Полная версия:
Анимус. Запертые внутри
Анимус. Запертые внутри
Пролог
Записи архитектора тишины:
Я до сих пор помню тот день, когда впервые услышал настоящую тишину.
Это случилось в лаборатории, за три года до того, как на карте появился Верхний Анимус. Тогда мы с коллегами только вывели первую формулу искусственного подавления кортизола — простое, казалось бы, химическое соединение, способное мгновенно блокировать очаги тревоги в человеческом мозге.
Нашим первым подопытным стал мужчина, потерявший семью в пожаре; человек, который третий месяц балансировал на грани безумия от хронической бессонницы.
Уже спустя минуту он перестал плакать. Спустя две — его загнанный пульс выровнялся, став размеренным и спокойным. А спустя пять минут на его лице появилась улыбка.
Я стоял за стеклом смотровой и не мог оторвать от него взгляда. Из его глаз исчезла та выжигающая изнутри боль, которая терзала его неделями, уступив место абсолютному, стерильному и безупречному покою.
Именно тогда мне показалось, что мы наконец-то нащупали спасение. Человечество веками изнывало от гнёта собственных чувств — от разрушительных войн, слепой ненависти и горя, разрывающего души на части. Мы же нашли способ прекратить эти страдания раз и навсегда.
В тот момент я совершенно не думал о том, что именно мы отнимаем у людей. Меня ослепляло лишь то, что мы им даруем.
Благословенную тишину.
Прошли годы. Система «Эмпат» опутала своими нитями всё общество, а браслеты «Гармонии» превратились в неотъемлемый атрибут каждого гражданина Верхнего Анимуса.
В то время я ещё иногда заглядывал в Центр Коррекции, чтобы понаблюдать за будничной работой инспекторов. Меня завораживало то, с какими мягкими, благожелательными улыбками они подключали инъекционные иглы к бьющимся в агонии пациентам, и как быстро люди в креслах переставали кричать.
Но однажды я столкнулся взглядом с мальчишкой лет четырнадцати. Он отчаянно сопротивлялся, кусал державших его санитаров и срывал голос, выкрикивая, что его мать жива и он ни за что на свете не согласится её забыть, даже несмотря на то, что общество объявило ее изгоем.
Его калибровка заняла не более двадцати минут. Когда он поднялся с кресла, на его лице уже играла стандартная улыбка «категории Б». Парнишка подошёл ко мне и тихо произнёс: «Здравствуйте, доктор Лок. Спасибо, что спасаете нас».
Я машинально кивнул, но именно в ту секунду где-то в глубине моей души шевельнулся едва различимый, пугающий голос: а что, если мы спасаем вовсе не их? Что, если всё это время мы просто защищали себя от их боли?
Тогда я поспешил отогнать эту мысль, сочтя её деструктивной ошибкой уставшего разума.
Шли годы, и я перестал посещать Центр. Я больше не смотрел в глаза тем, кто сидел в креслах, полностью уйдя в рутину: высчитывал формулы, составлял бесконечные протоколы и подписывал директивы.
А затем со мной заговорила сама Сеть.
Поначалу это походило на ненавязчивые, почти дружеские подсказки, всплывающие в сознании: «Доктор Лок, эту рекомендацию целесообразно одобрить», «Доктор Лок, данный субъект несёт скрытую угрозу». Но постепенно эти советы трансформировались в чёткие, непререкаемые приказы.
И однажды, оглянувшись назад, я с ужасом поймал себя на мысли, что совершенно не помню, когда в последний раз принимал решение самостоятельно.
Сейчас я смотрю на свои пальцы, сжимающие ручку, которая продолжает послушно выводить строки на бумаге. И я искренне не знаю, кто именно управляет этим движением — остатки моей воли или алгоритмы Сети.
Но остановиться я уже не могу.
Ведь если я замру хотя бы на мгновение и оглянусь вокруг, мне придётся лицом к лицу столкнуться с тем ужасом, который я сотворил. А к этой встрече я не готов.
Поэтому мне остаётся только одно — продолжать слепо верить в то, что я действительно подарил им спасение. Верить, что наш новый мир устроен правильно. И отчаянно, вопреки всему, внушать самому себе, что я не чудовище.
Потому что если я монстр, значит, вся моя жизнь и всё, ради чего я переступил через человечность, было напрасным.
