Волчья кровь. Первая стая

— Собаки? — спросила Ольша.

— Нет. Люди. Но среди них один с кровью.

Ратмир поднял глаза.

— Волчий?

Невзор медленно кивнул.

Одних копий князю оказалось мало. Следом пошёл тот, кто мог чуять волчью кровь даже через болотную воду.

И, что хуже всего, волчий охотник должен был знать их запахи по именам.

* * *

Услышав с дальнего берега протяжный вой, они отказались от прямой дороги. Невзор повёл стаю через болотистую низину. Под жёлтой травой скрывались ямы с холодной водой; конь провалился бы здесь с головой. Но преследователю не требовался конь.

— Кто это? — спросила Млада.

— Знаю четверых, способных вести так, — ответил Невзор. — Трое лежат в земле.

— Четвёртый?

— Угощал меня летом щукой. Я тогда пожаловался, что слишком много костей.

Млада помрачнела.

— Стрыга.

— Он самый.

Стрыга, прозванный так за узкую улыбку и привычку резать волосы собственным ножом, командовал княжескими ловчими. Он не принадлежал к их дружине, но прошёл обряд волчьей крови пятнадцать лет назад. Ратмир однажды спас ему жизнь под Овражным городом. Потом Стрыга спас Ратмиру. Они никогда не называли это долгом. Между волчьими такие вещи не считали.

У самой трясины Берест споткнулся и выругался так выразительно, что с ближнего дерева сорвалось вороньё. Ждан остановил его, проверил пульс, после чего вынес решение:

— Тебя нельзя подпускать к выпивке до весны.

— А после весны?

— После посмотрим, стоишь ли ты чего-нибудь без неё.

Чтобы перехитрить Стрыгу, Невзор предложил пройти по воде вдоль ручья, затем взобраться на каменистый холм и разбить след на три части. Млада не согласилась.

— Он знает нас слишком хорошо. Если разделимся, соберёт каждого по одному.

— Тогда оставим ему дорогу, по которой удобно идти.

Ольша достала тонкую рыбацкую леску. За час на сухой тропе приготовили три западни: прикрыли хворостом старую углежожью яму, подвесили бревно на верёвочной петле и вымазали жиром несколько плоских камней.

— Стрыга их увидит, — сказал Ратмир.

— Конечно, — ответила Ольша. — Он станет искать четвёртую.

Они спрятались на склоне, где деревья росли редко, а сырой ветер нёс запахи от тропы. Невзор лёг рядом с Ратмиром.

— Слышишь?

Вначале Ратмир слышал только колебание листвы. Потом — слабое звяканье металла, один шаг по камню, тишину. Погоня подошла осторожно.

Впереди шёл человек в сером плаще, без шлема, с коротким мечом у бедра. Стрыга. За ним — шестеро ловчих с копьями, ещё двое тащили сеть, пропитанную чем-то резко пахнущим.

Стрыга остановился у первой западни, улыбнулся уголком рта и обошёл её. Вторую нашёл тоже. На третьей замер, разглядывая смазанные жиром камни.

— Выходи, Сивый, — сказал он негромко. — Хватит упражняться. Я бы и без того пришёл поговорить.

Ратмир поднялся, держа топор наготове.

— Прислал князь?

— Князь прислал тех, кого ты обманул своими песнями о верности.

— Я вчера видел, как он убивал моих людей.

Стрыга пожал плечами.

— А я видел, как твои люди разорвали полторы сотни пленных на Сухой речке. Война сделала каждого из нас чем-то таким, что мирным людям не по дороге.

— Пленных приказали отдать княжеской страже.

— Приказали. А кто не подчинился?

Речь шла о северной сотне, когда-то стоявшей на одном фланге с их дружиной. После слишком многих обращений волчьи перестали узнавать детей, а затем сотня исчезла из рапортов. Ратмир слышал об их гибели, но так и не увидел ни списка погибших, ни приказа о казни.

