Волчья кровь. Первая стая

— Меня привязали к столу, — продолжала она. — Сказали, что проверят, как память волчьего связана с кровью. Когда я отказалась, женщина велела принести мальчика из деревни.

— Мальчика?

— Ему было лет семь. Он держал деревянную свистульку. Я помню её лучше, чем его лицо.

Млада замолчала. Ратмир не поторопил. В некоторых историях молчание было единственной частью, которую ещё можно было перенести.

— Я обратилась, — сказала она. — Не по приказу. Разорвала ремни, выломала стол. Помню, как белая ткань стала красной. Потом — ничего до того дня, когда ты нашёл меня у речки. Ты обещал, что меня не отдадут обратно.

— Я обещал.

— И велел записать мёртвой. В обоз я вернулась под другим именем, а потом ты добился моего возвращения в дружину. Князь знал. Обещал не поднимать старое дело. Наверное, тогда ты считал это спасением. Только теперь ищут всех.

Ратмир вспомнил тот день: на берегу стоял дождь, мокрая трава прилипала к ногам, Млада тряслась и называла всех встречных чужими именами. Он отвёз её тайком в монастырский дом и заплатил лекарю собственной наградой. О Сухой речке князь получил короткое донесение: сотня не подчинилась приказам, село погибло, расследование завершено.

— Я сказал Всевладу, что волчьи потеряли рассудок, — признался Ратмир.

Млада подняла голову.

— Я знаю. Ты спас меня и погубил остальных.

Слова прозвучали без ненависти, и от этого стали только тяжелее.

— Я думал, что больше никто не пострадает.

— Ты думал, что, если закрыть глаза, исчезнет то, что мы сделали. Я тоже так думала.

В тот вечер она впервые рассказала всей стае о белом шатре. Гостята записал её слова медленно, не вставляя вопросов. Берест перестал шутить. Ждан спросил о мальчике, но Млада лишь покачала головой: ни его имени, ни судьбы она не знала.

Тихон сидел у дерева и слушал. Когда Млада закончила, он спросил:

— А что, если князь убивает нас, чтобы никто не вспомнил об этом?

— Тогда он очень плохо знает волчьих, — сказал Рожан. — Мы как раз умеем забывать без его помощи.

После рассказа Млады никто не хотел ложиться. Гостята снова развернул список погибших. Ждан достал клочок полотна, которым был стянут мешок на недавней телеге с телами. Такими же узлами в княжьем обозе завязывали покровы раненых, которых не давали ему лечить.

— Я сам перевязывал возницу с седьмой подводы, — сказал Ждан. — Наутро ему велели молчать, а обоз записали пустым. Зачем пустому обозу сорок мечей сопровождения?

Ольша присела рядом с Гостятой и велела показать записанные приказы. Сухая речка упоминалась в двух: один запрещал проход через долину после начала мора, второй разрешал вывозить оттуда имущество без описи. Даты не сходились. Разрешение вывезти имущество выдали за день до того, как княжеская стража объявила о болезни.

— Мор ещё не начался, а вещи уже делили, — заметила Ольша.

— Это не доказательство, — сказал Ратмир.

— А вот это ты оставь для суда, — ответила она. — Мы пока спрашиваем, кого ещё успели забрать.

Млада попросила карту. От старой дороги к Сухой речке отходил ручей; вниз по нему стояла кузница, где после побега она пыталась укрыться. До разветвления оставалось меньше версты. Туда же вели следы телеги с зашитыми телами. Ратмир решил проверить берег прежде, чем стая уйдёт на восток.

Они решили проверить берег ещё до рассвета. Идти далеко было нельзя: княжеские дозоры могли уже перерезать дорогу. Ратмир, Млада и Невзор прошли к старой мельничной плотине, откуда разлившаяся вода несла вниз чёрные доски. Между корней у самого берега нашлась заржавленная скоба. К ней была прикреплена тонкая цепь, уходившая под воду.

Невзор дёрнул её дважды. На другом берегу отозвался глухой стук. Млада сразу залегла в траву. Трое вооружённых людей вышли из-за жердей и стали вглядываться в темноту. Они не носили знака сокола; у каждого на шее висел небольшой костяной круг. Первый подошёл к воде и произнёс:

— Назовите тех, кто уцелел.

Млада взяла его на прицел, но Ратмир придержал лук рукой. Вопрос слишком точно совпадал с тем, что им было нужно узнать. Он ответил, что везёт донесение из Белояра, и потребовал показать старшего. Люди переглянулись. Один сделал шаг назад, другой поднял кругляш к губам, словно собирался в него свистнуть.