А принять эту правду я не смогу никогда.
Глава 1. Соглядатай
Верхний Анимус неизменно пах химической свежестью — въедливой, искусственной и до тошноты чистой. Даже здесь, на глухом техническом ярусе грузового лифта, где воздуху полагалось сочиться тяжёлым машинным маслом, гарью и человеческим потом, вездесущая система «Домус» умудрялась фильтровать его до абсолютной, мёртвой стерильности.
Нейт искренне ненавидел этот запах. От него сводило челюсти, а в носу свербело от непрекращающегося желания чихнуть.
Парень замер в узкой, едва освещённой нише прямо за распределительным щитом, до боли прижавшись лопатками к холодному гофрированному пластику стены.
На его запястье, вопреки закону, не красовался серебристый ободок «Гармонии» — вместо него кожу давил старый, потертый кожаный ремешок от наручного терминала, который он всего неделю назад выменял у беглого изгоя на нижних уровнях. А глубоко в кармане куртки лежал крошечный, почти невесомый контейнер с портом для украденных чипов памяти.
Его сегодняшний улов: самый опасный и самый ценный.
Нейт осторожно приподнял голову, вглядываясь в узкую технологическую щель между стыками панелей.
Прямо под его ногами, залитая безупречным неоновым светом, расстилалась идеально круглая белая площадь. По ней ровными, математически выверенными рядами текли люди. Их лица светились безмятежным, глянцевым спокойствием, от одного взгляда на которое у Нейта до хруста сводило скулы.
Он наблюдал за этим конвейером уже больше часа, и за всё это время ни один человек не сбился с шага, не споткнулся, не замедлил ход и не обернулся назад.
А потом в этом безупречном потоке появилась она.
Девушка шла по самому краю площади, и её походка мгновенно, кричаще выбивалась из общего монотонного ритма. Она не просто шла, а почти кралась, словно выслеживала добычу или сама пыталась скрыться от погони.
Её плечи были напряжены до предела, а пальцы судорожно, до побелевших костяшек, впивались в широкую лямку сумки. Нейт прищурился, до боли в глазах вглядываясь в её черты сквозь полумрак. Лицо незнакомки казалось мертвенно-бледным, а на лбу в свете ламп блестели мелкие капли испарины.
И в эту секунду он её узнал.
Марк не раз показывал ему старые, бережно хранимые фотографии. На них была точно такая же девчонка с непослушными тёмными волосами, ладной фигурой и упрямым, резко очерченным подбородком, вот только на тех снимках она открыто и легко улыбалась. Здесь же, посреди стерильного рая, она выглядела так, словно ступала босыми ногами по лезвию бритвы.
Нейт затаил дыхание. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Так смотрят обречённые люди за секунду до того, как окончательно сорваться в пропасть.
Так когда-то смотрел он сам, умирая от страха и сбегая из родительского дома. Так смотрела его мать в тот злополучный день, прямо перед тем, как на её пороге возникли инспекторы порядка.
Девушка внезапно замерла. Она остановилась в самом центре площади, и мимо неё, не замечая преграды, продолжали плавно течь эти улыбающиеся, живые манекены.
Брюнетка смотрела строго перед собой, но её широко распахнутые глаза оставались абсолютно пустыми — казалось, прямо сейчас перед ней разворачивалось нечто такое, чего не видел больше никто.
Нейт отчетливо заметил, как её левая рука инстинктивно, судорожным движением дернулась вверх, пытаясь прикрыть, спрятать от чужих глаз серебристый ободок на запястье.
«Она на грани. Ещё немного, и система её сожрёт», — промелькнуло в его голове.
Нейт вполне мог уйти. Мог просто отвернуться от щели, бесшумно спуститься по пожарной лестнице на нижние ярусы и навсегда забыть об увиденном. Это был не его стерильный мир, и эта война изначально не имела к нему никакого отношения. Но что-то в искажённом знакомом лице — какая-то отчаянная, злая и дикая решимость — заставило его остаться на месте.
Он продолжал заворожённо смотреть, как Кира стоит посреди равнодушной толпы, как искусственно созданный системой ветер треплет её волосы, и как она ведёт эту невидимую, изнурительную борьбу с самой собой.
А затем девушка резко развернулась и быстрым, почти лихорадочным шагом направилась в сторону массивных дверей лицея.
