Волчья кровь. Первая стая

— Ловят не нас, — прошептала Ольша. — Других.

— Это храмовая стража, — сказал Гостята, разглядев знаки на плечах. — Они раньше охраняли святыни. Теперь ходят с облавами.

Млада пошла первой. Она скользнула к задней двери и перерезала верёвку на скрипучей створке. Невзор снял стражника у окна, едва слышно ударив рукоятью ножа по виску. Берест и Ратмир вошли спереди, отвлекая остальных. За несколько мгновений двое врагов оказались на полу. Третий успел выхватить лук.

Он целился не в воинов, а в связанного мальчика.

— Назад, твари! — крикнул он. — Шевельнётесь — пробью мелкого!

Тихон стоял между печью и дверью. До мальчика было четыре шага. Он мог рвануться, но стрела была быстрее. У него в руках был меч, который вдруг показался тяжёлым и бесполезным.

— Положи оружие, — сказал стражник. — Ты первый.

Ратмир медленно опустил топор. Он уже рассчитывал, как бросить оружие и в тот же миг ударить, но стражник заметил движение.

— А ты не дёргайся, старый волк!

Мальчик плакал. Женщина пыталась прикрыть его собой, хоть руки её были связаны за спиной.

Тихон вспомнил рисунок сестры, отданный Громице. Вспомнил, как держал её на руках, когда ей было четыре, и как она боялась грозы, хотя смеялась над любой взрослой угрозой. Вспомнил, как обещал вернуться домой не знаменитым героем, а просто братом.

И понял, что успеет сделать только одно.

Он выпустил меч. Кровь ударила в виски. Внутри позвоночника будто раскрылись сотни замков, которых никто никогда не касался. Рёбра разошлись, кожа зазудела, ладони выгнулись к земле. Тихон не успел закричать человеком: горло уже стало чужим.

Зверь рванулся вперёд.

Стрела ударила в плечо, но не остановила его. Тихон схватил стражника за грудь, оторвал от пола, ударил о стену так, что бревно треснуло. Человек упал без звука. Меч остался лежать на земле рядом с маленькой детской шапкой.

Волчий стоял над телом и тяжело дышал. Он не был похож на Береста или Ратмира в зверином облике: тоньше, быстрее, с тёмной шерстью по хребту и светлыми полосами возле глаз. Его когти дрожали. Он смотрел на женщину и мальчика, не зная, почему они боятся его больше, чем мёртвого стражника.

Млада подошла сбоку.

— Тихон. Вернись.

Он не откликнулся.

Ратмир присел напротив зверя.

— Ты сделал, что мог. Теперь хватит. Мы здесь.

Зверь повернул голову. В тёмных глазах промелькнуло узнавание. Тихон тяжело опустился на колени, и превращение пошло обратно: шерсть осыпалась влажными клочьями, суставы возвращались на место, дыхание становилось человеческим.

Когда он снова смог говорить, первым делом спросил, жив ли мальчик. Ждан кивнул. Ребёнок прижимался к матери, плакал, но был цел.

— Хорошо, — выдохнул Тихон.

Потом вдруг побледнел.

— Ратмир. У меня была сестра?

Ратмир не ответил. Было видно, что юноша сам знает ответ и боится услышать его.

— Была, — сказал Гостята. — Ты мне про неё рассказывал. Она рисовала смешных собак.

— Как её звали?

Гостята открыл рот, потом понял, что не помнит: Тихон говорил о сестре часто, но всегда называл её сестрёнкой. Имени не произносил.

Тихон смотрел на Гостяту и ждал имени, которого писарь дать не мог.

— Я помню, что кого-то любил, — произнёс он. — Но не могу понять кого.

Млада села рядом и положила ладонь ему на затылок. Он не отстранился.

Уже вечером Гостята вывел на бересте строку: «Тихон. Первое обращение. Забыл младшую сестру. Разыскать имя». Потом посмотрел на юношу под чужим плащом и приписал то, что нельзя было свести к цене превращения: «Спас ребёнка у старой печи».

Когда мальчик проснулся и попросил пить, Тихон сразу узнал его голос. Позже он попросил Гостяту ещё раз прочесть запись о сестре и долго смотрел на пустое место, оставленное после слов «разыскать имя». Ни один из товарищей не мог пока заполнить его.