— Если пришёл казнить, попробуй.

Стрыга улыбнулся шире.

— Пришёл предложить тебе то, чего остальные не получат. Сдай молодого. Тихона. Всевлад обещал оставить восемь жизней в обмен на одного мальчишку.

Млада подняла лук. От волнения Тихон так крепко сжал рукоять меча, что побелели суставы.

— Почему его? — спросил Ратмир.

Стрыга помолчал. Впервые на его лице промелькнуло что-то похожее на осторожность.

— Потому что он ещё ни разу не обращался.

— Таких полно.

— Уже нет.

Слово повисло между ними. В лесу снова стало слышно, как падают капли с листьев.

Стрыга выпрямился.

— Ты не понимаешь, Сивый. Князь не собирается убивать всех волчьих. Ему нужны некоторые из нас. Только не такие, как мы с тобой.

Один из ловчих едва заметно подал знак остальным. В этот момент Ждан, которого все считали слишком мягким для боевого отряда, метнул из-за коряги камень в натянутую Ольшей петлю. Бревно сорвалось по склону и ударило в заднюю пару. Сеть выпала из рук.

Всё произошло слишком быстро для разговоров.

Ратмир прыгнул вниз. Стрыга парировал удар, как когда-то на тренировочном дворе. Движения были знакомы до боли: шаг вправо, поворот кисти, короткий выпад. Они сражались несколько мгновений, словно возвращаясь в старые дни, когда делили не врагов, а общую усталость.

— Не отдавай мальчишку! — неожиданно прошипел Стрыга.

Ратмир замешкался.

Стрыга воспользовался этим, ударил его рукоятью по челюсти и отступил к своим.

— Бегите, — сказал он почти беззвучно. — Сейчас.

Со стороны болота ударил рог. Второй ответил издалека. В лес входили новые отряды, гораздо многочисленнее этого.

— Я должен привести тебя живым, — громко произнёс Стрыга, чтобы слышали остальные. — Но если умрёшь, мне будет проще.

Ратмир отступил к склону, не сводя глаз с человека, который только что предупредил его о засаде.

Он не мог решить, предал их Стрыга или спас.

Невзор смотрел на деревья за спиной Стрыги. Тот слишком старательно удерживал разговор на одном месте.

Рог ударил ещё раз — ближе, за осокой. На болоте отозвались вороны. Один из ловчих Стрыги оглянулся и прижал шпоры к бокам коня. За его спиной по восточной кромке топи раздвинулись камыши: шли основные силы, пока девятеро перед стаей держали её на месте.

— Невзор, — сказал он так тихо, что услышал только разведчик. — Сколько выходов?

— Один сухой. Остальные по колено, а где и по шею.

— Значит, идём по мокрому.

Невзор скривился. Сытый командир на карте мог отправить отряд хоть через середину моря. На деле у них были отравленный Берест, старик Рожан и Гостята, который не умел плавать даже в собственной рубахе. Но времени для другого решения не осталось.

Млада первой прыгнула со склона. Не к дороге, как ожидали ловчие, а в подлесок за их правым крылом. Стрела пробила ворот самому рослому из врагов. Он захрипел, ухватился за шею и упал в то место, где Ольша спрятала яму. Земля раскрылась под ним. Двое товарищей ринулись помогать, перекрыв проход остальным.

Ратмир не стал добивать лежащего. Он ударил по древку копья, которое выставили перед ним, перехватил разломанное дерево и толкнул им всадника в грудь. Человек упал на спину; конь, потеряв всадника, понёс к топкому лугу. С сухой дороги уже неслись новые люди.

— Не убивайте мальчишку! — крикнул кто-то из них. — Остальных можно!

Тихон услышал и замер всего на один удар сердца. Этого хватило: со стороны ольшаника вылетела сеть. Её края были утыканы тонкими медными крючьями. Она села ему на плечи, как огромная мокрая птица, и сразу стянулась. От меди повеяло чужой печью, палёными волосами и чем-то настолько знакомым, что юноша едва не произнёс имя, которого не знал.

