Волчья кровь. Первая стая

— Приведи Стрыгу.

— Он на следу Ратмира.

— Когда вернётся, тогда приведи.

Боярин ушёл. Асава осталась у окна, перебирая чётки из светлого камня. При дворе её величали целительницей; Всевлад не мог припомнить ни одного случая, когда она лечила бы обычную лихорадку. Зато о болезнях памяти говорила охотно.

— Девять, — произнесла она. — Ты должен был взять их всех.

— Я отдал приказ. Люди его исполняют.

— Люди часто путают приказ с желанием того, кто его отдал.

Всевлад обернулся.

— Не тебе говорить о людях.

Асава чуть улыбнулась, не обнажив зубов. В её возрасте это было особенно неприятно: нельзя было понять, молода она или стара настолько, что время забыло дорогу к её лицу.

— Тебе нужен тот, кто не обращался, — сказала она. — Другие уже отданы.

— Я помню условия.

— А вот они — нет. Разве это не удобно?

Князь подошёл к окну. Ниже, во дворе, стражники смывали с камня тёмные пятна. С утра по приказу сожгли одеяла, под которыми умерли отравленные. Женщины с корзинами золы работали молча. Всевлад узнал одну из них: её сын погиб под Сухой речкой, где волчья сотня перестала различать своих и чужих.

Со двора поднялся пар. Вода стекала по плитам, но её поток уводили к дальнему рву, где белые служители поставили медную решётку. Сначала Всевлад решил, что так удобнее очищать стоки. Потом увидел у решётки человека с маленькими дощечками. Тот отмечал не число погибших. Он записывал имена тех, чья кровь попадала в желоб.

— Сколько ваших писцов было в тереме вчера? — спросил князь.

— Моих? — Асава не повернула головы.

— Не делай вид, будто не поняла.

Она взяла с подоконника тонкую пластину. На меди были выгравированы девять окружностей и маленькое пустое место между ними. Всевлад видел этот знак прежде, в разбитой часовне на поле у Сухой речки. Тогда ему говорили, что знак обозначает древний способ счёта. Через год он нашёл такой же на запястье пленного мальчика. Мальчик не помнил, кто выжег ему отметину.

— Твой приказ исполнили при помощи людей, которые умеют считать, — ответила Асава. — Сам ты хотел только исхода.

— Я хотел прекратить гибель своих подданных.

— И поручил это тем, кто согласился за них отвечать.

Всевлад вспомнил донесение с востока. В одном селении жители клялись, что соседней деревни никогда не существовало, хотя на карте оставались её дворы и дорога. На месте сгоревших изб уже пахали. Князь велел списать донесение на пьянство сборщика пошлин. Неделю спустя его нашли повешенным в конюшне; верёвку никто не осмотрел.

— Записи из Сухой речки, — сказал он. — Где они?

— Сохранены.

— Я требую увидеть их целиком.

— Ты требуешь, как князь. А давал согласие, как человек, которому был нужен мир.

Всевлад подошёл ближе. Асава не испугалась. В этой женщине не было ни той преданности, за которую покупают слуг, ни того страха, которым держат советников. Она вела себя так, словно князь лишь временно владел домом, в который его пригласили.

— Вчера я отдал приказ убить воинов, которым присягал, — произнёс он. — Если из этого следует ещё что-то, скажи сейчас.

Асава посмотрела на двор, где воду смешивали с пеплом.

— Следует только то, что ты уже не сможешь отнять назад своё решение.

Она спрятала пластину. Всевлад заметил вмятину от её ногтя на месте пустого круга. Он уже выслал бы Асаву, если бы не печати под дворцом: после первого опыта только она умела удерживать воду в нижних чашах. Князь велел удвоить караул у мастерской. Приказ об её аресте так и не написал.

В его памяти вновь поднялось другое поле, та зима, с которой всё началось.

Он помнил поле. Помнил тела пленных, своих знаменосцев, повара, который вёз за обозом муку и случайно оказался на дороге к стае. На последней телеге нашли младенца с переломанной рукой. Мальчик выжил. Ни один из волчьих не смог рассказать, кто велел устроить расправу. Большинство потом даже не помнили, что участвовали в ней.

Всевлад велел замолчать об этом. И оттого вина стала его собственной.

— Я не хочу другой Сухой речки, — сказал он.

— Тогда тебе придётся открыть дверь, — ответила Асава.

— Ты говорила, её можно закрыть навсегда.

