непоседа, — засмеялась Вероника, подхватывая его на руки и кружа. Карлос взвизгнул от счастья. — Что это ты тут носишься? Солнышко уже почти легло спать!

— Мы гуляем! — важно заявил Карлос. — Я видель птицьку!

— Прошу прощения, сеньорита Вероника, — проговорила запыхавшаяся Долорес. — Этот сорванец ни в какую не хотел ложиться спать. Донья Элена сказала — пусть побегает, авось устанет. — Она покосилась на мальчика. — Но теперь-то уж точно пора домой.

— Не хоцю! Не хоцю! — Карлос вцепился в шею Вероники как маленькая обезьянка. — Хоцю иглать с тетей Вело!

Сердце растаяло от этих непосредственных слов. Как же хорошо с детьми — они говорят то, что чувствуют, и чувствуют то, что говорят!

— Думаю, у нас есть время для одной маленькой игры, — сказала Вероника. — Если вы не против, Долорес.

Нянька поджала губы, но кивнула.

— Только недолго, сеньорита. Ребенку пора спать.

— Бабоцька! Бабоцька! — вдруг завопил Карлос так, что у Вероники зазвенело в ушах. Он крутился в ее руках, тыча пальчиком в сторону куста. — Пусти! Пусти! Я сам! Я ее поймаю!

И правда — над жасмином порхал голубой мотылек. Карлос так отчаянно рвался из рук, что Вероника, опасаясь его уронить, бережно поставила племянника на землю. Он тут же ринулся в погоню. Звонкий детский смех эхом разнесся по притихшему саду.

— Осторожно, маленький разбойник, не упади! — крикнула Вероника, когда мальчик споткнулся.

— Стой! Стой! — пыхтел Карлос, гоняясь за бабочкой вокруг куста.

Но мотылек оказался хитрее — взмыл вверх и растворился в вечерних сумерках.

— Улетела, — разочарованно протянул малыш. Его нижняя губа задрожала, предвещая море слез.

— Зато как красиво она летала, правда? — нашлась Вероника, присев рядом и обнимая расстроенного племянника. — А знаешь что? Бабочки должны летать на свободе, иначе они становятся грустными. Они как... как песенки! Песенку ведь в кулачок не спрячешь, верно?

Карлос задумчиво засопел.

— Я не хоцю, сьтобы бабоцька была глусная, — наконец решил он. — Пусть летает!

И тут же отвлекся на что-то новое:

— Свелчок! Свелчок! Смотли! — Его пальчик указывал на дорожку, где сидело насекомое. — Он плигает!

И снова началась веселая погоня, на этот раз за юрким сверчком. Мальчик самозабвенно носился за ним, то заливаясь смехом, то сопя от усердия, когда казалось, что цель почти достигнута.

Вероника умилялась, глядя на неугомонного племянника и его искреннее, ничем не омраченное счастье. В детском смехе Карлоса звучала та самая настоящая радость жизни, которую взрослые куда-то теряют, обременяя себя всякими «надо», «должно» и «как положено».

У ребенка все просто — есть вещи, которые приносят радость, и вещи, которые ее не приносят. И если что-то не приносит радости, зачем тратить на это время?

Вероника вдруг поняла — вот где настоящая мудрость! Этот трехлетний карапуз мог бы научить ее главному: слушать свое сердце, не бояться быть счастливой, и плевать на то, что скажут люди.

— Все, Карлитос, пора домой, — строго заявила Долорес, которая все это время стояла в сторонке с каменным лицом. — Уже совсем темно, ваша матушка будет волноваться.

— Есе немнозко! — заканючил Карлос, но было видно, что силенки у него на исходе

— Твоя нянька права, мой маленький храбрец, — ласково сказала Вероника. — Уже действительно поздно, надо отдохнуть. А завтра снова будешь за букашками гоняться. — Она хитро подмигнула. — Пойдем к дому, и я расскажу тебе историю о рыцаре, который ездил верхом на огромном зеленом кузнечике. Хочешь?

— Хоцю! — просиял Карлос, и тут же обнял ее ноги. — Я люблю тебя, тетя Вело! Ты самая луцьсая!

