Анимус. Запертые внутри

Белая машина с наглухо тонированными стеклами, бесшумно подкатившая к ступеням, приняла Лизу в свое стерильное нутро. Двери захлопнулись с глухим, герметичным стуком. Автомобиль уехал так же тихо, как и появился, мгновенно растворившись в безупречном, ровном потоке городского транспорта.

Музыка из уличных динамиков на мгновение стала чуть громче, словно искусственный эмбиент пытался заглушить оставшуюся после инцидента тишину.

Кира стояла на ступенях, сжимая кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони, пробивая кожу. Ее браслет бешено мигал желтым, предупреждающе вибрируя каждые три секунды. Ей срочно нужно было успокоиться. Нужно было подумать о графиках продуктивности, о формулах, о белизне столешницы. Если она сейчас не вернет огонек к зеленому цвету, следующая белая машина приедет за ней.

Она развернулась, проигнорировав лекционный корпус, и быстрым шагом направилась к технической зоне за лицеем, где камеры имели слепую зону из-за раскидистых кустов декоративного нео-клена.

Спрятавшись в густой тени искусственной листвы, Кира тяжело дышала. Ее трясло. Она залезла в сумку, достала небольшой моток плотной черной ферроленты, которую стащила вчера из ящика отца, и начала судорожно, слой за слоем, обматывать свое левое запястье. Прямо поверх серебристого ободка. В три слоя.

Черная магнитная лента плотно легла на прибор, заглушая его багровое свечение. Браслет глухо заколотился под лентой, словно пойманный в ловушку шмель, пытаясь пробить изоляцию своими радиоволнами, но вышки Анимуса потеряли его прямой сигнал.

В одном Кира теперь была уверена твердо: она не позволит им сделать с Лизой то же самое, что они сделали с её братом. Даже если для этого придется сломать этот чертов идеальный город. Назад дороги не было. Она официально совершила ментальное преступление.

Глава 4.Антидот

В «Улье» никогда не существовало тишины. Даже глубокой ночью, когда закрывались последние стихийные рынки, а копоть от жаровен оседала на стенах, где-то в глубине ржавых, сочащихся сыростью коллекторов продолжала монотонно капать вода, скрежетал старый металл и натужно выли изношенные турбины вентиляции.

Нейт давно перестал его замечать, как обычные люди перестают замечать мерное биение собственного сердца.

Он сидел на корточках перед низким верстаком, почти уткнувшись лицом в сфокусированный луч настольной лампы. В стерильном держателе микробиореактора покоилась тонкая стеклянная колба. Внутри неё, под воздействием направленных ультрафиолетовых лучей, медленно стабилизировалась органическая структура — сложнейший молекулярный комплекс, который Нейт по крупицам собирал из краденых медицинских компонентов.

Это была «Искра». Нейромодулятор, способный временно заблокировать сигналы сети на синаптическом уровне и вернуть человеку его собственные, живые эмоции.

Нейт осторожно, едва дыша, контролировал процесс молекулярной сборки на экране портативного сканера. Требовалось с точностью до секунды выдержать время биосинтеза и вовремя остановить реакцию, иначе вся структура распадётся, превратившись в бесполезную прозрачную воду. А исходные клеточные штаммы с чёрного рынка стоили бешеных денег. Он просто не имел права на ошибку.

— Ты опять полуночничаешь, — раздался хриплый, глухой голос из угла, где сгущалась темнота.

Ян неторопливо вышел на свет, лениво потирая заспанное лицо. Огромный, невероятно широкоплечий, в тесном пространстве заваленной хламом мастерской он казался диким медведем, который случайно забрёл в человеческое жилище.

— Синтез не ждёт, — коротко бросил Нейт, даже не повернув головы. — Если я не завершу стабилизацию белка сейчас, завтра нам будет нечего предложить клиентам.

— Предложить? — Ян тяжело опустился на перевёрнутый пластиковый ящик, скептически глядя на работу напарника. — Ты уже третий месяц собираешь этот антидот. Вот только отдаёшь его единицам и за бесценок. Для кого ты его бережёшь, а?

Нейт промолчал, сосредоточенно щёлкнув тумблером охлаждения на реакторе. По правде говоря, он и сам не знал ответа на этот вопрос.

Там, далеко внизу под их настилом, постепенно просыпался огромный, бурлящий «Улей». Доносились обрывки криков, резкий скрежет открывающихся железных ставней, привычная ругань первых торговцев.