Невзор врезался в метателя плечом. Оба покатились в воду. Тихон упал на колено, пытаясь выдернуть крючья, но каждый рывок затягивал петлю теснее. К нему подбежал ещё один ловчий, без шлема, с верёвочной удавкой на обеих руках.

— Живым, — выдохнул тот. — Ты нужен живым.

Ольша появилась снизу, из зарослей осоки, и полоснула ножом по верёвке. Удавка разошлась. Вторым движением она подсекла врагу колено. Тихон успел вытащить короткий меч и ударить противника плашмя в висок. Тот рухнул, но остался дышать.

— Не добил? — спросила Ольша.

— Он уже лежал.

— В следующий раз сначала проверь, жив ли ты сам. А потом решай, кому дарить милосердие.

Она достала нож для потрошения рыбы и быстро разрезала сеть поперёк. Когда медь упала с плеч Тихона, воздух будто сделался легче. Юноша хотел подобрать один крючок, но Ольша ударила его по руке.

— Пусть лежит. Медная дрянь помнит, к чему прикасалась.

Берест шёл последним. Он почти волочил Рожана на себе, хотя час назад не мог ровно поднять чашку. На каждом шагу его лицо белело сильнее. Рожан что-то говорил ему прямо в ухо, и лишь подойдя ближе, Ратмир разобрал слова.

— Левее, Берест. Там кочка не держит. Левее. А теперь прыгай.

— Ты же всё забыл, дед, — прохрипел Берест.

— А болота не забыл. Они никогда не меняются. Только люди.

Берест перепрыгнул чёрную промоину и вместе со стариком рухнул на гнилой настил старой углежогской тропы. Доска проломилась, но выдержала ровно столько, чтобы оба выбрались. Позади к болотцу выскочили новые преследователи. Капитан в красном плаще велел стрелять по ногам.

Млада выстрелила в капитана с красным плащом. Стрела ударила в луку седла; конь шарахнулся, хозяин соскользнул боком и рухнул в воду. Ближние всадники осадили лошадей, чтобы не затоптать его. Ратмир приказал уходить.

Равновесие нарушилось, когда Гостята оступился на мокром камне. Он не крикнул, только исчез до плеч в чёрной воде. Ратмир схватил его за ворот; ткань лопнула, пальцы соскользнули. Вторая рука ухватила писаря за волосы. Гостята вынырнул, отплёвываясь, и попытался поднять над головой берестяной футляр.

— Не потерять! — захлебнулся он. — Там имена!

— Там и ты, дурень! — рявкнул Ратмир. — Дыши!

Ждан бросил верёвку. Невзор потянул с другого конца. Втроём они выволокли Гостяту на кочку, покрытую прошлогодней травой. Писарь сидел, дрожал и проверял не собственные пальцы, а промокшие дощечки. Млада не стала его ругать. Сняла плащ, завернула записи и положила себе за пазуху.

— Теперь могу утонуть вместе с ними, — сказала она.

— Я предпочёл бы не проверять, — ответил Ждан.

За спиной раздался короткий вой. Он пришёл не от человека и не от собаки. На миг Ратмир ощутил в груди знакомый толчок: другая волчья кровь звала его по старому походному обычаю, требуя ответить. Стрыга предупреждал своих? Или пытался отозвать погоню? Ратмир не откликнулся. Он опасался, что вместе с голосом отдаст преследователю направление.

Ночь настигла их на северной кромке топи. Невзор нашёл заброшенную лодку, перевёрнутую днищем вверх. Под ней поместились Рожан и Берест; остальные сидели под дождём. За водой свистели ловчие, трещал ломаемый тростник. Иногда вспыхивал факел. Один раз кто-то протяжно выкрикнул имя Тихона. Юноша вздрогнул, но не поднялся.