Эти слова, сказанные от всего детского сердечка, тронули душу. Вероника нагнулась и чмокнула мальчика в макушку.

— А я тебя еще больше люблю, мой храбрый идальго, — прошептала она.

Они зашагали к дому. Карлос семенил рядом, вцепившись влажной ладошкой в руку Вероники. Он без умолку тараторил о сегодняшних приключениях — про бабочек, про сверчков, про всякие важные штуки из своего маленького, но полного чудес мирка. Его щебетание лечило душу лучше любых лекарств.

Когда они добрались до террасы, залитой мягким светом фонарей, Вероника почувствовала, как спала тяжесть с души. И пусть впереди ее ждал не самый приятный вечер — мамины гневные нотации и новые попытки образумить строптивую дочь, но в груди разливалась спокойная уверенность: она выдержит все, что уготовила ей судьба.

19. Сделка с дьяволом

Диего выходил из гостиницы, направляясь на тренировку, когда в тени акации заметил массивную фигуру. Здоровяк с лицом, которое будто высекли топором, прислонился к стене у входа. Шрам, пересекающий физиономию от виска до подбородка, придавал и без того грубым чертам зловещий вид.

Маноло по прозвищу «Костолом» — личный взыскатель долгов Эспинозы. Тот самый, который в прошлом году переломал ноги знакомому бандерильеро.

— Доброе утро, сеньор Торрес! — громила оттолкнулся от стены и неторопливо подошел к Диего. — Прекрасный день для прогулки, не так ли?

Внутренности сжались в комок. На арене Диего храбро встречал разъяренных быков, но против Маноло у него не было ни капоте, ни шпаги.

— Сеньор Маноло, — с натянутой учтивостью кивнул он. — Какими судьбами?

— Дела, сеньор Торрес, дела, — ухмыльнулся головорез, демонстративно поправляя дубинку под плащом. — Сеньор Эспиноза передает привет. Очень скучает и с нетерпением ждет новой встречи.

Память услужливо подкинула картинку: бандерильеро, приковылявший в «Эль Ринконсильо» полгода спустя. Изможденное лицо, искривленные, плохо сросшиеся ноги. Он сидел в углу, надираясь дешевым пойлом за счет сорящих деньгами матадоров.

«Теперь я калека, — сказал тогда он, уставившись мутными глазами в стакан. — Дети стыдятся отца, жена вынуждена стирать белье для богачей... А все потому, что я задолжал этому дьяволу…»

— Передайте сеньору Эспинозе мои поклоны, — Диего заставил себя говорить спокойно. — Скажите, что я помню о наших договоренностях.

— Вот и славно! — Маноло широко улыбнулся, обнажая гнилые зубы. — А то знаете, как это бывает — время идет, память слабеет, ноги начинают плохо слушаться... Без здоровых ног на арене делать нечего, верно?

— Я понял, — процедил Диего.

— Прекрасно! — громила фамильярно похлопал его по плечу. — Тогда хорошего дня, сеньор Торрес. Берегите себя.

Он развернулся и неспешно зашагал прочь, насвистывая веселый мотив. Диего проводил его взглядом, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

«Без ног моя карьера закончится навсегда, — мрачно подумал он. — Я превращусь в калеку, неспособного заработать даже на хлеб, не то что на лечение Кармен».

Перспектива оказаться на паперти с протянутой рукой вызывала тошноту. Деньги Мерседес позволили бы погасить долг Эспинозе. Цена? Всего лишь совесть, которая и так уже залита кровью быков.

***

Песок Маэстрансы золотился в утреннем свете. Пустые трибуны молчали, и только голуби на верхних ярусах нарушали воркованием тишину. Диего пересек арену, направляясь к квадрилье.

— А вот и наш маэстро, бледный как монахиня в борделе, — хохотнул Рамон, виртуозно крутя между пальцами бандерилью. — Тяжелая ночка? Аристократки не давали спать?

— Доброе утро, — отозвался Диего, скидывая куртку и шляпу на барьер. — Начнем с пробежки.