А здесь, на верхнем ярусе мастерской, царило странное уединение. И в этой тишине Нейт вдруг снова отчётливо вспомнил её. Одинокую фигуру на безупречно белой площади Верхнего города.

Он не понимал, почему эта девчонка зацепила его так сильно, въевшись в память с первого взгляда. Может быть, потому, что в её отчаянных движениях он разглядел отражение самого себя. А может, потому, что слишком хорошо знал, что именно система делает с теми, кто не находит в себе сил сбежать.

— Я видел её, — внезапно нарушил молчание Нейт, и Ян удивлённо вскинул густую бровь. — Сестру Марка. Там, наверху.

— И что с того?

— Она на грани, Ян. Ей осталось совсем немного. Ещё неделя-другая, и сеть сожрёт её с потрохами, превратив в очередную послушную куклу категории «Б».

Ян долго и тяжело молчал, вслушиваясь в гул за стеной, а затем глухо хмыкнул:

— И что теперь? Решил примерить на себя роль благородного спасителя?

— Нет, — жёстко отрезал Нейт, наконец отключая питание прибора и выпрямляя затёкшую спину. — Я просто не хочу, чтобы она закончила так же глупо и страшно, как Марк.

Он взял со стола защитный металлический кейс и принялся аккуратно, одну за другой, укладывать герметичные стеклянные ампулы с прозрачной «Искрой» в мягкие поролоновые пазы.

— Если она всё-таки найдёт дорогу сюда и придёт ко мне, — тихо добавил Нейт, и в его голосе прорезалась странная, пугающе мрачная уверенность. — Я дам ей то, что она ищет. Введу этот состав и позволю снова почувствовать себя живой. Но только в том случае, если она окажется готова заплатить полную цену.

— Какую ещё цену? У неё же ничего нет, — нахмурился Ян.

Нейт с глухим щелчком захлопнул замки кейса и посмотрел на тёмный, ничем не защищённый проём двери, за которым шумел и задыхался «Улей».

— Правду, — ответил он. — Только чистую правду.

Глава 5. Рынок разбитых чувств

«Когда-то я думал, что свобода — это отсутствие боли. Теперь я знаю: свобода — это выбор, какую боль терпеть. У тех, внизу, этот выбор есть. У нас, наверху, — нет. Мы давно выбрали за них, а заодно — и за себя. Я не уверен, что кто-то из нас это заметил»

— Черновик, не отправленный никому

Нижний город пах совсем по-другому. Здесь не было и следа от стерильности Верхнего Анимуса, выжженной антисептиками. Воздух Нижних уровней казался тяжелым, липким, почти осязаемым — он состоял из сырости коллекторов, едкого дыма дешевого синтетического топлива и прогорклого подгоревшего масла, на котором в уличных жаровнях жарили суррогатное мясо.

Окна-экраны на фасадах полуразрушенных, покрытых потеками мазута многоэтажек давно перегорели. Никаких графиков продуктивности или благостных лиц ИИ — старые матрицы теперь выдавали лишь рваные полосы неонового шума: грязно-розового, едкого ядовито-зеленого и мертвого синего. Этот свет дрожал на лужах технической воды, разбивая темноту на уродливые осколки.

Кира глубже натянула капюшон куртки, стараясь не смотреть по сторонам. Ее левое запястье неприятно пекло. Ей пришлось экранировать браслет «Гармонии» тремя слоями плотной черной ферроленты, и теперь скрытые иглы, потеряв связь с городскими вышками-ретрансляторами, в автономном режиме выдавали короткие, злые электрические импульсы.

Прибор глухо, прерывисто вибрировал, словно ослепший, пойманный в кулак шмель, но Кира терпела эту тупую боль. Без изоляции ее паника уже горела бы багровым на всех радарах Касты Порядка.

Девушка спустилась по скользким от конденсата металлическим ступеням в «Улей» — огромный подземный сектор, который в эпоху строительства Анимуса служил транспортным депо поездов на магнитной подушке, а теперь превратился в стихийный, круглосуточный ночной рынок трущоб.

Вокруг копошились сотни людей, и это зрелище завораживало Киру своим уродством. Здесь никто не улыбался протокольными улыбками.

Прохожие толкались, хмуро курили, пряча лица в потрепанных воротниках кустарных бомберов, громко и зло ругались у прилавков, где продавали подержанную, перепаянную электронику и ворованные аккумуляторы.

