Там звёзды не светят

Мароен Мур

Там звёзды не светят

Глава 1. Айрис.

Весна всегда пахла для меня свежей травой и солнцем. Тёплые лучи улыбались мне, стоило только проснуться и вдохнуть свежий воздух. В это время года город снова оживал. Гудки машин, крики людей за окном, начиная с раннего утра. Больше всего, независимо от времени года, я любила начинать свой день с чашки капучино, стоя на балконе и наблюдая за обстановкой вокруг. Мне хотелось замедлиться и растянуть этот момент на сколько это было возможно.

Моя мать, как обычно ворвалась в мою комнату. Она всегда просыпалась от звуков кофемашины, и как бы тихо я не пыталась начинать утро, её появление никогда не заставляло ждать себя.

Сейчас прозвучит её любимая фраза — подумала я про себя.

— Сколько можно шуметь по утрам, ты что, корова? — прошипела она.

Ну вот, говорю же. И так начинается каждое утро, без исключений. Вот только обзывательства мать всегда придумывает разные.

— Извини, мам. — не смея перечить в очередной раз мямлю я.

Она одаривает меня холодным взглядом, демонстративно резко отворачивается и с силой захлопывает дверь. Мне кажется, она делает это всегда, чтобы каждый её день начинался с извинений. Других объяснений я этому не нахожу уже несколько лет.

Мать не работает, ни дня в своей жизни не работала. Мы живем на наследство отца, которое он оставил ей для моего обеспечения. Я не помню своих родителей вместе. Да и отца толком не помню. Разошлись они ещё когда мне не было и пяти лет, а умер отец в мои шестнадцать, и вот уже два года мать прожигает его деньги в огромную пустоту. Поначалу она делала это будто со злостью, а может это была жадность. Она купила членство в гольф клубе, нашла там богатых подруг и начала ходить с ними по элитным барам. Сильно напивалась и мне постоянно прилетало. Сначала это были очередные порции наставлений и ругани, но агрессия росла, и очень быстро крики сменились рукоприкладством. Я быстро осознала, что кроме меня самой меня никто не защитит, и всё больше стала затворничать в своей комнате. Это переросло в жуткий страх попадаться ей на глаза в любой момент, независимо выпила она или нет. Мама кричала, билась в истериках, и я понимала, что она не здорова. Она ненавидела меня больше всего на свете, потому что я часто слышала, как сидя под моей закрытой дверью, она произносила ужасные фразы, которые ни один ребенок не должен слышать от своего родителя никогда.

Вначале я подсознательно создавала образ отца-героя в этих ситуациях и злилась на то, что он ушёл и теперь не сможет мне помочь. Хотя я всегда понимала, что мой отец никогда не был моим защитником. Он знал, что мать не любит меня, знал, что мне плохо с ней, но он никогда не приезжал чтобы провести со мной время, никогда не приглашал погостить у него хотя бы пару дней, никогда не звонил. Мои звонки он принимал только на день рождения и на день отца. Эту дату он запомнил, считая себя папой. Я бесконечно много злилась на него, а когда он умер осталась только та самая чистая любовь. Я тайно надеялась, что хотя бы сейчас, уже на небесах, он обратит своё внимание на меня и возьмет должность моего ангела-хранителя.

В последние 3 месяца всё поменялось. Не глобально, но стало лучше для неё. Мама перестала таскаться по барам и начала проводить всё своё свободное время с Алексом. С этим мужчиной она познакомилась в гольф клубе. Алекс владелец сети ресторанов в нашем городе, интеллигентный, умный и очень добрый мужчина. Мама просто потеряла голову от него, и это хорошо отразилось на ней, потому что она больше не встречалась со своими подружками-собутыльницами. Теперь они вместе ходили на концерты, ездили на ранчо Алекса, мама часто не ночевала дома, и я оставалась в блаженном одиночестве. Я была бесконечно рада за неё, вот только проблем, связанных с ней у меня, меньше не стало. Я бы сказала так: их количество выросло до масштабов семейной катастрофы.