— Можно. Если кровь войдёт туда прежде, чем память проснётся.

Всевлад не доверял волхвам: недоговорённость они считали такой же законной монетой, как князья — печать. Но Асава однажды назвала лица его погибших братьев, пересказала скрытые военные приказы и описала деревце, нарисованное на обороте его детской дощечки. Последнее знали только двое. Второй был давно мёртв.

— Что, если мальчишка погибнет? — спросил князь.

— Тогда, — сказала Асава, — у тебя останется мир без завтрашнего дня.

В зал вошёл подросток в чистой одежде, неся кувшин воды. Это был сын конюха, служившего ещё отцу Всевлада. Мальчик быстро поклонился и поставил кувшин на стол.

Князь остановил его у двери.

— Ты видел вчера праздник?

— Нет, государь. Нас не пускали.

— И правильно. Нечего детям смотреть, как взрослые портят собственную победу.

Мальчик ушёл. Всевлад долго смотрел вслед.

Он мечтал о державе, где дети не знали бы военных рогов. Ради неё он убивал людей, которых считал братьями. Странная арифметика. Когда-то она казалась ему простой.

— Ратмира я хочу видеть живым, — произнёс князь.

Асава подняла бровь.

— Зачем? Его кровь уже израсходована.

— Он мне поверит, если я скажу правду.

— Не поверит.

— Тогда хотя бы выслушает.

— Ты говоришь так, будто собираешься просить у него прощения.

— Я собираюсь сохранить землю.

Всевлад сел за стол и начал писать новое послание. В нём он отменял приказ стрелять в Ратмира на месте и требовал доставить его живым. Но приказ касался только одного человека. Остальных можно было связать, запереть, убить — если они мешали.

Поставив печать, Всевлад посмотрел на сокола, растопырившего крылья над воском.

Он не был уверен, что ещё имеет право называться Миротвором.

Глава четвёртая. Медвежья переправа

Из Дымовки они вышли малыми группами: сперва разведчики, потом раненые с прикрытием, последними Ратмир и Млада. Между группами оставляли по сотне шагов. На поворотах разведчики ждали, пока покажутся следующие, и лишь тогда двигались дальше. К Медвежьей добрались, обогнув два княжеских поста. Река текла между серыми берегами и подмывала корни старых ив. До зимы её можно было перейти только по мосту у городка Залужья. Весной там утонули три воза, и с тех пор люди говорили, что вода взяла долг с купцов и успокоилась.

На переправе стоял княжеский гарнизон. Его комендант, по словам Невзора, носил зелёный плащ и боялся лошадей. В такое трудно было поверить, но Ратмир знал немало командиров, которые боялись вещей гораздо менее опасных, чем лошади.

Они наблюдали за мостом с сухого холма, скрытого ельником. За деревянным настилом виднелся большой амбар и десяток навесов. В нижнем дворе, у воды, держали задержанных: двух купцов, девушку с ребёнком и старика на верёвке. Всех заставили стоять под дождём, хотя свободные сараи были в трёх шагах.

— Стража проверяет каждого, — сказала Ольша. — Пройдём ночью по воде.

— Ниже две промоины, — возразил Невзор. — У левого берега ещё пройдём. На середине течение утащит любого.

— Особенно Береста. Его вода не любит.

— Это взаимно, — буркнул тот.

Млада смотрела на девушку с ребёнком. На её руке заметила красный лоскут, которым жители северных сёл перевязывали запястье после смерти близкого. А потом увидела, как стражник толкнул её на землю за отказ развязать узел с пожитками.

— Не оставим, — сказала Млада.

Ратмир помолчал. Каждый лишний час увеличивал вероятность встречи с погоней. За селом уже разъезжали ловчие, а Стрыга мог появиться в любой момент.

— Мы не можем забрать всех, — сказал он.

— Я не про всех. Про эту.

— Чем она лучше других?

Млада не нашла ответа.

Ратмир велел Ольше выяснить, кто сидит у костра, а Невзору посчитать стражу. У старой изгороди, за телегой с навозом, они нашли конюха, которому было поручено поить гарнизонных лошадей. Ольша поговорила с ним минуту, оставив в ладони серебряный обрубок без знака князя.

— Лошади у него в западном загоне. Из седельной калитки дозор не видно, — сообщила Ольша. — Стоит выпустить табун, половина стражи побежит ловить.

— Хорошо, — сказал Ратмир. — Значит, украдём.

