Я больше не приеду

Как мне потом рассказали, капитан Зихни в это время, косился через плечо на симпатичных девушек, поступивших на борт из окрестных отелей. Он демонстрировал как умеют стартовать прямо от причала лихие турецкие парни вообще, и он, капитан Зихни, в частности.

В тестастероновом забытьи Зихни чувствует себя сексуальным богом, участником гонок на больших и деревянных, но очень быстрых болидах. И дает полный газ. Яхта встает на дыбы и быстро набирает скорость.

А на лесенке, притороченной к носу, прилеплен я. Вся масса воды, сквозь которую тащит лодку мощный дизель Volvo Penta, разбивается об меня, как о деревянную бабу, которую обычно распинали на форштевне старых парусных судов. Для красоты.

Но во мне в этой неприятной ситуации красоты никакой нет. Меня расплющило, придавило к лестнице, сжало грудную клетку до треска. А Зихни продолжает раскочегаривать дизель.

И тут я очень отчетливо почувствовал, что не выдерживаю. Позвоночник в районе поясницы выдал яркую болевую вспышку и стало ясно, что если я не слезу с этой лестницы, то меня просто разорвет сикось-накось, на небрежные и неаппетитные кусочки.

Каким-то неистовым геркулесовым усилием я извернулся и сдирая кожу с живота, сполз с лесенки прямо под бурун, бушующий у носа яхты. Глотнуть воздуха, конечно, не удалось. Да и как тут вздохнуть – представьте, что вы лежите на стройплощадке, а по вашей груди медленно едет экскаватор. Какие-то там у него дела нашлись.

Вода подхватила и толчком, похожим на встречу с капотом автомобиля, запихала под днище яхты. И следующие секунды в моем сознании растянуты в вечность.

Вот я испытал облегчение. Невыносимое давление воды исчезло и я, лицом вверх, расслабленно скольжу животом по гладкому днищу. Звуки стали глухими и сознание улавливает два звука. Звонкий шум дизеля и глухое ритмичное уханье – дух-дух-дух-дух-дух… Винт. сорокасантиметровая блестящая мясорубка из латуни.

Запрокинув голову и распластавшись по дну яхты, я вдруг хорошо вижу в перевернутом изображении вращающийся винт. Выкрашенное зеленой краской днище «Якамоза», голубоватая, пронизанная солнцем мгла и серебристые полоски на краях лопастей, которые образуются из-за кавитации. И я скольжу к этим лопастям со скоростью пятнадцать узлов. А время тянется бесконечно.

Как в кошмарном сне я начинаю медленно-медленно перебирать руками и ногами, чтобы сползти в сторону от той линии, где совсем скоро пройдет винт. И прямо всем телом ощущаю, что не могу этого сделать – поток воды сильнее. В голове мелькает мысль: – Только не головой…

И я снова дергаюсь, пытаясь развернуться к винту ногами. Вероятно, это шевеление было правильным. Поток воды рывком развернул меня поперек днища и выплюнул под правый борт. По ногам сильно ударило тупой болью, а голова оказалась на поверхности в пене кильватера.

В эту секунду я даже встретился глазами с каким-то парнем из туристов. Он, вероятно подумал, что все идет по плану, и эти чуваки так развлекаются, ныряя под лодку на ходу… И он мне улыбнулся, помахал.

Осмотревшись, я не увидел густых алых облаков в воде и понял, что по ногам шибануло не винтом, а кормовой лестницей для купания. С огромным удовольствием я наблюдал как от меня удаляется лодка вместе с ее тяжелым латунным винтом, который вращается со скоростью восемьсот оборотов в минуту.

От моей попытки взобраться на нос лодки до чудесного избавления прошло, вероятно, секунд двадцать. Еще через тридцать секунд до команды дошло, что в нашей истории что-то пошло не так.

О том, что было на лодке, мне потом рассказал Витамин, который в этот момент отправился собирать акваланги. Он вдруг почувствовал толчок от резкого старта. Тогда он начал искать глазами меня и не увидел. Мгновенно понял, что я не поднялся на борт и понесся огромными прыжками с кормы к рулевой рубке.

За эти 5 секунд Зихни успел дать полный газ и смыть меня под днище. Когда я оказался на поверхности, капитан все еще пытался понять, чем недоволен Витамин и почему он смешивает в одной фразе турецкие глаголы и русский мат. Яхта отошла от меня метров на двести, когда до Зихни ДОШЛО.