Это место пугало Киру своей хаотичностью, диким, непредсказуемым ритмом, но одновременно от этой грязи веяло странной, полузабытой избыточностью настоящей жизни. Люди здесь злились, боялись, ненавидели — и делали это сами, без оглядки на индекс стабильности.

— Эй, красавица, ищешь чего? Задержись, не пожалеешь, — хриплый, каркающий голос заставил её вздрогнуть.

Грязный старик с грубым механическим протезом вместо правой руки, который со скрежетом и шипением гидравлики дергался при каждом движении, преградил ей дорогу. Он протягивал Кире связку блеклых пластиковых карточек, покрытых царапинами.

— Память старого мира, девочка. Недорого. Настоящие чипы памяти до Великой Калибровки. Записи до того, как они воткнули в вас эти серебряные ошейники. Здесь настоящие слезы, настоящая, чистая злость. Почувствуй себя живой, пока мозги окончательно не высохли. Купи, а?

Кира судорожно покачала головой, отшатнулась от старика и ускорила шаг, почти переходя на бег. Она пробивалась сквозь плотную, пахнущую дешевым табаком толпу к дальнему углу депо. Там, под ржавой вентиляционной трубой, над тяжелой железной дверью шлюза мигала самодельная вывеска с мертвой, наполовину перегоревшей неоновой буквой «Ц».

Ей нужен был «Сбой». Человек, о котором Марк однажды вскользь упомянул в своей старой тетради, незадолго до того, как его увезли. Он назвал его единственным в Анимусе, кто умеет «возвращать зрение».

Она навалилась плечом на тяжелую створку, и дверь со скрежетом поддалась. Кира очутилась в полумраке огромного помещения, заставленного стеллажами с полуразобранными поисковыми дронами, вскрытыми серверными блоками и переплетенными кабелями, которые свисали с потолка, похожие на мертвых змей.

В воздухе густо пахло канифолью, едким дымом паяльника и холодным, застоявшимся металлом.

В углу, подсвеченный тусклым, направленным светом паяльной лампы, спиной к ней сидел парень. На нем была потертая, местами прожженная кожаная куртка, а на шее висели старые громоздкие амбушюрные наушники, из которых едва слышно пробивался грязный, рваный гитарный перегруз.

— Закрыто, — не оборачиваясь и не снимая наушников, бросил он. Его голос был низким, с легкой хрипотцой и полным, абсолютным отсутствием интереса к посетителю. — Прием лома и горелых плат по вторникам. Выметайся.

— Мне не нужен лом, — Кира сделала два решительных шага вперед, сбрасывая капюшон. Ее голос слегка дрожал, но она упрямо сжала кулаки. — Мне нужен Нейт.

Парень резко отложил паяльник. Металл со звоном опустился на верстак, заставив вздрогнуть россыпь мелких шестеренок. Он медленно повернулся на крутящемся стуле, и Кира невольно замерла, с трудом сдержав вздох.

За счет своего роста и натренированности мышц он выглядел старше своих девятнадцати лет. Суровые черты лица, короткие растрепанные темные волосы и глаза — неестественно светлые, цепкие, пугающе осмысленные. В них не было той прозрачной, мутной пустоты, которая теперь так пугала Киру в её родном брате. В этих глазах горел опасный, живой огонь.

Нейт окинул Киру быстрым, сканирующим и оценивающим взглядом. Задержался на её чистой, дорогой обуви Верхнего города, на безупречном крое куртки из нео-льна, а затем перевел тяжелый взгляд на запястье, изуродованное наспех намотанной плотной лентой на полимерной основе. На его губах появилась горькая, почти издевательская усмешка.

— Беглая птичка из Верхних садов, — негромко, с растяжкой произнес он, медленно поднимаясь во весь рост. — Вы, чистые, обычно не спускаетесь в наше дерьмо, пока вас самих припекать не начнет. Ну и что случилось? Браслет замигал не тем цветом, папочка с мамочкой вызвали службу очистки, и ты решила поиграть в беглянку?

— Мне нужна «Искра», — твердо сказала Кира, проигнорировав его тон и издевательский взгляд. Она сильнее сжала кулаки в карманах куртки, чтобы скрыть нарастающую дрожь в пальцах.

Нейт резко перестал улыбаться. Вся его напускная вальяжность исчезла в одно мгновение. Он сделал два быстрых, бесшумных шага, сокращая расстояние между ними так стремительно, что Кира инстинктивно захотела отступить, но сдержалась. Теперь она чувствовала запах его куртки — канифоль, железо и горький табак.