План придумали простой. Невзор и Ольша отпирают коновязь, Ждан с Гостятой отвлекают караульных у нижнего двора, Млада выводит пленников через кладовую. Остальные держат обратную сторону моста. Если всё пойдёт плохо, ни один волчий не обращается без приказа.

Берест открыл рот, чтобы возразить, но Ратмир посмотрел на него.

— Ты ещё и похмелье не пережил.

— Я не пьяный. Я отравленный.

— Тем более не позорь стаю.

Дождь усилился к сумеркам. Его шум скрывал шаги по мокрым доскам. Коновязь распахнулась не сразу: замок заело, и Невзор едва не сломал нож. Зато когда первые лошади сорвались с места, за ними рванули остальные. Пятнадцать тяжёлых тел пронеслись через двор, затоптали у костра котелок, опрокинули лестницу и заставили коменданта, зелёный плащ которого был виден даже в темноте, кричать так, будто началась осада.

— Держи лошадей! — вопил он.

— Каких? — спросил из темноты Берест. — Тут каждая при своём мнении!

Из башенки выскочил десятник в кольчуге. Заметил Младу у кладовой и велел опустить решётку перед мостом. Ратмир кинулся к вороту; Берест успел подсунуть под железо обломок бруса. Решётка остановилась на высоте плеча. Двое солдат навалились на рычаг, пытаясь дожать её. Невзор сбил одного на настил, а второго оглушил рукоятью ножа. Ратмир закрепил ворот клином.

Десятник привёл арбалетчиков. Млада выстрелила в него и попала в щит. Пока враги отступали за навес, Берест потащил к проходу пустую телегу. Болт пробил его плащ и пригвоздил ткань к доске; Тихон перерезал край, освобождая товарища.

У самого моста под упавшей балкой билась кобыла. Мальчик-конюх не уходил от неё, хотя над ним уже щёлкали самострелы. Берест приподнял балку, Млада рассекла повод. Тихон отвёл мальчика за телегу. На противоположном берегу Ждан махал рукой: пленникам открыли выход, пора было уходить.

Млада перерезала верёвку старика. Девушка с ребёнком смотрела на неё с ужасом.

— Я не причинила зла, — шептала она. — У меня только хлеб в мешке.

— Знаю. Иди за мной.

На мосту раздался свист. Один из караульных заметил Невзора и выстрелил из лука. Стрела задела разведчику шею, но он успел сбить стрелка коленом в перила. Тот не упал в реку, уцепившись за доску.

— Пусти! — заорал человек.

Невзор держал его за ворот. Несколько долгих секунд он смотрел на лицо стражника, решая, стоит ли спасать. Потом выдернул парня на настил и оглушил рукоятью ножа.

— От меня спасибо не жди, — сказал он.

Ждан вывел к реке двух купцов. Один хромал, другой держал в руках мешок, который мог бы бросить ради собственной жизни, но не бросил. Девушку звали Милеша. Её муж погиб на войне, а ребёнок был сыном человека, которого княжеский писец объявил должником. Теперь их везли в Белояр, чтобы забрать мальчика в услужение.

Ратмир услышал это уже на противоположном берегу. Он посмотрел на спящего ребёнка, на сапоги Милеши, протёртые до дыр, и ощутил давно знакомую усталость. Столько лет они побеждали, чтобы государство перестало жить подобным образом. А теперь сборщики снова брали детей за долги — во имя мира и порядка.

— К монастырскому двору идите, не к трактовой заставе, — сказал Ждан женщине. — Попросите Весту. Она детей прячет лучше, чем я раны зашиваю.

— Разве там не княжеские люди? — спросила она.

— Есть. Но Веста хуже любого княжеского человека, когда кто-нибудь трогает её сирот.

Милеша поблагодарила их и ушла с освобождёнными через ночной лес. В другую сторону, по дороге к Белояру, уже слышался рог.

Невзор, проверявший берег, вернулся с нахмуренным лицом.

— Ловчие идут быстрее, чем должны. Кто-то ведёт их прямо через реку.

— Стрыга? — спросила Млада.

— Не знаю. След чистый, без запаха стаи. И это меня беспокоит.

Когда пленники скрылись за деревьями, Ратмир ещё раз оглянулся. У переправы остались испуганные стражники и сбежавшие лошади. Один солдат, которого Млада могла убить, перевязывал другому плечо. Они не стали союзниками стаи: наутро им, вероятно, прикажут снова искать волчьих. Но Милеша и её ребёнок ушли живыми — сейчас это было единственным результатом, который Ратмир мог назвать победой.