Я расслабленно лежал на поверхности и наблюдал как яхта закладывает круг, чтобы меня подобрать. Заодно спокойно и расчетливо примеривался к тому, как буду благодарить капитана Зихни за его маневры.

Но бить его не пришлось. При всей своей устрашающей внешности, Зихни парень чувствительный. Когда я забрался на борт и тяжело дыша ринулся к Зихни, он уже был не в форме. Руки его тряслись, лицо клонило в зеленоватый оттенок, а глаза были полны горя и осознанной вины. Его кажется даже прохватило на нервной почве.

Глава 8 No panic

Глава 8 No panic

Реджеп сидит на голубом пластиковом ящике из-под пива «Эфес» и хвастается. Он рассказывает о том, какая это крутая штука фри-дайвинг. Десяток лет назад, когда ему не было и тридцати, Реджеп был чемпионом Турции – нырял лучше всех в стране без баллонов, в одной лысине. И вот, растирая пот на своей шоколадной макушке, Реджеп разговорился, увлекся и вовсю хвастает, что может нырнуть на задержке дыхания на шестьдесят метров даже без подготовки.

Сегодня я в паре с Кааном забиваю баллоны воздухом. Каан, это студент из Стамбула, учится на политолога. Его профессия меня безмерно изумляет. Как можно осознанно хотеть учиться политике???

Но Каан явно выбрал путь не случайно, хочет выбиться в функционеры. Он очень осознанный, правильный и мне иногда кажется, что уже сейчас, прямо поверх рваной майки и выцветших шортов, на нем прорастает костюм активиста, какой-нибудь религиозно-трудовой партии. При этом Каан отчаянный спорщик, видимо в универе их учат искусству устно размазывать любого оппонента по стенке.

Сейчас Каан проводит балдежные каникулы на Средиземном море, и мы с ним дежурные по накачке баллонов. Простая эта, казалось бы, операция, превращается в сущее мучение после целого рабочего дня, проведенного с туристами под водой и на июльской жаре.

Наша компрессорная, это небольшая будка, сложенная из серых шлакоблоков, здесь стоит здоровенный компрессор и тарахтит на всю округу. В обязанности дежурных по воздуху, входит несколько неприятных этапов. Сначала все пустые баллоны нужно вынести с яхты на причал. Потом, схватив по баллону в каждую руку, необходимо пройти по причалу и дотащить их до компрессорной на берегу. Каждый баллон весит под пятнадцать килограмм и пустых их у нас бывает каждый день штук по сорок. Поэтому двадцать пробежек под заходящим, но все еще очень жарким солнцем, нам обеспечены.

А потом начинается муторная работа по набиванию этих емкостей воздухом. Рядом с компрессором сложена небольшая, покрытая кафелем ванна с водой, куда и ставятся баллоны. Подключаешь два баллона, включаешь компрессор и ждешь около пятнадцати минут пока они наполнятся сжатым воздухом.

Причем следить за процессом нужно внимательно. Во-первых, не перекачать. Наши баллоны можно заполнять до трехсот бар, но мы качаем до двухсот двадцати, ради безопасности. Во-вторых, надо присматривать за контрольным фильтром – если в нем появится хоть немного моторного масла или белая масляная эмульсия – надо останавливать процесс и искать причину неисправности. Если пошло масло – дышать из этого баллона нельзя. Воздух приобретает мерзкий сладковатый привкус, а при попытке нырнуть гарантировано головокружение и тошнота. Готовые баллоны мы выносим на улицу и ставим в тени, накрыв куском выгоревшего ковра, чтобы солнышко не напекло. В общем, муторная и очень ответственная работа.

Как-то раз, кое-кто зазевался, и накачал баллон до трехсот пятидесяти бар… В таких случаях срабатывает защита – давление срывает стальную мембрану на вентиле и сбрасывает лишний воздух. Если вам везет, то срыв мембраны происходит до того, как баллон разнесет на куски.

В реальности срыв мембраны означает, что баллон начинает скакать в ванне как бешеная ракета, его верхушка покрывается толстой шапкой инея, а звук такой, будто вы стоите рядом с истребителем, проверяющим режим форсажа. Только очень стойкий и опытный дайвер не наложит в штаны и не попытается сбежать в укрытие в этой ситуации. А ведь по инструкции нужно приблизиться к компрессору и нажать кнопку аварийного отключения…

В общем, качать баллоны, это нервная и неприятная работа, которую никто не хочет выполнять. Поэтому Витамин проявил свой милицейско-административный талант и придумал дежурства.