Он первым сорвался с места, задавая темп остальным. Песок мягко пружинил под ступнями, заставляя прикладывать больше усилий, чем при беге по твердой поверхности. На арене нужно держать равновесие даже когда земля уходит из-под ног.

— Теперь спиной вперед! — пробежав два круга, скомандовал Диего.

— Мы что, клоуны на ярмарке? — пропыхтел Рамон.

— Выбирай: пять минут позора на тренировке или вечность в могиле.

Бег задом наперед — особое искусство для тореро. Когда бык бросается на тебя, нужно мгновенно отступить, не поворачиваясь спиной и не спуская с животного глаз. Споткнешься, упадешь — тебе конец.

Солнце безжалостно припекало. Рубаха прилипла к телу, пропитавшись потом. Закончив круг, Диего сдернул ее с себя и повесил на барьер, затем вылил на голову кружку воды.

— Каррета ждет, как старая дева жениха, — Мануэль кивнул на деревянную тележку, к передней части которой были приделаны настоящие бычьи рога.

Диего взял капоте — тяжелую розовую накидку для первых терций. Здесь, на арене, он чувствовал себя в своей стихии. Только он, песок и незримый бык — последний честный противник в мире лжи.

— Пепе, начинай! Пора разбудить нашего деревянного Минотавра! — скомандовал он.

Юноша схватился за оглобли и покатил каррету, имитируя атаку быка. Диего развернул капоте в классической веронике, позволяя рогам пройти рядом с собой.

— Плохо! — крикнул он. — Слишком медленно! Это какая-то сонная улитка, а не бык!

Пепе покраснел и повел тележку на новый круг с такой яростью, словно она оскорбила его мать. Диего приготовился, но в последний момент в сознание вторгся образ Вероники — невинная улыбка, доверчивые глаза... Рог зацепил капоте с такой силой, что Диего едва не полетел на песок.

— Дьявол! — выругался он.

— Все в порядке, маэстро? — обеспокоился Пепе.

— Продолжай!

Следующие проходы получились лучше, но Диего чувствовал в собственных движениях фальшь. Тело было на арене, а разум блуждал между Мерседес, Эспинозой и сестрами Дуарте. Список демонов, терзающих его сознание, становился все длинней.

Внезапно он ощутил на себе чей-то взгляд. Обернувшись к трибунам, увидел одинокую фигуру в первом ряду. Только Антонио де Монтеверде-и-Солис мог появиться на Маэстрансе в лазурном костюме и жилете цвета бургундского вина. Заметив, что его обнаружили, аристократ фамильярно помахал рукой.

«Только этого мне сейчас не хватало», — мысленно простонал Диего.

— Продолжаем! — крикнул он, отворачиваясь от непрошенного зрителя. — Теперь с мулетой!

Он взял красную ткань на палке, используемую в финальной терции боя. Пепе снова начал водить каррету, в этот раз имитируя уже утомленного быка — медлительного, но все еще смертельно опасного.

— Где ты витаешь? — крикнул Хавьер, когда тележка прошла так близко, что оглобля чиркнула Диего по животу. — Будь это настоящий бык, он бы тебя уже забодал!

Диего глубоко вздохнул и следующий проход выполнил более осторожно. Но сосредоточиться не получалось. Слишком остро он ощущал присутствие Антонио на трибунах, его навязчивый, липкий взгляд.

Где-то через час Диего объявил перерыв. Пот струился по груди, мышцы ныли от усталости. Он направился к бочке с водой, напился, зачерпнул кружку и с наслаждением вылил себе на плечи.

Подойдя к барьеру, где оставил рубашку, Диего обнаружил, что дон Антонио его опередил. Аристократ поднес рубаху к лицу и, закрыв глаза, с нарочитым удовольствием сделал глубокий вдох.

Со стороны квадрильи раздались смешки.

«Забодай меня бык!» — пронеслось у Диего в голове.

— М-м-м, аромат настоящего мужчины! — томно протянул Антонио, открывая глаза. — Вижу, усердно готовишься к ярмарке...

— Дон Антонио, — Диего поприветствовал его коротким кивком. — Да, каждый день на счету.