Ольша вынула из кошеля медный крючок. Всё-таки прихватила один, пока освобождала его из сети. На основании было вырезано девять точек и маленькая пустая окружность.

— Такие не делают для простой охоты, — сказала она. — Кузнецу за этот крючок заплатили бы как за половину коня.

— Значит, нас считают дорогими, — проворчал Берест из-под лодки.

— Тебя бы взяли разве что вместе с конём. Чтоб кто-нибудь терпел твоё ворчание, — ответила Млада.

Ратмир не улыбнулся. Он внимательно осмотрел крючок, не касаясь меди голой рукой. Девять отметин напоминали узор, который он видел во времена первой присяги волчьей дружины. Тогда старый жрец велел всем держать ладони на камне и повторять слова, смысл которых никто не объяснил. Было ли там десятое место? Ратмир не помнил. Возможно, никогда и не знал.

Перед рассветом Стрыга снова завыл — гораздо дальше, на юге. Ловчие двинулись к нему, и Ратмир наконец позволил людям подняться. На востоке, за сырыми полями, поднимался дым из деревенских печей. Несколько домов, овины, две печные трубы и узкая дорога к лесу. Невзор сказал, что деревню зовут Дымовкой.

Ратмир пересчитал товарищей: девять. Рожан дышал тяжело, Берест едва держался на ногах, но все ещё шли сами. Пока этого хватало.

Глава третья. Дымовка

От камышового берега, где девятеро переждали ночь, до крайних огородов Дымовки оказалось меньше версты. Ратмир оставил Невзора на опушке следить за дорогой, а остальных повёл к избам. Дымовка и в лучшие годы не богатела; теперь утренняя улица пустовала, даже у колодца никто не стоял. Из трубы старостиного дома шёл редкий дым, крыши пригибались к земле, амбары стояли пустыми с самой весны. У околицы висела связка ржавых подков: местные верили, что железо отгоняет лесных духов. В тот год железо, похоже, было занято другими делами.

Ратмир хотел обойти деревню. Берест возразил так громко, что пришлось снова заставлять его молчать. После яда ему требовались тёплая пища и чистая вода; Рожан ещё хуже держался на ногах. Они могли протянуть день, может быть два. Но после этого кто-нибудь начал бы падать, а падение одного означало задержку всех.

— Здесь Авдотья старостихой, — сказала Ольша. — Соль от сборщиков прятала в овине. Может, и нас туда пустит.

— И ты помогала? — спросил Тихон.

— Нет, я и была сборщиком. А потом уволилась.

Невзор догнал их у крайней избы: на дороге погони пока не было. Луки и мечи спрятали под плащами, топор Ратмир завернул в мешковину.

Старостиха Авдотья встретила Ольшу на крыльце с тяжелой деревянной ложкой.

— Я говорила, что если снова придёшь за солью, получишь по лбу.

— Не за солью, — ответила Ольша. — Нам бы воды, крыши до вечера и человека, который не задаёт вопросов.

— За таким человеком надо идти на кладбище.

Авдотья провела взглядом по гостям. Заметила вцепившегося в пояс Береста, бледность Рожана, прорезавшийся у Ратмира клык, который ещё не вернулся на место после ночного обращения. Лицо её переменилось.

— Волчьи.

Невзор сразу положил ладонь на рукоять ножа. Авдотья посмотрела на его руку с усталым неодобрением.

— Будешь меня убивать, так хоть сапоги сперва вытри. Полы только намыла.

Они спрятались в овине, куда в конце осени свозили снопы. Авдотья принесла крупу, чеснок, два круга твёрдого сыра, а потом притащила вязанку поленьев. Берест хотел помочь, но едва поднялся, как зашатался.

— Сядь, гора несчастная, — приказала хозяйка. — От тебя пользы как от больной лошади.

— Лошади бывают полезны даже больные.

— Лошадей можно съесть.