Невзор бросил камень. Попал не в человека, а в кругляш. Кость раскололась, и из неё вырвался тонкий голос, похожий на детский плач. Мужчина схватился за горло. Второй выхватил нож и ринулся к воде, но Млада стрелой прибила его рукав к прибрежной доске. Третий попытался убежать через заросли, однако Невзор был быстрее. Он догнал его и уложил в грязь.

Пленник оказался обычным человеком, худым, с обмороженными ушами. Оттого было ещё неприятнее видеть, как он пытался вывернуть себе палец, чтобы не назвать имя. Ратмир отобрал нож и спросил о дороге, по которой шли белые подводы.

— Я только караулил, — хрипел мужчина. — Мне платили, чтобы никто не переходил сюда ночью.

— За что ещё платили?

— За молчание. Про детей. Я их не трогал, клянусь.

На слове «дети» Млада прижала к его горлу острие стрелы. Ратмир не велел убрать оружие, но заставил пленника смотреть ей в лицо.

— Она была там, — сказал он. — И она может подтвердить, что вывозили живых. Говори с ней, не со мной.

Мужчина начал рассказывать. Он сменялся здесь всего вторую неделю, караулил подводы, шедшие от старых соляных копей. В двух последних плакали дети. В третьей сидели взрослые, пристёгнутые к бортам ремнями. Сопровождавшая их женщина назвала себя Асавой. Одному ребёнку обещала, что скоро все забудут плохое. Караульные смеялись.

— Куда ушли? — спросила Млада.

— По восточной дороге. На развилке к старым соляным копям. Велели держать переправу свободной. Я туда не ходил…

— Ты знал, — сказала она и отошла.

Пленника отвели к ближайшему деревенскому двору и передали старосте под расписку, оставив один из его костяных знаков. Млада проверила узел на руках караульного. Теперь он хотя бы не вернётся на смену прежде, чем кто-нибудь услышит его рассказ.

Когда трое вернулись к костру, до рассвета оставалось много времени. Гостята записал показания со слов Млады и Невзора, отдельно отметил: сам пленника не слышал. Ратмир продиктовал дорогу подвод. Им предстояло проверить рассказ, прежде чем вести по нему всю стаю.

Млада сидела перед огнём, сжимая ладони. Ратмир достал у неё из пальцев обломок стрелы, который она не заметила.

— Ты мог позволить мне его убить, — сказала она.

— Мог.

— Думаешь, он заслуживает суда?

— Думаю, дети заслуживают, чтобы он успел рассказать всё.

Она долго молчала, затем выдернула обломок из руки Ратмира и швырнула в угли. Когда он поднялся на дозор, Млада вышла за ним. Прежде чем отпустить его к лесу, заставила повторить имена тех, о ком он говорил. С утра их запишет Гостята.

Ночью Млада дежурила с Ратмиром. Он ожидал, что она будет молчать, однако она заговорила сама.

— Помнишь, как мы встретились?

— Под воротами Ветлугина. Ты украла у моего обозника коня.

— Он сам сбежал. Я только показала направление.

— Ты ударила обозника.

— Он мешал коню думать.

Ратмир улыбнулся.

— Помню.

Млада долго смотрела на его лицо.

— Вот и держись за это, Сивый. Если мы с тобой начнём забывать, кто были до войны, останемся только теми, кем нас называет князь.

Утром, собирая стоянку, Гостята нашёл на краю лагеря маленький деревянный свисток. Его никто не видел прежде. Он лежал там, где всю ночь сидела Млада.

Она осмотрела вещицу. На боку были вырезаны три маленькие волны и кривой круг.

— Такой был у мальчика, — прошептала она.

Невзор принюхался к земле. На мху не осталось ничьих свежих следов, кроме их собственных. Он поднял свисток к носу, вздрогнул и сразу положил обратно.

— Пахнет не человеком. Мокрым камнем и тем, что бывает внутри старых могил.

Ратмир велел спрятать находку, но Млада отказалась.

— Дай мне. Если кто-то хочет, чтобы я вспомнила, я должна знать — что именно.

* * *

На следующей стоянке Ратмир оставил троих в ночном дозоре, а ещё до рассвета поднял остальных. К Залесью вела узкая дорога, на которой два воза не могли разъехаться без ссоры. Купцы называли её вдовьей: во время последней войны здесь нападали так часто, что любой мужчина, уходивший за товаром, заранее прощался с женой. Теперь возле дороги стояли княжеские столбы с изображением сокола и обещанием безопасного прохода.