Вот мы и торчим с Кааном в компрессорной, меняем баллоны. Торчать нам здесь до позднего вечера и развлекаемся разговорами за дайверскую жизнь с опытным Реджепом. Он, собственно, тоже ждет своей очереди качать баллоны. Грохот на берегу стоит практически круглые сутки, так как все посудины нашего причала забивают баллоны на этом самом компрессоре.

– Вам нужно научиться очень простой вещи. Задерживайте дыхание на три минуты в движении, под нагрузкой. И это все для начала. Трех минут вам с запасом хватит, чтобы опуститься на тридцать метров и подняться на поверхность.

Каан перебивает Реджепа, ему не нравится поучительный тон лысого фри-дайвера.

– Конечно я могу задержать дыхание на три минуты! Я в море ныряю с пяти лет. Тоже мне учитель. Для фри-дайвинга йогой надо заниматься, учиться внимание переключать. И дыхание надо задерживать не на три минуты, а минут на семь! А ты куришь как паровоз и весишь три тонны. Не думаю, что ты можешь нам читать лекции, как инструктор по фри-дайвингу.

Реджеп смотрит на Каана с сожалением, как на умственно неполноценного, грубостью на грубость не отвечает. Вздыхает, глядит на море, и снова повернувшись к Каану терпеливо разъясняет свою позицию:

– Дружок, если ты сначала йогой будешь заниматься, а потом внимание с задницы на голову переключать, ты как нырял на три метра, так и будешь на три метра нырять. Нужно тренироваться, задерживать дыхание под нагрузкой и каждый день стараться нырнуть глубже. К концу сезона на тридцать метров будешь ходить без напряжения. Я вчера знаешь как туристов приколол? Вон там на Кара-Буруне залез в нору и прошел по щелям на другую сторону мыса. Очень долго протискивался, в какой-то момент даже застрял, – Реджеп погладил себя по выпирающему круглому животу, на котором и правда виднелось несколько багровых царапин, – но ничего, протиснулся, пришлось немного выдохнуть… Девчонки на лодке уже орать начали. Даже наши в воду попрыгали, начали искать, – Реджеп заливисто ржет, запрокидывая голову, – а я тихонечко вернулся и сзади на лодку поднялся.

Каану не нравится ни сам Реджеп ни его поучительный тон, поэтому он сидит с мрачным видом, демонстративно смотрит в сторону, игнорирует Реджепа. А меня подталкивает какой-то черт и я подначиваю толстяка:

– Ты, конечно, крутой дайвер, может на шестьдесят метров ныряешь, может даже на сто… Вот завтра будем рядом стоять, возьми компьютер и нырни сходу без подготовки хотя-бы на тридцать метров, а мы тебе поаплодируем… Кричать как девчонки не будем, обещаю…

– Да без проблем, – Реджеп встает, подтягивает облезлые джинсовые шорты и вразвалку топает к причалу, громко щелкая задниками резиновых тапочек. Потом он на секунду оборачивается и говорит, глядя мне прямо в глаза без всякой улыбки, – только если я сходу тридцатку сделаю, ты через мою нору пролезешь, идет?

– Идет! – с фальшивым смехом машу ему я, и где-то глубоко внутри появляется холодок. Прям шкурой почувствовал, что Реджеп меня поставит перед необходимостью лезть в эту чертову нору.

О какой норе он говорит, я хорошо знаю. Почти каждый день привожу наших туристов в глубокий грот, где начинается извилистая щель под скалами. Сначала она довольно широкая, и туда проникает свет из многочисленных дыр между камнями, но дальше проход превращается в темную пещеру. Лезть туда я еще никогда не рисковал. Но по словам Реджепа эта шахта петляет внутри скалы и открывается на противоположной стороне скалистого мыса. Тянется норма метров на сорок. Ничего особенного, конечно, но темнота и теснота…

– Ты не ведись на эту провокацию, – говорит мне Каан, Реджеп же трепач, вообще неизвестно, проплывал он через эту пещеру или нет,… А вот на тридцать метров он точно ныряет, – тяжело вздыхает мой напарник, – я уже видел этот номер, Реджеп шоу устраивал, когда ты домой ездил.

Экран старенького дайв-компьютера «Suinto» покрыт каплями воды, на ярком солнце сначала не видно, что показывает дисплей. Но Реджеп тыкает мне компьютер прямо под нос. Тридцать два и шесть десятых метра, вижу я цифры на экране, рядом с пометкой «глубина последнего погружения». И ниже – «время под водой: две минуты сорок девять секунд».