Нейт медленно отстранился от распределительного щита, погружаясь в густую тень технического коридора. В его мыслях уже стремительно выстраивались контуры нового, безумного плана.
«Значит, родная сестра Марка, — подумал он, глубже вбивая контейнер с чипами в потайной карман куртки. — Что ж, маленькая бунтарка. Посмотрим, насколько хватит твоего упрямства».
Глава 2. Замкнутый контур
«Люди боятся тишины. Я тоже боялся — пока не понял, что тишина бывает разной. Есть тишина пустой комнаты, а есть тишина правильно настроенного города. Ко второму виду привыкаешь и потом уже не можешь без него. Не помню, когда перестал различать, чего хочу я, а чего хочет от меня система. Наверное, это и называется сработаться»
— Из дневника Т. ЛокаУтро в секторе «А-12» всегда начиналось со звука, который Кира ненавидела всей душой — с сухого, металлического щелчка потолочных диффузоров.
Ровно в 06:00 «Домус-7» запустил утренний цикл дезинфекции. Воздух в спальне мгновенно стал плотным, холодным и колючим. Насыщенный искусственной свежестью и мелкодисперсным антисептиком, он вытеснил остатки ночного тепла, заставляя легкие сжаться.
Кира открыла глаза и уставилась в идеально белый, матовый потолок. На нем не было ни одной трещины, ни единого пятнышка — система очистки выжигала любые следы человеческого пребывания каждые двадцать четыре часа.
Кира медленно подняла левую руку. Серебристый металлический ободок «Гармонии» плотно облегал запястье, почти впиваясь в лучевую кость. Сейчас его тонкий светодиодный индикатор спал — он мерцал тусклым, едва заметным матовым светом, ожидая, пока хозяйка полностью придет в сознание.
Кира знала: под этим гладким сплавом прячутся двенадцать микроигл. Они круглосуточно находились в верхних слоях её эпидермиса, считывая уровень кортизола, адреналина и частоту сердечных сокращений. Стоило проснуться от кошмара, и прибор тут же пронзил бы руку коротким электрическим импульсом, возвращая пульс к предписанной норме.
Девушка села на кровати. Умная ткань матраса тут же начала восстанавливать форму, стирая вмятину от её тела. Адаптивная серая сорочка, выданная утренним распределителем одежды, сама расправилась на плечах, уничтожая намеки на складки. В мире Верхнего Анимуса даже текстиль не имел права на хаос.
— Гражданка Кира Рихтер, — раздался из скрытых динамиков мягкий, лишенный половых признаков голос домашнего ИИ. — Ваш текущий индекс стабильности составляет девяносто четыре единицы из ста. Это отличный показатель для предвыпускной недели. Рекомендуемое время для утреннего сбора — одиннадцать минут. Желаем вам продуктивного дня во благо Синхронии.
Кира ничего не ответила. Переговариваться с ИИ считалось признаком легкой девиации — здоровый гражданин просто следовал протоколам.
Она встала и подошла к окну. За двухслойным бронестеклом раскинулся Верхний Анимус, залитый ровным, отфильтрованным через городские купола солнечным светом.
Улицы, выложенные белоснежной прессованной крошкой, казались нарисованными. По ним уже двигались первые цепочки людей — все в светлых, идеально отутюженных костюмах технологического или административного классов.
Никто не бежал. Никто не размахивал руками. Движения граждан напоминали танец хорошо смазанных манекенов. Если бы кто-то сейчас споткнулся или ускорил шаг, уличные сканеры тут же окрасили бы его зону в предупреждающий желтый цвет.
Кира вздохнула, заставив себя улыбнуться собственному отражению в стекле. Браслет на руке коротко вибрировал, одобряя мимическое сокращение мышц. Зеленый огонек вспыхнул чуть ярче.
На кухне пахло тостами с корицей и стерильной свежестью — этот аромат всегда оставался после утренней дезинфекции воздуха. Солнечный свет падал на белоснежную столешницу из искусственного камня ровными, прямоугольными полосами. Всё выглядело безупречно, словно на рекламном голокадре жилого сектора.
Кира сидела у окна, медленно помешивая остывающий чай. Ложка едва слышно брякала о край фарфоровой чашки. Ей нужно было сосредоточиться на этом звуке, на ритме, чтобы удержать пульс в пределах нормы. Раз. Два. Три. Металл о фарфор. Это была её личная, тайная гимнастика.