Взгляд аристократа плотоядно скользнул по его торсу.

— Твоя техника восхитительна, — он подошел так близко, что Диего ощутил запах одеколона, сигар, и чего-то сладковато-удушливого, как увядающие цветы. — Эта грация, эта плавность движений... Ты флиртуешь с самой смертью. Так опасно и... возбуждающе.

— Благодарю, но сегодня я не в лучшей форме, — сухо ответил Диего, делая шаг назад и протягивая руку за рубашкой.

Антонио нехотя отдал ее, но тут же непринужденно положил ладонь ему на плечо.

— Даже в худшие дни ты превосходишь остальных тореро Севильи, — его голос снизился до интимного шепота. — Эти мускулы... такая мощь под бронзовой кожей... Даже Микеланджело не высек бы из мрамора более совершенного тела.

«Господи, дай мне сил», — мысленно взмолился Диего.

— Если позволите, дон Антонио, — он вежливо выскользнул из-под руки аристократа, — мне нужно готовиться к корриде.

Тот хищно улыбнулся.

— Конечно, не стану мешать. Но я буду наблюдать за твоим выступлением... с большим интересом. — Он снова окинул Диего оценивающим взглядом. — Кстати, моя сестра ждет твоего ответа. Не заставляй прекрасную даму томиться ожиданием.

С этими словами он развернулся и вальяжно направился к выходу, оставив Диего с горьким привкусом во рту.

Когда Антонио скрылся за воротами, члены квадрильи переглянулись и прыснули от смеха.

— Смотрю, у тебя появился особый поклонник, — цыганские глаза Рамона блеснули озорством. — Может, он подарит тебе «костюм огней», расшитый бриллиантами? Или золотую карету с вензелем «А+Д»?

— Заткнись! — Диего швырнул в него скомканной рубахой.

— Да ладно тебе! — не унимался Рамон, ткнув локтем стоящего рядом Мануэля. — Ты еще дай ему понюхать твои штаны, и тогда он завалит тебя дорогими подарками!

Квадрилья разразилась хохотом, но тут вмешался Хавьер:

— Хватит болтать, шуты гороховые! — рявкнул он. — Если хотите посплетничать, как базарные кумушки, ступайте на рынок!

Он подошел к Диего.

— Что происходит, маэстро? Ты сегодня сам не свой.

— Да так... много всего навалилось, — Диего не стал вдаваться в подробности.

— Ты допускаешь ошибки, — прямо сказал Хавьер. — Если так будет на корриде, бык тебя прикончит.

Диего кивнул, зная, что приятель прав. Рассеянный матадор — покойник.

— Все будет в порядке. До ярмарки еще есть время.

Хавьер не выглядел убежденным, но дальше лезть в душу не стал.

— Тогда продолжим мучить каррету? — предложил он. — Может, движение прочистит твои мозги.

Диего кивнул, благодарный за понимание без лишних слов. Он снова взял капоте, чувствуя знакомую тяжесть в руках. Здесь, на арене, все было просто: человек и бык, жизнь и смерть. Никаких долгов, никакого предательства, никаких грязных интриг.

Но, продолжая тренировку, он знал — от решений, которые ему предстоит принять, не спрячешься даже за барьером Маэстрансы.

***

Среди книг в дорогих переплетах и бюстов древних философов Диего чувствовал себя дикарем, вторгшимся в музей. Мерседес не заставила себя ждать — вошла легкой, хищной походкой. В зеленых глазах плясал холодный триумф.

— Диего, — кивнула она. — Какой потерянный вид. Все еще ищешь способ избежать нашей сделки?

— У меня мало времени, донья Мерседес. К делу.

— Как грубо... Ну что ж, не буду ходить вокруг да около. — Она опустилась в кресло и царственным жестом предложила ему сесть. Когда он остался стоять, лишь равнодушно пожала плечами. — Ты принял решение?

Диего помедлил, борясь с желанием развернуться и убежать. Но образ громилы у гостиницы отрезвлял лучше ушата холодной воды.

— Сначала расскажите все. Что вы задумали с ребенком?