– Это я еще не торопился, давил на тормоз, чтобы ты понял, три минуты это даже с запасом! На самом деле на тридцать метров даже две минуты это с запасом! – Реджеп смеется, превозмогая тяжелое дыхание, – ты если насчет норы не уверен, лучше не рискуй… это я пошутил. Но на будущее, если не знаешь точно, artistik yap’ma! (не выебывайся), а то может нехорошо получиться.

К моему удивлению, Реджеп не стал поднимать меня на смех на публике, просто поднимаясь по лестнице проорал своим коллегам на яхте громкое «otuz eki!» (тридцать два!) и под аплодисменты отправился поваляться в тени. Я же с паршивым настроением отправился работать. Солнце повернуло к закату и надо было готовить туристов ко второму погружению.

Но теперь я точно знал, теперь проплыть через темную нору мне придется, и даже жизненно необходимо. Хотя бы, чтобы не отводить глаза каждое утро при встрече с Реджепом на причале. Он всегда там торчит, мимо не проскочишь…

Реджеп сделал тридцать метров легко и артистично. Во время обеденной сиесты свистнул мне с соседней яхты, помахал рукой и указал в море. Лениво взял под мышку свои ласты, нацепил маску на шею и упал в воду, перегнувшись через леер на носу его яхты по имени «Orca».

Уже в сотне метров от берега, на дне, у мыса Кара-Бурун проходит ступень, уходящая на глубину пятидесяти метров, поэтому далеко заплывать не пришлось. Тридцать метров они прямо вот тут, под ногами.

Реджеп смачно плюнул на стекло маски, растер это универсальное средство от запотевания стекла, сполоснул и водрузил маску на нос. Улыбаясь до ушей он снова заговорил своим поучительным тоном:

– Сейчас я немного подышу, секунд тридцать хватит, чтобы восстановить дыхание. Потом упакую немного воздуха и пойду вниз. Ты если что, не волнуйся, – и он снова лучезарно улыбнулся, – не скучай!

Толстяк растянулся на поверхности воды, два-три раза глубоко вздохнул, а потом начал с шумом втягивать воздух через губы трубочкой и глухо глотать его. Одновременно он зажал на запястье кнопки компьютера чтобы обнулить таймер. Через секунду над водой мелькнули ласты Реджепа, раздался тихий всплеск и он ушел вниз.

С поверхности я следил за крупной фигурой, уходящей в синюю воду под прямым углом. На берегу Реджеп всегда выглядел неуклюже, но в воде другое дело. Несмотря на немалый лишний вес, двигался он уверенно и плавно. Сначала все было отчетливо видно. Оранжевые купальные трусы, резинку маски, врезающуюся в собравшийся гармошкой затылок, и длинные синие ласты… Но через полминуты Реджеп будто растворился в синеве моря. Уже по одной только уверенности и легкости Реджепа было понятно – тридцать метров он сделает легко. Иначе не стал бы все это затевать.

Растянувшись на поверхности воды я всматриваюсь в синеву и пытаюсь разглядеть человеческую фигурку. Время идет, а Реджепа все не видно. Часов у меня нет, время тянется и путается, то ли минута прошла, то ли десять… лучший пример теории относительности. По ощущениям время растянулось на добрые полчаса, когда далеко внизу появилось светлое пятнышко.

Реджеп не работал ластами, он расслабленно вытянулся в воде и время от времени энергичными движениями рук замедлял свой подъем к поверхности. Увидев меня он помахал, и чпокнув губами отправил наверх «дайверский поцелуй» – колечко воздуха, которое сверкая на солнце вращалось тугим жгутом и становилось все шире, поднимаясь к поверхности. Исполнить такое без баллонов, с пустыми легкими…

– No panic!, – это прокричал мне Реджеп, сидящий на кормовой площадке яхты «Orca». Не хотел, чтобы он видел, но он расселся на корме лодки, когда я уже надел маску с трубкой, натянул ласты и медленно плыл к серой скале, торчащей навесом над водой. Вот зараза. Передумать и вернуться уже не получится.

А потом я выбросил из головы Реджепа и дурацкий спор. Просто лежал на поверхности, дышал и успокаивался. Проплыть тридцать-сорок метров под водой, на глубине нескольких метров, это и для меня сущая забава. Главное не паниковать, идти спокойно и внимательно смотреть по сторонам.