Под одним столбом лежал мёртвый конь. Его не успели объесть звери. На шее висел кожаный мешочек для посланий, опечатанный воском. Невзор осмотрел землю, нашёл кровавую полосу на коре и отпечатки двух пар сапог.

— Посыльного забрали, — сказал он. — Или увели. Похоже, не княжеские.

В мешочке оказался лист тонкой выделанной кожи. Печать была сломана. Гостята развернул его и прочёл:

«Воеводу Ратмира доставить живым. Мальца по имени Тихон не увечить, не опаивать, не допускать обращения. Остальных по обстоятельствам. Княжеский знак действителен до нового слова».

Под текстом стояла малая печать Всевлада. Подписей не было.

— «По обстоятельствам», — прочла Ольша. — Приказ хоть на верёвке вешай: шею под него всегда найдут.

Тихон смотрел на письмо, не моргая.

— Что во мне такого?

Тихон обвёл лица товарищей. Берест раскрыл рот и снова закрыл; Ждан смотрел на землю. Они знали цену превращения и молчали: решение оставалось за Тихоном.

Дальше дорога шла вдоль оврага. У его края чернели следы тяжёлых колёс, а на дне лежали мокрые перья: здесь недавно перебили обозных гусей, но человеческие вещи забрали без разбора. Невзор заметил, что следы от колёс идут только в одну сторону. Возчики не возвращались прежним путём. Возможно, их вообще не собирались отпускать.

Ратмир отправил Ольшу и Тихона к ближайшему перелеску. Там стояла сторожевая хижина — пустая, если судить по забитому окну. Однако внутри на столе сохранился тёплый пепел, а под лавкой валялась оторванная пуговица с княжеского плаща. Кто-то прятался здесь совсем недавно и ушёл, услышав стаю.

Ольша отворила заднюю дверь и увидела в узкой канаве маленький деревянный ящик. Он был обмотан белой верёвкой. Внутри лежали четыре восковых слепка княжьей печати, набор резных букв и две дощечки, на которых от руки были написаны разные имена одного и того же человека. Оба имени сопровождались одинаковым оттиском сокола.

— Даже мёртвому дали бы выбрать, кем зваться, — сказала Ольша.

Тихон вынул из ящика детскую рукавицу. Изнутри её подкладку удерживал медный крючок. Он уже видел такие крючки на ошейниках, которыми ловчие стягивали шею пленным. Юноша положил рукавицу назад с осторожностью, какой не проявил бы к целому сундуку серебра.

Снаружи заржала лошадь. В узкой щели между стеной и дверью мелькнула тень. Ольша резко закрыла ящик, сунула его Тихону и толкнула юношу к печному лазу.

— Поднимайся на крышу. В лес — по елям. Не задерживайся.

— А ты?

— Я не влезу в эту дыру. Да и гостям чай не поставлен.

Дверь снесли двумя ударами. В помещение вошли трое в кольчугах, за ними четвёртый с коротким самострелом. Ольша отступила за стол. Первый бросился на неё, но упал, зацепившись за железный котёл, который она успела сдвинуть ногой. Второй успел подставить щит; удар ножа скользнул по ободу. Ольша врезала противнику табуретом в подбородок. Дерево разлетелось, а человек всё ещё стоял.

Самострел щёлкнул. Болт вошёл в стойку в волосе от её виска. Она схватила горящую головню из печи и швырнула стрелку в лицо. Человек зажмурился, отпрянул к двери, перекрыв выход своим товарищам. Ольша воспользовалась мгновением, пролезла между ними и оказалась во дворе.

Там её ждала лошадь под княжьим седлом. Она вскочила на спину животного прямо с колоды, но повод был привязан к дверному столбу. Конь рванулся, столб заскрипел, и хижина, и без того державшаяся на честном слове, качнулась. Ольша успела перерезать ремень; конь вынес её на дорогу. За спиной рухнул навес, в пыли закричали люди.

Тихон уже бежал по опушке, прижимая ящик к груди. Он видел, как вслед за Ольшей выскочили двое всадников, и понял, что та не успеет к своим прежде, чем её настигнут. Вместо того чтобы обращаться, юноша вскарабкался на поваленный ствол и стал бить мечом по заклинившемуся сучью. Ветки нависали над дорогой. Три удара, четыре; кисть онемела. На пятом сгнившая сердцевина поддалась. Ветви рухнули перед передней лошадью, всадник перелетел через голову коня и остался лежать в канаве. Второй осадил поводья, и этого мгновения Ольше хватило, чтобы исчезнуть за изгибом дороги.