Мама стала ревновать меня к Алексу. Свою единственную дочь к взрослому мужчине, который ей в отцы годится. Сцены она устраивала наедине, Алекс не знал о нашей личной проблеме. Ни он, ни тем более я, никогда не давали повода усомниться в верности Алекса матери, но это было и не нужно. Она и без нас всё придумала в своей голове. Всё было хорошо лишь первые пару недель, затем она вбила себе в голову мысль о том, что именно я непременно уведу её мужчину. Никакие разговоры не помогли, она запрещала мне смотреть ему в глаза, запрещала говорить больше, чем ответное приветствие и ответ на вопрос Как дела?. Затем я должна была удаляться в свою комнату и сидеть там до того, как они не покинут квартиру.

Когда мама возвращалась домой, она рассказывала, где у них был в секс в этот раз и смотрела на меня с победным взглядом. Мне было противно и от этих рассказов, и от того, что это говорит мне она, самый родной мой человек в этом мире. Она заставляла меня выслушивать, а затем снова поливала порцией оскорблений. Всё во мне для неё было не так, я была самым уродливым ребенком на свете. Но ревновать она всё равно продолжала.

Отвлекаться от домашнего ада мне помогала школа и музыка. Друзьями за все 12 лет обучения я особо не обзавелась, но во всяком случае товарищей у меня было много. Я действительно любила учиться. И, наверное, именно нападки мамы привили мне это. На школьный автобус я всегда бежала с огромным воодушевлением, предвкушая очередной учебный день. В моей школе была шикарная библиотека, и на обеденной перемене я приходила туда, чтобы присмотреть себе что-то новое на пару вечеров вперед и отдать то, что уже прочитала. Миссис Далтон, наша библиотекарь, пышная неуклюжая женщина, всегда угощала меня кофе, и каждый день давала яблоко. Мне нравилось представлять, что я её любимица. Мне было это важно, я хотела хоть с кем-то иметь тёплые отношения в этих стенах.

После уроков я заходила в кофейню, недалеко от школы. Я никогда ничего там не покупала, но мне разрешали занимать место на диванчике у окна и читать. Так я и проводила около двух часов каждый день после школы. Домой я всегда шла медленно, наслаждаясь одиночеством, слушая любимую музыку. Я понимала, что дома меня никогда не ждет ничего хорошего, поэтому не торопилась возвращаться в родные стены.

Сегодня всё изменилось. Закрыв за собой входную дверь, я вошла на кухню. Меня встретили взгляды мамы и Алекса, и увидев второй, я тут же опустила глаза в пол, будто это уже был рефлекс. Поняв, что выглядело это странно и выждав это молчание еще три секунды, я взяла себя в руки, смирилась с тем, что от матери мне уже и так несомненно попадет, и подняла глаза на неё. Её карие глаза сверкнули от света свечей, стоящих на столе, она сузила их и сморщилась, и тут я заметила, что появилась видимо в самый неудачный момент, испортив чей-то тост. Руки мамы и Алекса всё-еще были подняты вверх, они держали бокалы с шампанским, и я очень хорошо заметила в бокале матери кольцо в несколько карат. Камень был огромным, его блеск завораживал.

«Интересно, Алекс правда думал, что она не заметит кольцо? — подумала я, всё ещё стоя на месте, и продолжая портить их момент.

Мама демонстративно прочистила горло, взгляд расширился. Моё оцепенение пропало от знакомого звука, не предвещавшего ничего хорошего, я снова опустила взгляд и рванула в свою комнату.

За своей спиной я услышала, как мать ехидно произнесла:

— Даже не извинилась!

Я залетела в комнату и захлопнула дверь. Ну и ну, похоже теперь у меня появится отчим. Ведь так? Мать точно не откажется от такого предложения, разве может быть иначе? А что будет со мной? Мне окончательно запретят высовываться из комнаты? Я боюсь. Воздух в комнате вдруг становится спертым, щарфик сильно сдавливает горло, сердце начинает бешено стучать. Мне конец, теперь уже точно. Я в очередной раз взываю высшие силы, прошу помочь, слёзы катятся на подушку, я лежу согнувшись калачиком.

«Теперь тебе никто не поможет, Айрис. Больше ты не сможешь никак контролировать ситуацию. А разве когда-то могла?» — пронеслось вихрем у меня в мыслях.