— Теперь и разговаривать не хочется, — сказал Берест.

Пока Ждан варил похлёбку, в овин вошла девочка лет одиннадцати. На ней был слишком большой овчинный тулуп, а в руках — сломанная деревянная лошадка.

— Это правда? — спросила она. — Вы превращаетесь в волков?

— Не во время ужина, — ответила Млада.

— Бабка говорит, у вас вместо сердец угли.

— Твоя бабка иногда преувеличивает, — сказала Ольша.

— А ты можешь стать волком прямо сейчас? — девочка повернулась к Тихону.

Он хотел сказать, что может. Что он воин, избранный кровью, и ничего не боится. Но вспомнил страх в княжьем тереме и покраснел.

— Не хочу, — ответил он.

Девочка посмотрела на него с разочарованием.

— Значит, ты ненастоящий.

Она ушла. Тихон долго вертел в руках ложку, прежде чем снова взяться за похлёбку.

После полудня к Дымовке подъехали княжеские сборщики. Их было четверо, на лошадях, все с соколами на плечевых пряжках. Они несли дощечку с новыми постановлениями: сдавать беглых волчьих, сообщать о незнакомых путниках, не отпускать молодых мужчин из деревни без позволения старосты.

Авдотья прочла дощечку молча. Один из всадников, ещё совсем молодой, заметил, что на дворе недавно топили печь.

— Кто у вас ночует?

— Покойный муж иногда является, — сказала старостиха. — Хочешь сам с ним поговорить?

— Не шути, бабка. Проверим дома.

Из овина всё было слышно. Ратмир прижал палец к губам. Если они выйдут, погибнет деревня. Если останутся — всадники могли найти Рожана, который уже не мог ни бежать, ни драться.

Авдотья вдруг громко уронила ведро. Вода хлынула на сапоги ближайшему сборщику.

— Ах ты старая! — вскрикнул он.

— Прошу прощения, господин. Руки не те, старость. Да и муж покойный всю ночь дверь скрипел, не выспалась.

Она повела сборщиков к погребу, а не к овину. Те пошли: в погребах искали не только беглецов, но и спрятанные запасы зерна. Один остался у ворот и трижды проверил засов на двери, за которой скрывалась стая.

Всадник у ворот был не старше Тихона. Он сидел в седле с прямой спиной, но всё время поглядывал не на овин, а на дом с узким окном. За стеклом мелькала детская коса. По таким взглядам Ратмир прежде узнавал, какую деревню очередной наборщик считал своей: человек мог стоять под княжьим знаком и всё равно бояться, что его узнают односельчане.

— Я видел следы, — сказал молодой сборщик. — Девять человек прошли по огороду. От старой ивы до овина.

Внутри ни один из волчьих не пошевелился. Слово «девять» прозвучало слишком точно. Невзор медленно вынул нож. Ждан придержал его за кисть: если стражник полезет сюда, люди погибнут без всякой пользы; если удастся отвести, у всех ещё останется выбор.

Ратмир подвёл Тихона к щели в стене. Снаружи было видно конскую морду, мокрый ремень, рукав молодого воина и край деревенского колодца.

— Смотри, — шепнул он. — Когда человек хочет войти, сначала выбирает, чем закрыть себе путь назад. Этот стоит так, чтобы первым отскочить к воротам. Он не уверен, что нас видел.

— А если уверен?

— Тем более нельзя давать ему доказательство.

У колодца Авдотья спорила с двумя старшими сборщиками. Третий уже переворачивал в погребе глиняные кадки. Один крикнул, что нашёл лишнюю крупу, и принялся пересчитывать по горсти. Молодой всадник спешился, откинул полу тулупа и сделал шаг к овину. Он положил ладонь на дверной засов.