Одного взмаха ластами достаточно, чтобы преодолеть четыре метра до дна и зависнуть под навесом скалы у темного входа в грот. Здесь красиво. В тени всегда стоит большая стая свипперов. Это маленькие золотистые рыбки, похожие на бронзовые монетки с хвостиками. На них приятно смотреть и я медленно двигаюсь прямо сквозь густую стаю этих малышей ко входу в темный провал. Чтобы не задеть спиной острые края скалы, приходится поднырнуть чуть ниже.

Теперь, когда смотришь немного снизу, хорошо видно, что вход в нору не темный. Его пронизывают лучи солнца, в которых двигаются маленькие цветные рыбки, сияющие как драгоценные камешки в лучах солнца. Стены пещеры покрыты красноватыми полипами, и вся эта красота затягивает меня будто магнит. Хочется плыть и плыть сквозь игру цветных лучей.

Беспокойство уходит, и я с наслаждением двигаюсь по трубе, которая под небольшим углом уходит вниз, в толщу скалистого мыса Кара-Бурун.

Света становится меньше, здесь заканчиваются проломы в скалах и дальше путь пролегает в плотных сумерках. Не темно, но сумрачно.

Глубина слегка нарастает, и приходится продуться, чтобы выровнять давление в ушах. Никаких признаков нехватки кислорода. В теле все еще блуждает легкая эйфория после гипервентиляции легких. Нет страха и тревоги, путь в темной скалистой щели доставляет настоящее удовольствие. Проход становится уже, и поэтому кончиками пальцев приходится опираться на дно и стены пещеры.

Головой за острые выступы скал лучше не задевать. Камни в окрестностях мыса, это какая-то осадочная порода, состоящая из гальки, соединенной песчанником, похожим на бетон. В массе камня всегда попадаются отпечатки раковин и веточки древних кораллов. Эти камни очень твердые и острые, босиком ходить по ним просто невозможно, они буквально прошивают кожу насквозь. Когда в ветреную погоду приходится дополнительно крепить яхту к скалам, приходится надевать резиновые боты, иначе покалечишься.

И вот развилка. В полумраке одна ветка норы сужается, ведет в темную глубину, другая, более светлая и слегка поворачивает влево, поднимается к поверхности. Я уверенно поворачиваю левее и чувствуя легкое желание сделать вдох, двигаюсь вперед. Предвкушаю скорый подъем наверх.

Здесь заметно светлее, на дне и стенах много морских ежей, из-за чего приходится осмотрительно касаться выступов. Ищу глазами расщелину в скале, чтобы выйти наружу. Но стенки пещеры сужаются и ход перекрывает тяжелый каменный свод, который заставляет буквально распластаться и протиснуться в изогнутый ход. И здесь свободного места всего лишь метр или полтора… Две огромные скалы соединились, создав узкую камеру, которая оканчивается тупиком. Свет сюда едва проникает, лишь слегка сочится через узкую щель, уходящую высоко наверх. Но в эту щель не просунешь даже руку.

Теперь глоток кислорода нужен по-настоящему. Пока еще удается контролировать мышцы и грудную клетку, но в ногах нарастает характерное онемение. От солнечного сплетения разливается раздражающий жар.

Остается совсем немного времени. Надо двигаться задним ходом, чтобы вернуться к развилке, до которой всего лишь несколько метров. Отталкиваясь от скалы, начинаю пятиться, стараясь нащупать свободное место ластами. Сначала все идет хорошо, я продвигаюсь на целый метр, но вскоре упираюсь в стену.

Буквально пять секунд назад здесь был очень узкий, но все-таки проход, а теперь позади меня стена. Перебираю ластами сначала чуть вправо, потом чуть влево. Догадываюсь, что щель ведущая к развилке вот она, где-то здесь. Я только что протиснулся сюда через нее. Но теперь этого прохода нет. Пытаюсь заглянуть себе под живот и разглядеть, куда упираются мои ласты, но ничего не вижу – вокруг почти полная темнота, и перед глазами клубятся клочки красноватых полипов, которые я сдираю со скалы пластиковыми лезвиями ласт.

Признаки кислородного голодания забылись, мозг так занят выживанием, так бережет каждую тысячную долю секунды, что старается не отвлекать меня мечтами о глотке воздуха. Мозг горит и буквально ослепляет вспышками микроскопических идей – толкнуться, передвинуть ногу, нащупать свободное место. Тупик. Сдвинуться левее, толкнуть ногу, колено упирается в дно, шершавое как напильник. Только краем сознания я чувствую, что до мяса сдираю кожу. Снова тупик. Сердце бьется медленно, и оно такое тяжелое. Будто острый камень медленно проворачивается в груди, обдирая ребра.