Новость о свадьбе Алекса Доусона прогремела на весь Ноксвилл. Ещё бы, жених оказался очень завидным и обеспеченным. Об этом писали в местных газетах, даже давали небольшой репортаж по телевидению. Все два месяца, отведенных для подготовки к этому событию, мать бегала по салонам, выбирая самое дорогое и роскошное платье, обзванивала всех своих подруг, а также самых далеких знакомых. Казалось, она хотела заявить всему штату о своей предстоящей свадьбе. Она не упустила возможности похвастаться и перед своей ненавистной знакомой Клариссой, великодушно позвонив ей и выслав приглашение на свой праздник. Я видела, что она отчаянно нуждалась в признании, она хотела, чтобы все заметили не только знаменитого Алекса, но и её.

Надо признать, у неё получилось. Масштаб праздника был колоссальным, учитывая хотя бы то, сколько гостей пришло с её стороны. Было не меньше 150 человек, в то время как от Алекса пришло всего около тридцати.

Это был знойный июльский день, церемония была роскошной. Это подняло мне настроение, после утренней выходки матери. Единственной моей просьбой было выбрать себе наряд самой. На это я получила жесткий отказ. Мама сослалась на то, что вкус у меня дерьмовый и я непременно должна буду надеть то, что она сама выберет для меня. Утром она как обычно без стука ворвалась в мою комнату, кинула на моё спящее тело платье в чехле и сказала живо подниматься, ведь меня ждут на прическу и макияж. Платье оказалось невзрачного голубого оттенка, пышное, как на девочку из детского сада. Выглядела я на троечку. Но всё это ушло на второй план, как только я увидела маму. Она выглядела шикарно, просто завораживающе. Свадебное пышное платье в пол, украшенное тысячами драгоценных камней, отливающимися на солнце всеми цветами радуги. Красивый макияж, прическа, безупречная улыбка. Мама светилась от счастья, это заставляло меня светиться вместе с ней.

В церкви мне выделили место в первом ряду, и я, не отрывая глаз от мамы любовалась ею. Алекс тоже был сегодня особенно красив. Уложенные волосы, гладко выбритая щетина, идеально сидящий костюм. Они оба были с иголочки, но я уверена, что в тот день все смотрели только на мою маму.

Когда на праздничном банкете мне предложили произнести тост в их честь, я попыталась отказать ведущему. Я боялась сказать что-то не так, я не хотела портить маме настроение. Но он был настойчив, и я произнесла короткую реплику о том, что люблю её и всегда хотела для неё только счастья, и конечно, что я очень рада, что она нашла это своё счастье. Мама улыбнулась мне. Это правда, она тепло улыбнулась мне, её глаза светились. Потом я ещё долго думала, показалось мне это или всё же нет.

Спустя неделю после свадьбы они съехались. Маме пришлось забрать меня с собой, Алекс настоял. Она хотела оставить меня в квартире в одиночестве, но он был непреклонен, так я и оказалась в первый раз в его большом доме. В первый раз и сразу переезд.

Мама уговорила Алекса выделить мне комнату именно на третьем этаже, хотя он просил её позволить мне жить с ними на втором, ведь третий этаж был практически заброшен. Там был лишь пустой серый коридор, несколько дверей на каждой стороне и огромный бильярдный зал в конце. Моя комната была самой обычной, белые стены, большая кровать, небольшой компьютерный стол и отдельная ванная. Мне было всё равно какую комнату мне выделят. И уж тем более мне не хотелось жить у мамы под боком, ведь её ревность к Алексу из-за меня росла не по дням, а казалось, по часам. Она скандалила постоянно, запрещала мне выходить из комнаты в пижаме, по-прежнему запрещала смотреть отчиму в глаза, из-за чего он постоянно допрашивал меня, почему я боюсь его. Мне было нечего ответить, я не хотела очернять маму в его глазах, но я думаю, что он и сам всё понимал, просто делал вид, что это не так.

Время здесь текло медленно, больше всего я хотела поступить в университет и съехать от мамы, но она запрещала мне, постоянно твердила, что сейчас не время для этого. Я пыталась выбить свободу, пыталась спрашивать, когда я смогу покинуть дом и жить университетской жизнью, но вместо ответов всегда были только крики и я перестала задавать вопросы.