— Тебе следует добавить немного сиропа агавы, Кира, — произнес Марк.
Он сидел напротив, идеально прямой, с аккуратно зачесанными назад темно-каштановыми волосами. На нем была стандартная серая форма технологического класса, без единой складки.
Марк улыбался — ровно настолько, насколько предписывал протокол утреннего семейного взаимодействия. Глаза его при этом оставались абсолютно неподвижными, как озерная вода в безветренный день. В них не было дна. Только плоская, зеркальная поверхность.
— Спасибо, Марк. Я не хочу сладкого, — тихо ответила Кира, стараясь, чтобы ложка не звякнула слишком резко.
— Глюкоза с утра стимулирует когнитивные функции на четырнадцать процентов эффективнее, — заметил отец, Артур Рихтер, не поднимая глаз от планшета, где обновлялись графики продуктивности их архитектурного бюро. — Твой брат прав. Впереди выпускное тестирование в «Синхро», и тебе нужна ясная голова. Мы не можем допустить, чтобы индекс нашей ячейки просел из-за невнимательности к диете.
Мать, Элена, в это время заботливо раскладывала по тарелкам омлет. Она тоже улыбалась — той самой мягкой, стандартизированной улыбкой «категории Б», которая выражала умеренную семейную гордость.
В этом доме вообще все всегда улыбались, и от этого однообразия у Киры иногда сводило челюсти. Ей безумно, до крика хотелось увидеть на лице матери хотя бы усталость. Или раздражение от того, что муж опять уткнулся в свои графики. Но Элена лишь плавно двигала руками, расставляя приборы строго под прямым углом друг к другу.
Кира посмотрела на руки Марка. Когда-то на этих пальцах были вечные мозоли от гитарных струн, а под ногтями иногда оставались следы чернил, потому что он постоянно что-то записывал в старую бумажную тетрадь.
Кира помнила, как он прятал её под матрасом, и как они вместе, задыхаясь от восторга и страха, слушали на заброшенной крыше хриплый, запрещенный трек «Вдребезги». Марк тогда смеялся — громко, запрокинув голову, и его глаза блестели так ярко, что казались живым серебром.
Теперь его ногти были идеально подстрижены, а пальцы лежали на столе параллельно друг другу. Когда Кира случайно уронила салфетку, Марк поймал её на лету с молниеносной, почти неестественной реакцией.
«Центр Коррекции улучшает моторные функции», — вспомнила Кира строчку из официальной брошюры. Но брошюра умалчивала о том, что центр забирает взамен. Марк больше не пел по вечерам. Он не злился, когда она брала его вещи без спроса. Он больше вообще ничего не делал без одобрения ИИ. Он стал идеальным. И совершенно чужим. Вместо брата напротив неё сидел безупречно сконструированный биоробот с лицом Марка.
— Я, пожалуй, пойду, чтобы не опоздать на транспорт, — Кира отодвинула нетронутый омлет и встала.
Браслет на запястье едва заметно завибрировал, посылая легкий электрический импульс в кожу — предупреждение о том, что уровень её удовлетворенности едой упал ниже нормы.
Кира сделала глубокий вдох, заставляя себя подумать о чем-то приятном и безопасном, например, о предстоящей лекции по анализу данных. Огонек снова стал ровным, зеленым.
Улицы Верхнего Анимуса встретили её прохладой и тихим шелестом электробусов. Люди двигались по тротуарам стройными потоками. В воздухе плыла тихая, расслабляющая эмбиент-музыка, транслируемая из городских динамиков. Город был похож на отлаженный часовой механизм.
Кира вошла в салон электробуса «Линия-4». Внутри царила мертвая тишина, нарушаемая лишь шорохом магнитных шин. Пассажиры сидели, уставившись в экраны своих терминалов, их лица были освещены ровным синеватым светом. Все они выглядели одинаково спокойными.
Вдруг на третьем ряду произошло движение. Молодая женщина в белом платье администратора выронила из рук сумочку. Из нее посыпались мелкие предметы, и один из них — круглый металлический медальон — с тихим звоном покатился по проходу. Женщина наклонилась, её дыхание стало частым, рваным. Кира увидела, как браслет на её левом запястье мгновенно вспыхнул тревожным, ядовито-янтарным цветом.