— Уходи отсюда, — тихо, но жестко, с угрозой произнес он, глядя на нее сверху вниз. — Я не продаю эмпатический синтетик богатеньким дурам, которым стало скучно жить в их стерильном, прилизанном раю. Иди домой, сними блокиратор, прими седативное, которое тебе пропишет «Домус», и навсегда забудь сюда дорогу. Пока я сам не сдал тебя патрулю за бродяжничество.

— Моего брата зовут Марк, — Кира не отступила ни на сантиметр, хотя ее сердце бешено, рвано колотилось прямо в горле. — Марк Рихтер. Год назад он ходил сюда к тебе. Я знаю. Он писал в своей тетради о парне, который умеет варить «Искру». И которому можно доверять.

Нейт замер. Светлые глаза сузились, в них на долю секунды промелькнуло что-то похожее на глухую, застарелую боль, но он тут же взял себя в руки, пряча эмоции за привычной маской жесткого цинизма.

— Марк был умным парнем, — медленно, подбирая слова, произнес Нейт. — Но он совершил ошибку. Попался. Теперь он один из ваших «чистых». У него всё хорошо. Индекс стабильности в норме, улыбается небось каждые пять минут. Система его вылечила.

— У него всё ужасно! — голос Киры сорвался, и под слоями изоленты браслет снова глухо, предупреждающе заколотился о кожу, пуская электрический ток. — Он не живет, Нейт! Его там нет! Это просто пустая, выпотрошенная оболочка с его лицом! Он ходит, говорит формулами, но внутри него — мертвая пустота!

Девушка резко полезла во внутренний карман куртки и достала старый, тяжелый жетон из темного гравированного металла — Марк носил его как талисман на цепочке, пока его не забрали в Центр Коррекции. Она протянула его Нейту на открытой ладони.

Нейт посмотрел на жетон. Его пальцы, испачканные в канифоли, едва заметно дрогнули. Он не взял вещь, но поднял глаза на Киру, и его взгляд стал совсем другим — тяжелым, изучающим, пронзительным.

— «Искра» не лечит, птичка, — гораздо тише сказал он, и в его низком голосе впервые проступила странная, усталая и мрачная мягкость. — Она дает всего десять минут. Десять минут ада, когда к ним возвращается всё, что ваша любимая система выжгла под корень. Весь страх, вся боль, вся память. Они кричат, Кира. Они сходят с ума от шока. Ты уверена, что готова это увидеть? Ты уверена, что твоя хрупкая психика выдержит этот зрелище?

— Уверена, — Кира с трудом сглотнула тяжелый, сухой комок в горле. — Я хочу вернуть его. Хотя бы на десять минут. Чтобы услышать его настоящий голос. Пожалуйста.

Нейт долго молчал, вслушиваясь в далекий, приглушенный стенами гул подземного рынка за дверью шлюза. Затем он резко повернулся к верстаку, открыл нижний ящик, запертый на старый, громоздкий механический замок, и достал небольшую стеклянную ампулу. Внутри нее лениво переливалась и мерцала густая серая жидкость, похожая на жидкое серебро.

— Ладно, — тихо сказал он, оборачиваясь к ней и пряча ампулу в металлический футляр. — Но одна ты к нему в Верхний город не пойдешь. С твоими задрожавшими руками ты вколешь препарат не в ту артерию, и твой братец просто загнется от остановки сердца. Я пойду с тобой. Но учти, беглая: если нас поймают инспекторы… пеняй на себя. Из Центра Коррекции я тебя вытаскивать не стану.

Глава 6. Десять минут правды

«Система просит меня называть это «терапией». И иногда я ловлю себя на мысли, что не помню, что оно значило изначально. Сеть говорит: «Не важно. Важна функция». Наверное, она права. Она всегда права. Мне всё труднее вспомнить, когда я спорил с ней в последний раз»

— Служебная пометка на полях отчёта

Возвращение в Верхний город вдвоём с Нейтом казалось чистым, абсолютным безумием. Но оставаться в душных недрах «Улья» и покорно ждать, пока система окончательно затянет петлю на их шеях, было решением ещё более самоубийственным.

В тесной подсобке мастерской, насквозь пропитавшейся запахами канифоли и остывшего металла, Нейт быстрым движением сбросил с плеч потрёпанный, пахнущий уличной пылью бомбер.