Когда Ратмир и Млада прибежали на шум, охотники уже собирались отступать. Невзор вышел им наперерез с луком. Одного обезоружили, второго заставили слезть с коня. Остальных отпустили пешими, забрав тетивы и ремни. Ратмир не собирался устраивать казнь за каждую погоню. Ему нужны были живые люди, которые потом расскажут, что видели.

Ящик раскрыли у ручья. Гостята перебрал восковые оттиски и сравнил их с княжеской грамотой. Слепки сняли с настоящих печатей разных лет. По ним можно было вырезать матрицы, а небольшие различия крыла и клюва затем придавали бы подделкам вид старых приказов.

— А если мы покажем это семьям, у которых забрали людей? — спросил Тихон. — Они узнают печати?

— Узнают, — сказал Ратмир. — Но одной печати мало. Нужен человек, который видел, кто её ставил. И кто по ней забирал.

— А если свидетеля не будет?

— Тогда придётся искать ещё одного.

Ольша сидела у воды и смывала с шеи кровь. Она не стала рассказывать, насколько близко был болт от её лица. Только попросила Гостяту сохранить рукавицу отдельно от печатей. У него вышло два свёртка: один для того, что враги могли подделать, другой — для вещей, по которым ребёнка ещё можно будет узнать.

Ближе к вечеру они наткнулись на заброшенное святилище. Посреди поляны стоял деревянный столб, почерневший от дождей. Лицо бога на нём давно сбили топором; у подножия лежали засохшие цветы и треснувшие глиняные горшки. Местные когда-то молились здесь Веяду, Хранителю путей, просили не заплутать в лесах. Потом княжеские люди приказали оставить старые обычаи. Молитвы прекратились, но цветы кто-то приносил и после этого.

В святилище их ждал Стрыга.

Он сидел возле столба без лука, в простом тёмном плаще. На плече у него виднелась свежая повязка. Как он получил рану, никто из них не видел. Рядом стояла миска с хлебом. Он не притронулся к еде.

— Надо было звать раньше, — сказал Ратмир.

— Думал, ты сам догадаешься, что я один.

Невзор обошёл поляну и показал два пальца, затем перевернул ладонь: следы чужих были старые. Стрыга действительно пришёл без ловчих.

— Ты велел отдать Тихона, — сказал Ратмир.

— Я передал, что велел князь.

— А теперь?

— Теперь пришёл сказать, что приказ меняется. Асаве он нужен живым. Она обещает князю закрыть то, что открыла у Сухой речки.

Млада шагнула вперёд.

— Асава?

Стрыга повернулся к ней. По лицу было видно, что он знает больше, чем желал бы.

— Она называла себя лекаркой. Женщина с чётками, каменные костяшки. Теперь сидит рядом с Миротвором и говорит, что спасает мир.

Млада вытащила деревянный свисток.

— Это её?

Стрыга побледнел.

— Где взяла?

— Нашли у лагеря.

— Она хотела, чтобы ты вспомнила. Значит, уже почувствовала вас.

Ратмир показал письмо с печатью.

— Ты привёз его и подбросил возле дохлой лошади?

— Нет. Посыльный погиб от рук княжеских же людей. Один из моих отказался убивать мальца. Его догнали прежде, чем он добрался до тебя. Но мешок с письмом оставили — хотели, чтобы ты увидел.

— Зачем?

— Чтобы испугался и погнался спасаться туда, где тебя ждут.

— Ты сейчас именно этого добиваешься?

Стрыга усмехнулся. На этот раз улыбка не напоминала прежнюю.

— Я добиваюсь, чтобы ты наконец перестал считать князя единственным, кому стоит не доверять.

Из-под плаща он достал маленький свёрток. Внутри лежал медный обруч с тремя зарубками.

— Я украл это в Белояре из княжьей оружейной. Обруч держали отдельно, в железном ящике. На нём знак старой тропы. Такой же, как на камнях у Сухой речки. Я слышал, что он открывает вход к Семерым камням, за Чернолесьем. Там живёт волхв Ведан. Если кто знает правду о крови, так он.

— Почему помогаешь? — спросила Млада.

Стрыга посмотрел на Тихона.