Пассажиры вокруг синхронно, словно по команде, отвернулись к окнам. Никто не помог ей собрать вещи. Помочь — значило признать наличие проблемы, вовлечься эмоционально, а это могло уронить их собственные индексы.
Женщина судорожно заталкивала вещи обратно в сумку, её пальцы дрожали, а янтарный огонек на руке уже начинал пульсировать, подбираясь к опасной желтой границе.
Кира заставила себя закрыть глаза. Внутри неё поднималось опасное, жгучее сочувствие, и её собственный прибор тут же отозвался предупреждающей вибрацией.
«Думай об архитектуре,— приказала она себе. — Думай о графиках продуктивности. Симметрия. Порядок. Баланс».
Когда девушка снова открыла глаза, женщина уже сидела прямо. Ее лицо вернуло себе маску вежливого спокойствия, а браслет снова горел зеленым. Система впрыснула ей дозу седативного. Женщина была спасена для общества. И уничтожена как человек еще на одну крошечную долю процента.
Электробус тихо затормозил у стеклянного пилона лицейского корпуса. Кира вышла на чистый воздух, чувствуя, как под курткой спина покрылась холодной испариной. Впереди, у самого входа, она увидела Лизу. Подруга стояла у стеклянной колонны, и Кира сразу поняла: тихая гавань этого утра закончилась.
Глава 3. Желтый уровень опасности
«Мне часто снится один и тот же сон. Я стою в белом коридоре, а навстречу идёт человек. Я знаю, что это я. Только у него нет лица — гладкий пластик, как у наших диагностических капсул. Он проходит мимо и говорит: «Всё в порядке, доктор. Продолжайте». Я просыпаюсь спокойным, и это самое страшное»
— Запись из архива Т. ЛокаЛиза стояла у стеклянной колонны вестибюля, и Кире хватило одного взгляда, чтобы почувствовать, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.
В Верхнем Анимусе люди так не стояли. Лиза буквально вжималась лопатками в прозрачный пластик, словно пыталась раствориться в нем, исчезнуть. Ее пальцы судорожно, до белых костяшек, терзали плотную нейлоновую лямку рюкзака. Она слишком часто моргала, а нижняя губа едва заметно подрагивала.
Самое страшное было на её левом запястье. Серебристый ободок «Гармонии» под полупрозрачным рукавом блузки уже не просто горел янтарным, а пульсировал ядовито-желтым, рваным светом, сердито и часто вибрируя. Это была самая грань. Еще немного — и прибор окрасится в багрово-красный, сигнализируя о ментальном взрыве.
— Лизи? — Кира подошла ближе, стараясь говорить как можно небрежнее.
Ей стоило огромных усилий удерживать на лице маску вежливого, слегка сонного дружелюбия. Прямо над их головами, на потолочной балке, медленно вращался объектив камеры слежения, фиксируя траектории движения лицеистов.
— Ты выспалась? У нас сегодня первым модулем анализ данных, ты помнишь?
— Они… они прислали уведомление моему отцу, — шепотом произнесла Лиза.
Ее голос дрожал, срывался на свист, и эта неприкрытая, чистая человеческая дрожь испугала Киру сильнее, чем если бы подруга закричала на всю площадь.
Вокруг них текли потоки студентов. Все они, заметив желтую пульсацию на руке Лизы, инстинктивно увеличивали радиус обхода, огибая девушек по широкой дуге. Лица лицеистов оставались безупречно отстраненными.
— Мой индекс стабильности падает третью неделю, Кира, — Лиза схватила её за край куртки, и Кира почувствовала, как её собственное запястье обожгло предупреждающим током. — Я не могу больше. Эти симуляции в классе… ИИ каждый раз моделирует для меня техногенную катастрофу, Кира. Вчера это был обвал жилого сектора. Вокруг кричали проекции детей, всё горело, а датчики… датчики считывали мою эмпатию. Система требует, чтобы я оптимизировала протокол спасения без учета человеческих потерь. А я не могу… я просто не могу контролировать страх, когда вижу этот огонь! Я завалила очередной тест. Если индекс упадет ниже семидесяти, меня отправят на Калибровку. Ты же знаешь, что они там делают… Посмотри на Марка! Он ведь мертв, Кира! Из него сделали куклу!
— Тише, ради всего святого, тише, — Кира перехватила Лизу за запястье, накрывая своей ладонью пульсирующий желтый датчик.