Ольша, стоявшая у противоположной стены, запустила в щель через соломенную крышу маленький камень. Тот упал в корыто за свинарником. Хрюкнули свиньи, загрохотала пустая бадья. Стражник обернулся. В тот же миг девочка с деревянной лошадкой выскочила из дома, понеслась к свинарнику и начала отчитывать поросёнка, словно тот нарочно перепугал её любимую игрушку.

— Ты почему одна? — спросил воин.

— А с кем мне быть? С твоими ворами?

Он удивился, потом посмотрел в сторону погреба, откуда доносилась ругань Авдотьи.

— Следы кто оставил?

— Дядьки, — сказала девочка.

Ратмир услышал, как Берест стиснул зубы. Одно неосторожное слово ребёнка могло выдать их всех.

— Какие дядьки?

— Которые за налогами приезжали весной. Они кабана унесли. Мы после них и следы оставили, когда искали.

Девочка врала легко и зло, как умеют только дети, которых слишком часто обманывали взрослые. Молодой сборщик поднял взгляд на овин, но не открыл засов. Вместо этого спросил, откуда у неё такая лошадь.

— Папка вырезал. До того, как в войско забрали.

— Как его звали?

Она назвала имя. Сборщик побледнел. Ратмир увидел: имя было знакомым. Вероятно, этот человек когда-то принёс в Дымовку приказ о наборе, а теперь носил тот же сокол на груди. Он хотел что-то сказать девочке, но промолчал.

Из погреба вышел старший, волоча мешок зерна. Увидел молодого у овина и рявкнул:

— Ты чего застыл? Дверь проверяй!

Стражник резко сорвал засов. Дверь распахнулась на ладонь — ровно настолько, чтобы в темноте мелькнула солома и старый плуг. Ольша прежде натянула между двумя столбами облезлую циновку, оставив за ней узкий проход. Если бы воин переступил порог, он увидел бы сразу девятерых. Но молодой лишь втянул носом воздух.

— Тут гниль, — сказал он. — И мыши.

Берест чуть слышно фыркнул. Ждан прижал к его лицу ладонь.

— Тогда забей дверь, чтоб не разворовали, — приказал старший. — И пошли. Мы тут не няньки.

Молодой сборщик задвинул засов. Перед уходом он поставил у стены деревянную лошадку, которую девочка обронила, и осторожно поправил ей сломанную шею. Девочка даже не посмотрела на него. Дождалась, пока все четверо выехали со двора, и лишь тогда забрала игрушку.

Из овина слышалось, как на дороге звенят подковы. Ратмир не торопился распрямляться. Подобные обыски часто делали в два захода: сначала выводили хозяев из равновесия, потом возвращались, пока хозяева ещё не успевали спрятать то, что выдали первым обыском. Он приказал ждать до тех пор, пока вороны снова не спустятся к навозной куче. Птицы доверяли дороге меньше, чем люди.

Авдотья вошла, когда вороны успели сцепиться из-за обрывка кожи. Она держала в руке не ложку, а топор для колки лучины.

— Сколько раз за сегодня вы собирались броситься наружу? — спросила она.

— По меньшей мере три, — признался Берест.

— И правильно сделали, что не бросились. Мои дети не обязаны умирать ради вашей храбрости.

Тихон поднялся.

— Девочка нас спасла.

— Девочка спасла свой дом. И надеюсь, так будет всегда. Когда вырастет, пусть сама решит, кого ей спасать ещё.

Она поставила перед ними кувшин воды. На его дне лежала маленькая щепка, вырезанная в форме сокола. Сборщики оставили её у ворот. С такого деревянного знака в округе начинали перепись домов, которые надлежало проверить повторно.

— Теперь они вернутся, — сказала Ольша.

— Не сегодня, — ответила Авдотья. — А завтра я им скажу, что у меня была свадьба. Девять гостей. Ни одного жениха. Пусть попробуют записать такую беду.

Ратмир посмотрел на щепку. На обороте уже была вырезана зарубка: дом Авдотьи поставили на повторную проверку. Он перевернул щепку отметкой вниз.