Гарнизон уже не понимал, чей приказ выполнять. На таких переправах начинались междоусобицы — с одного человека, побежавшего не за тем знаменем.

* * *

Трое суток они держались вдали от больших дорог, и только на третью ночь после переправы Рожан разбудил Тихона и попросил назвать его имя.

— Рожан, — ответил юноша, сонно щурясь.

— Нет, не моё. Твоё.

— Тихон.

Старик повторил имя дважды, словно пробуя на вкус.

— А меня ты знаешь?

— Конечно. Ты из нашей стаи.

— Хорошо. Значит, ещё не совсем потерялся.

Рожан устроился возле костра, хотя разводить его было запрещено. Невзор хотел затушить огонь, но увидел стариковы руки: они тряслись так, что трут едва держался между пальцев. Он сел рядом и молча подложил сухую кору.

Утром Рожан уже не помнил разговора. Он помнил войну, князя, вкус жжёного хлеба под Тихим перевалом, но не понимал, почему на поясе висит пустой кругляш.

Гостята объяснил, что когда-то Рожан сам вырезал на нём имя жены. Потом имя стёрлось, и старик запретил кому-либо подсказывать. Он хотел вспомнить самостоятельно.

— А если он так и не вспомнит, что было вырезано? — спросил Тихон.

— Оставим дерево нетронутым, — ответил писарь. — Не нам за него вспоминать.

Они вышли к каменной гряде над рекой. Там, где лес редел, ветер гнал по земле прошлогоднюю хвою. Через овраг проходила дорога к старому торжищу. Следов погони не было, зато у дороги обнаружились две свежие могилы, отмеченные ветками. Кто-то похоронил людей быстро и не поставил имён.

Ждан остановился.

— Дай взглянуть.

Под верхним слоем земли лежал мужчина в сером плаще. У него были вывернуты кисти, как после тяжёлой судороги, а на шее — две длинные рваные раны. Вторую могилу Ратмир не позволил вскрывать: по запаху было ясно, что там ребёнок.

— Зверь? — спросила Ольша.

— Волчий, — сказал Невзор. — Но не из наших. Похожие раны я видел у Сухой речки.

При словах «Сухая речка» Млада перестала затягивать ремень на наруче. Ратмир дождался, пока она снова возьмётся за пряжку. О погибших она говорила иначе: гневно, подробно, по именам. Здесь же не произнесла ни одного.

На камне возле могил обнаружили вырезанный знак — три узких черты и поперечную, похожую на перечёркнутую тропу. Гостята достал свою дощечку, сравнил рисунок с записями и тихо присвистнул.

— Такими знаками помечали обозы северной сотни после Сухой речки. Когда их перестали пускать в города.

— Северную сотню распустили, — сказал Ратмир.

— На бумаге.

Ольша подошла к краю оврага и обнаружила свежий след босой ноги, слишком большой для человека. След обрывался у гладкой скалы. Ни веток, ни мха он больше не касался.

— Он ушёл по камню, — сказал Невзор. — Умный.

— Или боится следов, — добавил Ждан.

Не прошло и часа, как они увидели его. Волчий стоял на гребне холма, на четырёх конечностях, но с человеческой осанкой в плечах. Шерсть была выдрана клочьями; на одной лапе висел обломок браслета с княжеским знаком. Он смотрел на стаю и тяжело дышал. На морде застыло выражение, которое не могло принадлежать зверю: мучительное усилие вспомнить знакомое лицо.

Ратмир шагнул вперёд.

— Как тебя звать, брат?

Существо склонило голову. В ответ раздалось несколько невнятных звуков, почти человеческих. Рожан вдруг ахнул.

— Крыня, — прошептал он. — Это Крыня. Мы вместе переправлялись через Тихую воду.

Волчий вздрогнул. Имя ударило его сильнее стрелы. Он попытался произнести его, но из пасти вырвался хрип.

Затем запах людей донёсся с дороги.

Существо резко обернулось и исчезло за грядой. Не напало, не подало знака, не попросило помощи. Только оставило возле камня влажный след ладони, будто хотело убедиться, что земля ещё существует.

Ратмир приказал не преследовать.

— Почему? — спросил Тихон. — Он же один из нас.

— Именно поэтому. Мы не знаем, видит ли он сейчас в нас людей.

Тихон отвернулся. Ему было легче думать о волчьих как о непобедимых защитниках. Но тот, на холме, не выглядел ни непобедимым, ни защитником. Он был человеком, утратившим почти всё, что делало его человеком, и продолжавшим жить среди собственных обрывков памяти.