Время совсем остановилось. Кажется, я целую вечность неподвижно лежу, стиснутый острыми скалами. Все мое существо заполнено безмерным чувством сожаления и неподвижностью.

До этого момента я не представлял, что создание может одновременно существовать на множестве планов. Где-то очень далеко находится тело. Телу больно, и очень хочется вдохнуть. Тело сгорает от нестепимого жара в груди. В горле с невероятной силой бьется какое-то животное, наверное, это кальмар или осьминог. Своими твердыми как сталь щупальцами, проклятый моллюск стискивает горло, старается раздвинуть челюсти и заставить сделать глубокий, желанный глоток. Впустить в себя прохладную воду, прекратить эту мучительную борьбу. Но это все далеко, на заднем плане.

Чуть ближе на ящике сидит Реджеп, он смотрит мне прямо в глаза и говорит – artistic yap’ma. Или нет. Это я сам бесконечно повторяю прямо внутри своей головы его слова – artistic yap’ma…, artistic yap’ma…, artistic yap’ma…, artistic yap’ma…

Пробую эти слова на вкус, расшифровываю их, будто разжевываю желейного медведя. Artistic yap’ma…. Будто я должен понять в этих словах что-то важное, и как только я это пойму, расшифрую, тот человек вдалеке, зажатый скалой, найдет выход и поднимется к солнцу.

На третьем плане я вижу автовокзал в Симферополе. Сижу на самом первом сиденье, за спиной у водителя. Пластиковый стаканчик в руке. Кофе растворимый, уже холодный, на вкус как отработанное моторное масло. Через открытую дверь смотрю на обшарпанное здание вокзала. Жутко холодно, площадь покрыта тающим снегом. Сейчас автобус тронется, и разметая потоки снежной чачи повезет меня в Севастополь. Почему-то в Крыму всегда называют снежную кашу или грязь – чачей. Но ведь чача, это виноградная водка…

Я могу в любой момент выйти из этого автобуса, развернуться и поехать домой. Можно прямо сейчас выйти, и вернуться домой. И теплоход уйдет в Стамбул без меня. И мне не нужно будет ехать в неизвестность. Не будет никаких мучений, страха, поисков и бессмысленной борьбы. Можно просто вернуться в свою квартиру на улице Крымской, залезть под одеяло, затихнуть, уснуть…

И на каком-то дополнительном плане, отдалившееся от тела сознание со стороны наблюдает как я отдаю ключи хозяйке квартиры…

– Да, еду в Турцию, буду работу искать, теперь не скоро вернусь, может в следующем году. Если что, сразу позвоню, вдруг еще не сдадите…, – улыбаюсь, протягиваю ключи, как бы отвечаю своей улыбкой, которая ощущается как кривая резиновая маска, на тревожный взгляд пожилой женщины. Она смотрит с материнской тревогой, «ну куда ты собрался!». И мне очень хочется повернуться, и прогрохотать ботинками вниз по лестнице хрущевки, чтобы не нужно было притворяться. Делать вид, что мне не страшно… Развернуться. Надо развернуться.

Как будто вернулся за руль автомобиля. С удивлением обнаружил, что снова протискиваюсь вперед, в тупик. И как-то отстраненно, будто вернулся из буфета на киносеанс, пытаюсь понять, – ну и куда он там ползет? Что было? Я что-то пропустил?

Тело протискивалось вперед пока не уперлось стеклом маски прямо в камень. Сгорбив спину, тело постаралось оценить количество свободного места наверху. Потом оно насколько это возможно широко раздвинуло ноги, и обдирая скальп начало втискивать голову между ногами и полом пещеры. Спина уперлась в угловатый потолок, и теряя целые лоскуты кожи стала протискиваться вперед и вниз, как бы совершая мучительный гимнастический кувырок. В какой-то эо ощущается, будто человека вывернули наизнанку. Где находятся руки, ноги и голова решительно непонятно. Осьминог усилил хватку на горле, и стало очевидно, что на этом все. Пределы гибкости и упругости человеческого тела закончились, оно превратилось в нечто твердое. Что-то похожее на спутанный стальной трос.

Это даже облегчение. Больше ничего делать не нужно, потому что больше ничего сделать нельзя. В затылке затихает треск свернутого позвоночника. Поясница намертво притиснута к камню на потолке… или на дне. Где находятся длинные ласты непонятно, ощущение что они теперь везде, где-то наверху, за спиной и где-то прямо здесь, давят в живот.