Кира неподвижно стояла в дверном проёме, прислонившись плечом к холодному бетону стены, и молча наблюдала за его метаморфозой.

Из обшарпанного нижнего ящика верстака он достал строгий тёмно-серый костюм из нео-льна — тот самый, в котором когда-то, в прошлой жизни, привычно сливался со стерильной толпой. Ткань оказалась безупречно выглаженной, без единой лишней складки.

Нейт хранил эти вещи все годы своего добровольного изгнания как немое, осязаемое напоминание о мире, из которого он так отчаянно бежал.

Натягивая пиджак, он словно менялся на глазах, сбрасывая привычную кожу. Его резкие, словно высеченные из камня скулы и короткие тёмные волосы, которые он привычным, отточенным жестом зачесал назад, мгновенно переняли ту самую маску ледяной, вежливой отстранённости.

Плечи распрямились, осанка стала безупречно прямой. От прежнего дикого, яростного парня из трущоб за считаные секунды не осталось и следа. Сейчас перед Кирой стоял эталонный, идеальный гражданин Верхнего Анимуса, и от этого разительного контраста ей сделалось искренне не по себе.

Сама Кира предпочла остаться в своей привычной одежде — тёмной куртке и простых джинсах. На фоне безупречных улиц мегаполиса такой силуэт создавал иллюзию обычной студентки, возвращающейся с затянувшейся прогулки. Это неброское сходство было её единственной защитой.

Нейт подошёл к верстаку и извлёк из потайного отделения тонкий серебристый ободок — визуально безупречную копию стандартного браслета «Гармонии». Вот только в нём не было ни инъекционных игл, ни обратной связи с Сетью.

— Что это? — тихо спросила Кира, заворожённо глядя на тусклый блеск металла.

— Обманка, — коротко отозвался он, с глухим щелчком застёгивая прибор на своём запястье. — Лили собирала этот прототип три ночи напролёт. Внутри вшит микрочип, непрерывно транслирующий поддельный эмпатический сигнал. Для любых внешних сканеров я сейчас — образцовый обыватель с абсолютно зелёным индексом покоя.

— А если система решит углубиться в базу и пробить профиль? — Кира взглядом указала на ободок.

— Не пробьёт, — Нейт коротко усмехнулся, но в его глазах не было и капли веселья. — Лили знает своё дело лучше министерских инженеров. Сейчас главное — чтобы ты случайно не сдвинула изоляционную ленту со своего браслета. Стоит твоему датчику издать хотя бы один писк на чистоте сети, и нас обоих примут прямо на платформе.

Кира невольно прижала ладонь к левому запястью, где под плотными слоями чёрной ленты глухо и едва ощутимо вибрировал её собственный, заблокированный прибор.

— В салон электробуса заходим вместе, — скомандовал Нейт, мимолётным движением поправляя воротник пиджака. — Держись чуть впереди. Если на входе что-то пойдёт не так, не вздумай оборачиваться или кричать. Просто иди дальше.

В салон «Линии-4» они поднялись единым потоком. Кира двигалась первой, изо всех сил стараясь дышать ровно и размеренно. Нейт неотступно следовал за ней, слегка опустив голову и мастерски растворяясь среди зашедших пассажиров.

Сканеры на поручнях лениво мигнули, без задержки считали фальшивый зелёный код с его запястья и беспрепятственно пропустили их внутрь.

Внутри просторного салона царила мёртвая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь едва слышным, ровным шорохом магнитных шин о дорожное полотно. Пассажиры сидели неподвижными рядами, беззвучно уставившись в сияющие экраны персональных терминалов, а их застывшие лица озарялись холодным синеватым светом.

Они молча заняли места на самом заднем ряду. Кира вплотную прижалась виском к прохладному стеклу окна, чувствуя, как под курткой по спине медленно катится ледяная капля пота. Нейт сидел по правую руку от неё — идеально прямой, замерший, с абсолютно ничего не выражающей маской на лице.

— Долго ещё? — едва слышно, почти не разжимая губ, процедил он сквозь зубы.

— Двадцать минут, — столь же тихо отозвалась Кира, не отрывая взгляда от проплывающего мимо глянцевого пейзажа. — Умоляю, постарайся не разглядывать людей. И не пытайся никого убить своим взглядом.

Нейт глухо хмыкнул, но развивать спор не стал. Он продолжал смотреть строго перед собой, и в его светлых глазах застыла та самая ледяная, злая пустота, которая всегда так пугала Киру в трущобах.