Они задержались у двух могил дольше, чем позволял приказ. Ждан попросил у Гостяты чистую дощечку и вырезал на ней лишь то, что видел собственными глазами: мужчина, возраст около сорока, серый плащ, сломанные пальцы, две раны на шее. Имя неизвестно. Вторую дощечку он оставил пустой, кроме слова «ребёнок».

— Зачем? — спросил Тихон. — Ведь их никто здесь не найдёт.

— Ты нашёл, — ответил Ждан. — Значит, уже не никто.

Старые военные донесения называли погибших удобными словами: «потери», «издержки», «вражеские». Ждан не хотел ещё раз стоять у могилы человека, которого невозможно отличить от записи о сломанной повозке. Он закрепил дощечки на молодых берёзах. Невзор возразил, что так они оставят след, но после недолгого молчания всё же помог привязать верёвку.

Среди камней за могилами Млада заметила клочок белой ткани. Он был зажат в расщелине двумя железными гвоздями, не ржавыми, как всё здешнее железо, а новыми, недавно выкованными. На ткани темнела засохшая кровь. В середине кто-то вырезал тонким ножом круг, а внутри круга — ещё одну черту, настолько слабую, что её можно было принять за царапину.

— Могильный знак, — решил Тихон.

— Нет, — возразила Ольша. — Так помечают место, откуда должно что-нибудь выйти. Не похороны, а ожидание.

Ветер переменился, и над оврагом повис запах мокрой шерсти. Невзор поднял руку. Снизу доносился скрип колеса. По дороге двигалась узкая телега под холстом. Её тянули две лошадёнки, а впереди шёл человек с длинным шестом, на котором болтались три колокольца. Колокольца были обёрнуты тканью и не звенели.

Ратмир не стал выводить стаю навстречу. Он увёл Тихона и Ждана на скальный уступ, Младу отправил на противоположную сторону оврага. Остальные прикрыли выход к лесу. Они хотели дождаться, пока чужие пройдут мимо. Но возница остановился именно напротив могил. Снял с телеги небольшой ящик, открыл его и начал раскладывать на земле медные пластинки.

— Что он делает? — шепнул Тихон.

— Считает, — ответил Гостята. — Только не людей.

Мужчина заглянул в ящик, назвал вслух два имени и выставил пластины рядами. Из-под холста донёсся глухой удар, будто кто-то стукнул сапогом по доске. Лошади забеспокоились. Возница взял шест, коснулся им края телеги. Удар повторился, но слабее.

Тихон сжал зубы. Там был живой человек. Возможно, даже не один. Ратмир приложил палец к губам, затем показал на Младу: ждать знака. Ему не хотелось начинать бой ради любого незнакомого груза, но он слишком хорошо знал, что княжеские телеги не возят тайных пленников без причины.

Млада выпустила стрелу не в возницу, а в обёрнутый тканью колокольчик. Тот соскочил с шеста, ударился о камень и зазвенел тонко, не по-человечески высоко. Лошади рванулись. Возница побежал к упряжи, и в эту секунду Ратмир прыгнул на дорогу.

— Отойди от телеги!

Мужчина выставил шест, как копьё. Ратмир перехватил дерево и вывернул ему запястье. Возница не закричал. Только попытался достать из-за пазухи медный знак. Невзор ударил рукоятью ножа по пальцам; знак упал в траву. Мужчина сразу осел, будто в нём разом кончились силы.

Под холстом лежали не пленники, а четыре неподвижных тела в пеньковых мешках. Но один мешок продолжал дёргаться, и Ждан успел развязать верёвку, прежде чем все отступили. Из мешка поднялась рука — серая, с чужой человеческой кистью, пришитой к плечу грубой ниткой. Рот на голове был зашит поперёк, однако кто-то внутри пытался произнести имя.

— Закрой, — приказал Ратмир.

Ждан отшатнулся. Рот под мешком расплылся, словно не принадлежал костям. Возница, лежавший у колеса, заговорил вдруг тонким женским голосом:

— Не называй ему своё имя. Он возьмёт, что услышит.

Ратмир увидел на теле возницы белую полоску от медного обруча. Сам человек, похоже, не понимал, чей голос прошёл через его горло. Он вырвался, забился между колёс и закричал уже по-настоящему. Гостята набросил на открытый мешок плащ. Млада прижала его коленом, Ольша стянула верёвкой. Движение внутри прекратилось.