В тот день, в начале октября, я как обычно проснулась, сходила в душ и принялась за новую книгу. Я устроилась поудобнее в кровати, накинула на себя плед, включила ночник и погрузилась в сюжет. Прервал меня звук шагов по коридору этажа, я знала, что это мама. Успев за эти несколько секунд обдумать, что я могла натворить в этот раз, и не найдя ничего подобного в своей голове, я откинула книгу и в тот же миг дверь открылась. Мама лениво окинула меня презрительным взглядом, подошла, швырнула на кровать конверт и направилась обратно к двери.

— Собирайся, упакуй все свои вещи, в обед подъедет водитель.

— Что? Мы куда-то уезжаем?

— Не мы, а ты. — бросила она напоследок, громко хлопнув дверью.

Дверь щёлкнула, и тишина стала оглушительной. Я смотрела на конверт, лежащий на кровати, и чувствовала, как тело холодеет. Ответ был там, но мне было страшно узнать его.

Глава 2. Айрис.

Аэропорт Берлингтона встретил меня тишиной. Я не увидела никого с табличкой Айрис Эмброуз, мама предупреждала, что меня встретит водитель, который отвезет в академию.

За стеклянными дверями терминала Вермонт уже утопал в первых вечерних сумерках, окутанный густым туманом. Водитель ждал у выхода. Высокий, серьезный мужчина в деловом костюме, он молча перехватил у меня ручку чемодана и лишь коротко кивнул, указывая на припаркованный у обочины внедорожник. Когда тяжелая дверь захлопнулась, отрезав меня от шума улицы, я почувствовала ароматизатор автомобиля и меня тут же согрело приятное тепло салона. Водитель не проронил ни слова. Он плавно выжал газ, и мы двинулись в сторону Брайарвуда, оставляя огни аэропорта позади, растворяясь в чёрной стене вермонтского леса.

Я сжала в пальцах край куртки, а потом наконец решилась сделать это снова: вытащила из кармана тот самый конверт, который мама швырнула на кровать. На нём не было ни адреса, ни марки — только моё имя, выведенное строгим каллиграфическим шрифтом от руки.

Внутри находились несколько листов плотной бумаги и небольшая брошюра с тиснением. На первой странице крупными буквами значилось: Академия Астервальд. Брайарвуд, Вермонт, а ниже — официальное уведомление о зачислении.

«Уважаемая мисс Айрис Эмброуз,Настоящим уведомляем, что Вы приняты в Академию Астервальд на пятилетний курс обучения. Просим прибыть для прохождения вводного инструктажа и получения персонального пропуска.Обращаем Ваше внимание, что в течение всего срока обучения территория академии является закрытой зоной. Выход за пределы строго по разрешению. Все перемещения фиксируются системой контроля доступа.

С уважением,Совет попечителей Академии Астервальд.»

Пять лет. Я повторила про себя это число, и оно легло на плечи тяжёлым грузом, а всё потому, что я успела изучить уйму информации об этой академии. Кроме действительно сильных лекторов, ничего хорошего в этом месте не было.

Я перевернула лист и перечитала короткую справку «О нашей академии». Там говорилось, что Астервальд основали в начале XX века как элитное учебное заведение. Название Астервальд пришло из немецкого: Aster — звезда, Wald — лес. «Звёздный лес» — так переводилось название, и теперь, приближаясь к этому месту, я ощутила эту мрачную иронию, академия стояла среди густых лесов, отрезанная от внешнего мира, спрятанная от чужих глаз.

Цвета формы были прописаны отдельным пунктом: тёмнокоричневая, цвета старого дерева, с узкой бордовой полосой на воротнике и манжетах. Коричневый означал устойчивость и сдержанность, умение не привлекать к себе внимания, сливаться с фоном. Бордовый — внутреннюю силу, которую студент должен был в себе воспитывать, но не выставлять напоказ. В брошюре даже была сноска: «Форма — не элемент стиля, а символ принадлежности к системе. Любые отклонения от регламента недопустимы». Ниже была фотография-пример женской и мужской формы. Я скользнула взглядом по этим безликим силуэтам и почувствовала, что скоро стану одним из них.