— Когда нас учили обращаться, мне сказали, что превращение — честь. А потом я начал забывать. Имя брата осталось. Его лицо — нет. Вчера мне передали, что брат умер год назад. Я не помню, когда видел его в последний раз. И не знаю, был ли на похоронах.

Он положил обруч на землю.

— Князь хочет мира. Асава хочет чего-то другого. Если ошибёшься, Сивый, они оба получат своё.

Ратмир не опустил топора.

— Откуда мне знать, что это не ловушка?

— Неоткуда. Иногда приходится решать без уверенности.

Стрыга поднялся и вышел через северную тропу. Никто не попытался остановить его. Только Тихон крикнул вслед:

— А ты сам пойдёшь к Семерым камням?

Стрыга не обернулся.

— Если ещё буду помнить, зачем.

Ратмир дождался, пока затихнут шаги, и поднял обруч. Он был тяжёлым, тёплым, словно его только что сняли с живого тела. На внутренней стороне шёл ряд крошечных знаков. Гостята попробовал их прочесть, но буквы не принадлежали ни одной известной ему речи.

— Ведан, — сказал Рожан.

Старик произнёс имя так, будто оно обожгло ему рот.

— Ты знаешь его? — спросил Ратмир.

— Нет, — ответил Рожан после долгой паузы. — Но знаю, что мне не хотелось бы встречаться с ним снова.

Глава шестая. Лес, который слушает

От последней просёлочной дороги стая повернула к старым лесным межам. Никто не спрашивал, сколько им ещё идти: Невзор и сам не знал, какие тропы остались проходимыми. Чернолесье начиналось не у реки и не у княжеского столба. Лес густел постепенно. Сперва между стволами ещё мелькали полосы неба, затем исчезли и они. Корни выпирали из сырой земли; шагать приходилось по ним, как по рёбрам перевёрнутой лодки.

Здешние птицы не подавали привычных голосов. Иногда слышался сухой стук, похожий на удары деревянной ложки о пустую чашку. Иногда кто-то звал по имени из-за стволов, хотя вся стая шла вместе.

— Даже если позовёт родная мать — головы не поворачивать, — предупредила Ольша. — Здесь голоса умеют ходить без людей.

— А если скажут, что за нами пожар? — спросил Берест.

— Тогда смотри, не горит ли что-нибудь. Голосам верить не надо.

Невзор вёл всех по ложбине, обходя места, где трава неожиданно росла зелёной среди осенней желтизны. В Чернолесье это считалось дурным знаком. В таких местах земля удерживала лето, будто забыла отпустить его дальше.

На одном из привалов Тихон заметил между деревьями женщину в белой рубахе. Она стояла неподвижно, спиной к нему, волосы спускались ниже пояса. Юноша подумал, что это путница, потерявшая дорогу, и уже собирался окликнуть, когда она повернула голову слишком далеко, почти назад, не двигая плечами.

— Тихон, — сказала женщина голосом его младшей сестры.

Юноша застыл.

Он не видел сестру два года. Она осталась в деревне с тёткой, когда он ушёл в дружину, и присылала ему смешные рисунки на бересте: собак с человеческими головами, кривые лодки, князя, которому нарисовала вдвое больше усов, чем полагалось человеку.

— Ты обещал вернуться, — сказала женщина.

Тихон сделал шаг.

Млада ударила его по уху. Сильно, с той деловитостью, с какой сбивают приставшее к сапогу насекомое.

— Совсем дурной? — прошептала она.

Женщина уже исчезла. На месте, где она стояла, висела мокрая ветка, а по коре ползло множество белых личинок.

— Она знала голос моей сестры.

— Она знала, что ты хочешь услышать, — ответила Млада.

Ратмир приказал идти плотнее. Он не боялся лесных духов так, как их боялись крестьяне: видел в жизни достаточно обычных людей, совершавших вещи куда страшнее. Но здесь даже привычная осторожность могла не помочь. Если лес считывал воспоминания, то для волчьих он был опасен вдвойне.

К вечеру они нашли покосившийся дом без двери. Внутри пахло пылью, старым мёдом и тлением. На стене были выцарапаны десятки имён. Одна надпись оказалась свежей: «Не вспоминай, когда тебя зовут».

Гостята тронул её пальцами.

— Нож острый, дерево сырое. Сегодняшняя.

— Кто-то перед нами прошёл? — спросил Ждан.

Ответ пришёл из темноты.

— Вы слишком громко думаете.