Лошади наконец вырвались из упряжи и понеслись к югу. Невзор не стал ловить их: больше пользы было в том, что по следам разбежавшихся животных любой преследователь сначала пойдёт не туда. Возница сидел, обхватив голову руками. Ждан осмотрел его запястье и велел не трогать медь голой кожей.

— Кто тебя послал? — спросил Ратмир.

— Я возил соль, — дрожа, сказал мужчина. — Думал, соль. Мне не велели заглядывать. Потом стали сниться люди. Они просили довезти их имена. Я не знал, что имена могут быть тяжелее мешков.

Ратмир хотел добить зашитое существо топором, но Ждан остановил его. Сначала следовало выяснить, жив ли кто-то под грубыми швами, не получится ли снять медные пластины, не убив чужое тело. Они не могли спасти всех прямо здесь. Однако могли не уничтожать того, чью природу ещё не понимали.

Телегу закатили в каменный закуток и сняли колёса. Мешки закрепили цепями к скале, медные пластины сложили под перевёрнутый котёл. Возница, оправившись, согласился ждать у развилки, подальше от груза. Гостята написал предупреждение для проезжих. На ближайшем хуторе Ратмир оставит ещё одно — не подходить к телеге до прихода лекарей. Сам он не знал, хватит ли этих мер.

Когда стая снова вышла на тропу, Тихон долго молчал. Потом спросил:

— Почему он говорил чужим голосом?

— Не знаю, — ответил Ратмир.

— А ты уверен, что всё ещё говоришь своим?

Ратмир хотел возмутиться. Но вспомнил, как часто в последние годы повторял княжеские слова, не обдумывая их. Он не нашёл ответа, который был бы честным и коротким.

Вечером Гостята принёс Ратмиру бересту.

— Здесь имена погибших на Сухой речке. Я когда-то переписал их из донесения. И есть одно, которое ты должен увидеть.

Ратмир поднял запись к свету.

В нижней строке стояло имя Млады.

Она числилась среди погибших три года назад.

Ратмир провёл пальцем под последней строкой, сверил черту в букве и только тогда позвал Младу к огню.

Глава пятая. Мёртвая женщина

У костра Млада прочла своё имя в списке погибших без удивления. Только провела пальцем по бересте и спросила Гостяту, откуда запись.

— Княжеская опись, — ответил Гостята. — Три списка после Сухой речки: в Белояр, в Озёрный, родным. Здесь ты умерла. Я сверял почерк — один писарь на всех трёх. А на пиру тебе отвели место у самой стены, словно этой записи и не было.

— Хорошее место для имени, — сказала Млада. — Хоть не мешает.

Ратмир отослал Гостяту к остальным. Писарь ушёл неохотно, поглядывая на обломок печати: он не любил тайн, которые нельзя было сверить по дате и почерку.

Они сидели у слабого огня. Сухая ветка ломалась в углях с тихим треском. Ратмир долго не начинал разговор, и Млада дала ему это время.

— Я велел записать тебя мёртвой, — сказал он наконец.

— Я помню.

— Тогда лучше объясни это людям сама.

Млада задумалась. Когда-то они договорились, что Сухая речка останется их тайной. Договор этот был похож на плохо зашитую рану: стоило потянуть нитку, и всё начинало кровоточить.

— Я вошла туда с дозором, — сказала она. — В долине стояло село. Сотня Крыни получила приказ окружить его и не выпускать никого, пока не придёт княжеский лекарь. Нам сказали, там мор. Я видела детей, которые играли у колодца. Они не выглядели больными.

— Ты рассказывала мне, — тихо сказал Ратмир.

— Не всё. Был шатёр, обитый изнутри белой тканью. В нём стояли медные чаши, и одна женщина заставляла волчьих вспоминать самое дорогое. Имя первого друга. День, когда умер отец. Место, где они прятались от грозы. Она произносила слова, и на дне чаш появлялись тени. Не отражения. Именно тени.

Ратмир смотрел на огонь.

— Почему ты не сказала про чаши?

— Потому что сама не знала, что видела. А потом уже не могла вспомнить лица женщины.

Млада расстегнула ворот и показала длинный шрам чуть ниже ключицы. Его знала вся стая: на войне шрамов было столько, что спрашивать о каждом считалось дурным тоном. Но теперь Ратмир разглядел внутри белой линии тонкие насечки, словно кто-то проводил по коже раскалённой проволокой.