Тихон подался вперёд. Млада удержала его за ворот.

— Если нападут на неё, мы не можем... — прошептал он.

— Можем, — ответила Млада. — Вопрос только, что будет потом.

Ратмир вспомнил, как молодой сборщик держал ладонь на засове. Тогда хватило бы одного прыжка, чтобы убить его, но девочка и Авдотья наверняка расплатились бы за такую победу.

К вечеру выяснилось, что сборщики увезли мешок зерна, объявленный «задолженностью княжескому миру». Авдотья пересчитала остаток и ничего не сказала. Два её младших сына уже спали на печи; делить хлеб предстояло утром.

Вечером она вошла в овин.

— Уходите до рассвета. Я-то вас не выдам. Но завтра придут к соседям, которые даже лиц ваших не видели. И с них спросят за вас.

Ратмир дал ей серебряную пряжку с княжьим знаком. Она рассмотрела подарок и положила обратно на мешок.

— Купишь зерна, когда сможешь, — сказал он. — За тот мешок, что они унесли.

— С княжьей пряжкой меня прежде покупки спросят, кого я укрывала. Забери.

Ольша обняла её на прощание. Авдотья позволила это, но всего на мгновение.

Ольша задержалась у двери овина. Авдотья в молодости прятала не только соль: однажды укрыла её саму, оборванную девчонку с чужим ножом за поясом. Тогда старостиха потребовала вместо платы починить крышу. Ольша хотела сказать об этом теперь, но у Авдотьи не было времени ни для благодарностей, ни для старых историй. Она уже заколачивала щель над дверью, через которую стражник мог заметить следы девяти ночных гостей.

Ольша без слов забрала у неё молоток и приколотила последнюю доску. Ударила слишком сильно; Авдотья поморщилась от грохота. Потом они вместе затёрли свежую стружку грязью, чтобы ремонт выглядел старым. Так у хозяйки оставался ответ, если сборщики начнут спрашивать, почему из овина пахнет дымом и людьми. Уходя, Ольша больше не обещала вернуться и расправиться с обидчиками. Обещания подобного рода прежде всего губили тех, кому их давали.

Уже у леса Тихон оглянулся на дымовые столбы над деревней.

— Мы ведь никого не обидели, — сказал он.

Ратмир не ответил сразу.

— Для власти этого иногда достаточно. Ей не обязательно ждать, пока ты кого-нибудь обидишь.

Он вспомнил детей, оставшихся в Дымовке. В лесу уже намокли верёвки на их ловушках, а за спиной шли княжьи люди. Вернуться к Всевладу, не подставив под удар ни одной деревни, становилось почти невозможно.

* * *

В первое утро после кровавого пира, пока беглецы ещё пробирались к лесу, Всевлада в Белояре подняли до рассвета. Он терпеть не мог таких побудок. Он считал, что правитель, которого каждое утро будят беды, плохо устроил собственную державу. Но после пира ему не удалось поспать даже три часа.

На каменном полу малого зала лежали две стопки дощечек. На одной записали имена убитых волчьих, на другой — тех, кто всё ещё считался живым. Вторая стопка оказалась выше первой.

— Сколько ушло? — спросил князь.

— Из Белояра девять, — сказал боярин Миронег. — Из других городов пока нет всех вестей. В Озёрном десяток прорвался через ворота. В Ветлугине сожгли псарню, вместе с караулом. У северных стай есть укрытия в горах.

— Значит, приказ исполнили плохо.

Миронег поклонился так глубоко, что его седая борода коснулась груди.

— Волчьи сильны, государь. Люди боятся идти против них.

— Я двадцать лет учил людей идти за ними. Разумеется, боятся.

Всевлад сдвинул деревянную фигурку сокола на карте. Шесть княжеств были отмечены такими фигурками, три — пустыми кружками. Мир он завоевал, но ещё не убедил в его существовании.