На пороге стояла старуха с корзиной грибов. На голове у неё было три платка разного цвета, один поверх другого, на ногах — два несхожих сапога. Она поддела палкой миску у двери и взглянула на людей так, будто те заняли её лавку.

— Ты кто? — спросила Ольша.

— Тот же вопрос могла бы задать вам, но вижу, что вы все в крови, и не хочу выслушивать ответы до утра.

Старуха представилась Громицей. Говорила, что живёт в Чернолесье столько, сколько здесь растут осины. Гостята осторожно уточнил, не является ли она духом.

— Быть человеком дешевле, — сказала Громица. — Духам приходится всё время кого-нибудь пугать, а мне и без того дел хватает.

Она позволила им заночевать в доме, но потребовала трёх вещей: не смотреть в окно после заката, не произносить свои имена во сне и оставить у порога миску воды.

Берест спросил, зачем миска.

— Для тех, кто придёт пить, пока вы не слышите.

— А если придут есть?

— Тогда выбирайте самого жирного.

Берест обиделся.

Ночью Ратмир проснулся от шёпота. Рядом спал Ждан, укрыв мешок с травами собственным плащом. Рожан тихо считал имена на шнурке. За окном кто-то ходил по влажной земле, переступая с ноги на ногу. В миске у порога плеснула вода.

Голос позвал:

— Ратка.

Он похолодел. Так называла его мать. Это прозвище знали только самые близкие люди. Снаружи послышался её смех — тот самый, который он потерял в ночь побега. Лёгкий, тёплый, с коротким вздохом в конце. Ратмир не знал, откуда это знание пришло; память была пустой, но тело узнало звук.

Он поднялся и протянул руку к двери.

— Не надо, — произнёс Рожан.

Старик не спал.

— Там моя мать.

— Нет. Там твоя потеря.

Они сидели, пока смех не стих. Под утро вода в миске исчезла, оставив на глиняных стенках серую крошку, похожую на пепел. Громица без удивления вылила остатки под корень яблони.

— Лес слушает, — сказала она. — Не стоит ему рассказывать всё, чего вам не хватает.

На рассвете Громица показала узкую тропу к Семерым камням. Взяла за помощь не серебро, а три добрые вещи: деревянную ложку Ждана, шерстяную нить Млады и рисунок, который Тихон носил в нагрудном мешочке.

Юноша долго держал бересту, прежде чем отдать. На рисунке сестра нарисовала их двоих стоящими на крыше, хотя в жизни они ни разу туда не забирались.

— Она мне другой пришлёт, — сказал Тихон.

Громица глянула на него так странно, что он отвёл глаза.

— Прислала бы, — произнесла она. — Если бы знала, куда.

И, прежде чем кто-нибудь успел спросить, отвернулась к лесу.

* * *

Они шли за Громициной недолго. Уже через час тропа распалась на пять едва заметных проходов между корнями, и старуха указала один, а сама свернула в другой. Гостята хотел оставить на дереве зарубку, чтобы найти дорогу обратно, но Громица отняла у него нож.

— Дорога всё равно уйдёт, куда захочет. Не порть дерево.

К полудню стая вышла к заболоченной поляне. Здесь когда-то стояла деревня: из земли торчали остатки срубов, на каменном основании печи росла молодая берёза. У колодца обнаружили старый детский башмак. На каблуке был выжжен знак солнца с девятью лучами — такой же, как на княжеском щите, только без сокола.

Ратмир остановился. Гостята записал находку. Рожан, глядя на знак, внезапно произнёс:

— До князей земля была одна.

— Ты вспомнил? — спросила Млада.

Рожан моргнул и снова стал обычным стариком, который не помнил, зачем держит в руках палку.

Из тумана донёсся детский плач.

Тихон вспомнил женщину на лесной тропе и остался на месте. Под плачем слышался стук сапога о дерево. Он показал Невзору на туман. Следопыт обошёл колодец, проверяя землю и не отвечая ни на один голос.

Невзор вернулся и присел рядом с Ратмиром.

— Трое живых. Под ногами следы, верёвки настоящие. Женщина, мальчишка и старик. Рядом четверо в княжеских плащах.

В полуразрушенном доме сидело четверо вооружённых мужчин. Они разводили костёр из досок, взятых от чужих стен. Пленных держали у печи. Один стражник рассказывал, как получил награду за пойманных волчьих, и хвастался мешочком серебра. Другие смеялись. На полу рядом лежали два волчьих ошейника из толстых железных полос.