Глава седьмая. Семеро у тропы

После первого превращения Тихона отряд замедлил ход: юноша знал о сестре только со слов товарищей, а имени никто пока назвать не мог. Наутро они вышли на тропу, показанную Громицей. До полудня между стволами почти не было просветов. Потом тропа вышла на круглую поляну высокого холма. В центре стояли семь тёмных глыб. На каждой были высечены лица, но время стёрло черты так, что нельзя было понять, улыбаются они или скалятся. Между камнями лежала ровная земля, а в самой середине — колодец без воды.

Невзор обошёл поляну и вернулся с озадаченным лицом.

— Ни одного следа.

— Мы первые здесь за сто лет? — спросил Берест.

— Нет. Здесь ходят. Только следы не остаются.

Они не успели решить, как пересечь поляну, когда вдалеке затрубил рог. Звук был человеческим, но отозвался в камнях так, будто по кругу протянули живую струну. Невзор опустился на одно колено. На склоне, откуда пришла стая, показались трое княжеских ловчих. За ними тянулись ещё несколько фигур. Люди настигли волчьих не по запаху: на их щитах висели медные пластинки, и каждая указывала туда, где стоял Тихон.

Млада шагнула вперёд с луком. Ратмир остановил её. На поляне не осталось следов, и он ещё не знал, что случится с тем, кто прольёт здесь кровь. Ловчие тоже колебались. Впереди шёл молодой десятник; он держал меч, но смотрел не на Ратмира, а на центральный колодец. Потом приказал своим людям окружать камни.

— Ты меня слышишь, Сивый? — крикнул десятник. — Велено мальчишку взять живым. Остальным положена смерть.

— Приказ часто путает положенное с удобным, — ответил Ратмир.

Первый ловчий выстрелил без команды. Стрела, направленная Тихону в бедро, прошла через пустоту и ударилась о камень позади стрелка. Тот вскрикнул. В следующую секунду вокруг поляны встали семь неподвижных теней, длинных и острых, как вытянутые копья. Они не походили на людей, хотя их очертания напоминали плечи и головы. У каждой тени в центре мерцала слабая красная искра.

— Не шевелиться, — прошептал Невзор, прижимая ладонь к земле.

Ловчие не слышали предупреждения. Десятник подал знак к атаке, и двое солдат бросились через траву. Первого остановила собственная тень: она поднялась перед ним, как стена. Второго ударило чем-то невидимым по щиту. Щит раскололся на две части, а солдат упал на спину и больше не пытался встать. Он остался жив, хотя лицо его побелело от ужаса.

Берест потянулся за топором. Ратмир сжал ему запястье. Они не могли победить то, что не понимали, и лучше было не проверять на себе, каким образом камни различают агрессора. Млада медленно опустила лук. Рядом Тихон повторил её движение, встав между Гостятой и окаменевшими на месте ловчими.

Самый молодой солдат, потеряв оружие, попытался ползти к краю поляны. Красная искра в ближайшей тени мигнула. Он замер, прижав ладони к земле. Невзор нащупал в сумке кусок верёвки и осторожно бросил ему конец. Солдат схватил верёвку, а Невзор потянул, не переступая границу камней. Тень не препятствовала; человеку позволили покинуть круг, пока он сам отказывался от нападения.

Десятник увидел это и тоже бросил меч. Тени начали опускаться, но не исчезли совсем. Ловчие отступили к деревьям, волоча раненого товарища. У самого края десятник обернулся и крикнул, что запомнил лица предателей. Ратмир не ответил. Ни один из тех, кто вошёл на поляну с оружием, не смог бы забыть случившегося, даже если очень хотел.

Когда последний ловчий исчез в лесу, у камней остались только семь вытянутых полос темноты и странная тишина. На траве по-прежнему не было следов. Невзор посмотрел на верёвку в руках, словно не мог понять, почему поляна позволила ему помочь врагу, но остановила тех, кто хотел убить.

— Кто-то здесь очень не любит приказы, — сказал он.

— Или очень любит, когда человек сам отвечает за то, что делает, — сказала Млада.

До сих пор Гостята прятал обруч Стрыги в мешке: княжеские пластины слишком напоминали ему знаки на камнях. После отступления ловчих он решился проверить их сходство.

Он вынул обруч и сверил насечки с тремя знаками на ближайшем камне. Он приложил обруч к выемке. Металл лёг точно, словно его изготовили специально для этого места. Ничего не произошло.