На последней странице был изображён герб академии. Щит делился на две части: слева — чёрный силуэт раскидистого дуба на тёмнозелёном фоне, справа — серебряная восьмиконечная звезда на угольносером. Над щитом шла лента с девизом на латыни: «Lux in umbra» — «Свет во тьме». Под щитом переплетённые ветви, образующие замкнутый круг. Я задумалась и провела пальцем по напечатанному гербу. Свет во тьме звучит красиво, но я не чувствовала никакого света от мысли об этой академии, меня пугала неизвестность, в которую молчаливо вёз меня водитель.

Конверт опустел, а я всё сидела, держа в руках эти листы, и чувствовала, как реальность окончательно сдвигается. Казалось, всё это страшный сон, но ущипнув себя я поняла, что теперь это реальность, в которую окунула меня мама.

Время будто провалилось куда-то, я не заметила, как веки стали тяжёлыми, а виды за окном слились в одно тёмное пятно. Когда машина мягко дёрнулась, я проснулась, услышав торможение по гальке. Первое, что я увидела — листы, разбросанные по полу и сиденью. Брошюра лежала у моей ноги, во сне руки расслабились и всё разлетелось. Я потянулась за бумагами, пальцами пыталась цеплять углы, но собрать их аккуратно не получалось, руки дрожали от внезапного пробуждения и от того, что тишина за окнами стала другой. Не той городской, привычной, а густой, лесной, в которой слышно, как где-то далеко хрустнула ветка.

Водитель открыл мою дверь, не дожидаясь пока я закончу собирать бумажки, я неловко взглянула на него. Он даже не посмотрел на меня, просто молча протянул руку, чтобы помочь выйти, а потом сразу подхватил чемодан. Его движения были чёткими, отработанными и очень краткими. Я шагнула на гравий. Мелкие камни неприятно впивались сквозь тонкую подошву балеток. Воздух пах сырой землёй и мокрыми листьями, и этот запах был приятным и почему-то таким знакомым. Я подтянула куртку, пытаясь укутаться в неё посильнее, и пошла следом за водителем к входу. Только тогда я подняла глаза и нормально оглядела академию.

Астервальд не был похож на школу из рекламы, где всё светлое и просторное. Это было массивное здание из тёмносерого камня, собранное из тяжёлых, угловатых блоков. Крылья расходились в стороны, как будто обнимали двор. Высокие узкие окна выглядели угрюмо. По углам торчали башенки с зубцами, и в наступающих сумерках это выглядело ещё более зловеще, словно академия готовилась к осаде. Над главным входом нависал каменный козырёк, а прямо в стене был высечен тот самый герб. Деревья подступали к самой ограде, их голые ветви сплетались над дорожкой, казалось, лес был здесь главным злодеем, держащим всё в своих ветвях. Оглянувшись ещё раз, я заметила водителя, который был уже далеко впереди, и поспешила за ним. Мы почти дошли до площадки перед дверьми, когда они распахнулись. Навстречу нам вышла женщина.

Ухоженная, красивая, лет сорока, с аккуратной стрижкой каре и крашеными блондинистыми волосами, которые в тусклом свете фонарей отливали холодным золотом. В её осанке чувствовалась спокойная уверенность, во взгляде явное презрение. На ней был тёмно-коричневый костюм — в тон форме, но явно дороже и строже, подчёркивающий, что она тоже часть системы. Она остановилась ровно там, где свет фонарей встречался с тенью от козырька, выглядела теперь очень величественно.

— Я — Эвелин Харт, директор Академии Астервальд, — произнесла она спокойно, без дружелюбия. Голос был низким, ровным, на лице ни намёка на улыбку, но и открытой враждебности она не демонстрировала.

Я скользнула по ней взглядом, стараясь не выдать, как сильно дрожат внутри все мои нервы. Отметила каждую деталь, будто если соберу их все, смогу понять, чего от неё ждать.

«Какой цепкий взгляд, — пронеслось у меня в голове. — Она точно не из тех, кто утешает и гладит по голове.»

Её глаза, серые, почти стальные, на секунду задержались на мне, будто сканировали. В этом взгляде была чистая оценка.

— Водитель, внутрь вам нельзя, — сказала она, не отводя от меня глаз. — Свои вещи мисс Эмброуз отнесет сама.

Он коротко кивнул, будто именно этих слов и ждал. Потом чуть замедлился, повернулся ко мне и тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Берегите себя.

В этих словах прозвучало лёгкое беспокойство, совсем крошечное, но от этого ещё более заметное. Он снова кивнул Эвелин, развернулся и пошёл обратно к машине, растворяясь в сгущающейся тьме.