Кожа подруги была ледяной и влажной от пота. Под пальцами Киры чужой прибор заколотился еще яростнее, переходя на граничный, оранжевый тон. Киру захлестнула чужая паника.
Ловушка Верхнего Анимуса работала безотказно: сострадание здесь было заразной болезнью. Твой близкий сходит с ума от страха, ты пытаешься его утешить, твой пульс растет — и система забирает вас обоих.
— Посмотри на меня, Лизи. Смотри мне в глаза, — Кира с трудом удерживала собственную улыбку, хотя внутри всё кричало от ужаса. — Дыши на четыре счета. Вдох. Раз, два, три, четыре. Задержи дыхание. Давай вместе. Мы что-нибудь придумаем. Мой отец знает архитекторов «Синхро», мы подадим апелляцию…
Но было слишком поздно. Протоколы безопасности города работали быстрее, чем человеческая надежда.
Из-за угла стеклянного вестибюля бесшумно выкатился белый глянцевый дрон службы «Эмпат». Сфера диаметром чуть меньше метра зависла в воздухе, её нижний сканирующий луч — ярко-синий, слепящий — с тихим щелчком зафиксировал девушек.
— Внимание, — раздался из динамика сферы механический голос. — Зафиксирована зона критического эмоционального шума. Гражданка Лиза Вэнс, ваш контур дестабилизирован. Оставайтесь на месте.
Одновременно с этим из раздвижных боковых дверей лицейского корпуса вышли двое мужчин в белоснежной, плотной форме санитарных инспекторов. На их лицах не было злости или суровости. Напротив, они мягко, вежливо улыбались стандартизированной улыбкой успокоения, от которой у Киры внутри всё перевернулось. Их движения были спокойными, расчетливыми и пугающе уверенными.
— Гражданка Лиза Вэнс, — произнес один из них, сверяясь с мерцающим терминалом на ладони. — Зафиксирован критический сбой эмоционального контура. Уровень вашего стресса угрожает общественной безопасности и снижает общую продуктивность сектора. Вам необходимо пройти с нами для калибровки браслета и восстановления ментального баланса.
— Нет, пожалуйста, — Лиза сделала шаг назад, с силой прижимаясь спиной к колонне. — Я в порядке. Я просто… я просто не позавтракала. Это гипогликемия, правда! Кира, скажи им! Я могу идти на лекцию!
Вокруг начали останавливаться другие лицеисты. Они не возмущались, а смотрели на происходящее с вежливым, слегка отстраненным сочувствием — именно так, как их учили с детства реагировать на чужие «болезни». Никто не сделал шага вперед. Никто не потребовал отпустить девушку. Для них Лиза сейчас была не подругой или одногруппницей, а неисправным механизмом, который нужно сдать в ремонт, чтобы он не портил общую статистику.
Кира почувствовала, как внутри нее, где-то в самой глубине груди, начинает подниматься горячая, глухая, удушающая волна. Это была чистая, запретная, первобытная ярость. Та самая, которую она не чувствовала с того самого дня, как Марка увезли в такой же белой машине.
Система Анимуса уверяла, что это девиация. Но сейчас Кира понимала: это единственное, что делало её живой.
Ее собственный браслет на запястье обжег кожу резким, янтарным светом. Микроиглы глубже вонзились в эпидермис, посылая предупреждающий электрический разряд. Руку свело легкой судорогой.
— Она пойдет со мной, мы просто зайдем в медицинский блок лицея, — Кира сделала шаг вперед, пытаясь встать между Лизой и инспектором.
Она протянула руку, но второй мужчина мягко, но непреклонно перехватил её за локоть и отодвинул в сторону. Его ладонь в плотной белой резиновой перчатке была холодной, как лед.
— Не мешайте процедуре, гражданка Кира Рихтер, — ровно произнес инспектор, и его пустые, спокойные глаза скользнули по её лицу. — Ваше текущее поведение также классифицируется системой как пограничное. Не заставляйте нас расширять протокол изоляции. Займитесь дыхательной гимнастикой.
Они взяли Лизу под руки. Девушка уже не кричала — от ужаса её голос пропал, она лишь беззвучно глотала воздух, глядя на Киру расширенными, полными слез глазами. В этот момент её браслет окончательно сдался — серебристый ободок вспыхнул багрово-красным, ровным цветом.