Электробус плавно затормозил точно по графику, в двух кварталах от её родного дома. Стоило им сойти на тротуар, как Кира почувствовала, как давящее напряжение в груди наконец немного отпускает. Первую линию обороны они преодолели. Они прошли.

— Быстрее, идем, — шёпотом скомандовала она, увлекая Нейта за собой в густую, плотную тень раскидистой искусственной туи, огораживающей тихий жилой квартал.

В этом секторе «А-12» умные уличные фонари еще не успели заменить на новые модели с датчиками мгновенного сканирования сетчатки, и в наступающих сумерках можно было скользить вдоль стен незамеченными.

— Твои родители дома? — негромко, едва шевеля губами, спросил Нейт.

Они нырнули в плотную тень высокой изгороди из искусственной туи, которая огораживала жилой квартал.

— Нет, у них сегодня ежемесячный аудит продуктивности в центральном архитектурном офисе, — Кира приложила ладонь к гладкой сенсорной панели на калитке.

Замок тихо, маслянисто щелкнул, пропуская их во внутренний двор, пахнущий идеально подстриженным газоном, влажной хвоей и всё тем же антисептиком.

— Родители вернутся только к вечеру. А Марк всегда дома по субботам. У него период принудительного ментального отдыха после лицейских лекций. Система требует, чтобы он просто сидел и разгружал мозг.

Внутри дома царила та самая давящая, звенящая тишина, от которой у Киры в последние месяцы закладывало уши. Стерильный, мертвый покой.

Они бесшумно вошли в прихожую. Нейт с мрачным любопытством огляделся по сторонам, скользнув цепким взглядом светлых глаз по белым матовым стенам без единой семейной фотографии, по идеальному, геометрическому порядку, где каждая вещь лежала строго под прямым углом к соседней. Здесь не было места случайности. Не было места жизни.

— Стерильненько, — едва слышно прошептал он, и на его губах снова появилась горькая усмешка. — Как в операционной перед вскрытием.

— Идем, — Кира судорожно потянула его за рукав к лестнице, ведущей на второй этаж.

Дверь в комнату Марка была приоткрыта. Брат сидел за своим аккуратным рабочим столом. Перед ним в воздухе светилась и мягко мерцала полупрозрачная голограмма учебника по макроэкономике. Но он не читал. Его взгляд был направлен сквозь синие строчки кода в одну точку окна.

Марк методично, плавно постукивал указательным пальцем по краю стола. Раз. Два. Три. С абсолютно равными, выверенными секундомером интервалами.

— Марк? — тихо, сдерживая дыхание, позвала Кира.

Брат плавно повернул голову. Его лицо мгновенно озарила та самая безупречная, мягкая, пустая улыбка «категории Б», от которой Киру бросило в холодный пот. В этом выражении лица не было радости — только выполненный протокол приветствия.

— Привет, Кира. Ты вернулась раньше своего стандартного графика на сорок две минуты. У тебя всё в порядке? — Его голос был ровным, без единой интонационной вершины.

Взгляд Марка переместился на Нейта, и улыбка ни на миллиметр не изменилась.

— Здравствуй, гражданин. Я не помню твоего цифрового профиля в нашей семейной базе данных эмпатической совместимости.

Нейт ничего не ответил. Он молча, тяжелым шагом зашел в комнату, на ходу доставая из внутреннего кармана пиджака небольшой металлический футляр.

Кира аккуратно прикрыла дверь и заперла ее на ручную механическую защелку — единственную деталь в этом доме, которую отец установил вручную, и которая не была подключена к общей сети «Домуса».

— Марк, помнишь Нейта? Вы… вы работали вместе над музыкальным проектом. До твоей поездки в Центр, — Кира подошла ближе, заглядывая в эти стеклянные, абсолютно безжизненные глаза, в которых отражались синие буквы голограммы.

— В моих логах памяти зафиксированы кратковременные посещения Нижнего уровня, — ровно ответил Марк, даже не моргнув. — Но эти воспоминания классифицированы системой как неэффективные, хаотичные и деструктивные для ментального здоровья. Я не обращаюсь к этим секторам. Это помогает мне поддерживать индекс стабильности в зеленой зоне.

Нейт уже открыл металлический футляр. В его руках тускло блеснул инжектор — короткая трубка из медицинского титанового сплава. Точным движением он вставил внутрь стеклянную ампулу, в которой лениво зашевелилась мерцающая серая жидкость.