Эвелин дождалась, пока его шаги стихнут, и только тогда чуть склонила голову, будто позволяя себе переключиться на следующий пункт плана.

— Мисс Эмброуз, — произнесла она, — оставьте чемодан в холле. Здесь его никто не тронет. А сейчас прошу пройти со мной.

Она повернулась и пошла вперёд, шаги её были уверенными, каблуки глухо стучали по каменным плитам. Я помедлила лишь секунду, потом наклонилась, поставила чемодан у стены, чувствуя, как пальцы скользят по холодной ручке, и пошла следом.

Внутри пахло старым деревом, воском и чем-то ещё, я подумала, что может как-то так пахнет пыль. Коридор уходил вперёд, по стенам тянулись ряды портретов в тяжёлых рамах: мужчины и женщины в позах, рассчитанных на вечность — прямые спины, сжатые губы, прямые взгляды, которые словно видели меня насквозь. Бывшие попечители, — мелькнуло у меня в голове. — Те, кто придумал все эти правила и теперь смотрят, как ходим по зданию. Между портретами висели бронзовые таблички с номерами и названиями помещений, буквы на них поблёскивали тускло, как старые монеты. Пол был выложен широкими каменными плитами, посередине тянулась узкая полоса тёмно-бордового ковра — единственный цвет в этом сером месте. Я шла по нему, стараясь ступать ровно, не шаркая, не отставая, не привлекая внимания. Высокие стрельчатые окна пропускали совсем немного лунного света, стёкла казались тёмными зеркалами, в которых мелькала моя собственная тень, слишком маленькая и слишком торопливая. Вдоль коридора через равные промежутки висели камеры, небольшие, аккуратные, почти незаметные, если не присматриваться, но я как раз присматривалась. Они везде, — подумала я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Эвелин шла впереди, не оборачиваясь, не проверяя, плетусь ли я сзади. Её каблуки отбивали ровный ритм: тук-тук, тук-тук, как метроном.

Мы миновали ещё несколько боковых дверей с табличками: «Архив», «Совет», «Медицинский блок». Потом коридор чуть расширился, и впереди показалась широкая лестница с тёмными перилами, уходящая вверх, в полумрак. Но Эвелин не стала подниматься, она свернула в короткий боковой проход. Здесь было меньше портретов и больше дверей, все одинаковые, тёмно-коричневые, с латунными ручками и маленькими окошками-табличками.

«Административное крыло», — догадалась я.

Наконец она остановилась перед одной из дверей, чуть более массивной, чем остальные, с табличкой, на которой золотыми буквами было выведено: Дирекция. Э. Харт. Она взялась за ручку, чуть помедлила, словно давая мне последнюю секунду, чтобы выдохнуть, и открыла дверь.

Эвелин прошла за свой широкий стол из тёмного дерева, такой массивный, что стул казался скорее троном, чем мебелью. Села, не глядя на меня, привычно опустила взгляд в бумаги, будто я уже перестала существовать, а я стояла у порога и разглядывала кабинет, пытаясь удержать в голове хоть что-то, кроме собственного страха. Комната была большой, просторной, каждая вещь лежала строго на своём месте. Стены обшиты тёмно-коричневыми панелями, почти сливающимися с цветом стола, и только кое-где проглядывали вставки из более светлого дуба, будто тонкие швы, стягивающие пространство. На одной стене висела карта академии — чёрно-белая, с пометками, рядом стояла полка с папками, выстроенными в идеальную линию. На столе не было ничего лишнего: ни фото, ни безделушек, ни даже чашки. Только стопка документов, чернильная ручка с латунным корпусом и маленький настольный календарь, открытый на сегодняшней дате. Над креслом директрисы, прямо над её головой, висел уменьшенный вариант герба академии, который похоже здесь просто повсюду.

Я всё ещё стояла, не решаясь сделать шаг дальше порога, когда Эвелин резко подняла взгляд. Он был острым, как лезвие, и в нём мелькнуло раздражение — совсем короткое, но достаточно заметное, чтобы внутри у меня снова всё сжалось.

— Присаживайтесь, — бросила она чуть резче, чем раньше, будто устала тратить время на мою нерешительность.