— Нужно слово, — сказала Млада.

— Какое? — поинтересовался Берест. — «Открывайся, скотина» подойдёт?

Из колодца донёсся голос:

— Не впервые это предлагают. И пока ни разу не сработало.

Все разом обернулись.

В колодце, на узком выступе, сидел человек в тёмной домотканой одежде. Волосы его были белыми, но лицо могло принадлежать и сорокалетнему, и человеку вдвое старше. На коленях лежала рыбацкая сеть, которую он тщательно чинил костяной иглой.

— Ведан? — спросил Ратмир.

— Когда-то так звали. Теперь чаще зовут стариком, лжецом или бедой. Смотря кто пришёл.

Волхв поднялся и выбрался наружу так легко, будто колодец был не глубже порога. Он осмотрел каждого, задержавшись взглядом на Рожане и Тихоне.

— Долго добирались. Я уже думал, Миротвор вас перебил.

— Ты знал? — спросила Млада.

— Знал, что попытается. Знать, что получится, никому не дано.

Ратмир выступил вперёд.

— Мы пришли узнать, кто дал нам волчью кровь и почему князь хочет её уничтожить.

— Пришли за ответами. Обычно здесь просят память вернуть. Вы хотя бы не торгуетесь с самого порога.

— Можешь вернуть? — быстро спросил Тихон.

Ведан посмотрел на юношу. Потом — на пустое место у него в руках, словно видел рисунок, которого там уже не было.

— Иногда. Но не мне решать, какую память вернуть. То, что ушло, уже принадлежит другому.

Они прошли в низкую землянку за камнями. Изнутри она была больше, чем казалась снаружи. Вдоль стен стояли полки с глиняными сосудами. Под потолком висели высушенные травы, маленькие фигурки зверей, старые воинские пряжки. На стене был нарисован мир: девять областей вокруг огромного тёмного леса, а под ними — ещё один круг, будто вторая земля, спрятанная внутри первой.

— Здесь нарисована дорога, которой нет ни на одной княжьей карте, — сказал Гостята. — Чьи это земли?

— Ваши, — ответил Ведан. — Только без тех границ, которые князья нарисовали совсем недавно.

Ратмир увидел на стене знак солнца с девятью лучами. Такой же был на детском башмаке из мёртвой деревни.

— Кто нарисовал?

— Те, кто жили до первых крепостей. Их города были из камня, а дороги — под землёй. Потом пришла зима, которой не кончалось три человеческих жизни. Они попросили помощи у богов. Не у добрых, а у тех, кто согласился отвечать.

— Первый Волк, — произнесла Млада.

— Один из них. И не самый страшный.

Ведан поставил перед гостями глиняную чашу с водой. В отражении было видно девятерых людей, сидевших у очага. Но когда Тихон наклонился, увидел не своё лицо, а тёмную волчью морду. Он отпрянул. Вода осталась гладкой.

— Девять первых родов дали клятву охранять тропы между миром живых и тем, что лежит ниже, — продолжил Ведан. — За это их потомки получили кровь сторожей. Пока они были вместе, граница держалась. Потом князья решили, что стража полезнее в войне с соседями, чем у давно забытых ворот.

— Почему память? — спросил Ратмир.

Ведан долго молчал. Потом взял с полки глиняный сосуд и легко ударил по его краю. Внутри что-то отозвалось еле слышным человеческим шёпотом.

— Ничто не исчезает бесследно, Сивый. Даже то, о чём ты забыл. Особенно то, о чём ты забыл.

— Где оно теперь?

— Там, куда ещё нельзя пускать живых.

Ждан подтянул к себе сумку с лекарствами и принялся без нужды проверять застёжку. Берест открыл рот, потом, не придумав ни единой подходящей шутки, сел рядом с Рожаном.

Ведан отвернулся к очагу.

— Отдохните. Ночью покажу вам, почему князь так торопится. Только один из вас должен остаться снаружи. И один — отдать мне настоящее имя.

— Зачем? — спросила Ольша.

— Чтобы было кому открыть дверь, если она закроется с другой стороны.

Ратмир почувствовал, как невидимая плата уже легла на стол между ними.

— Имя отдаю я, — сказал он.

Ведан покачал головой.

— Твоё слишком часто произносили в бою. Дверь его не примет.

Он посмотрел на Рожана.

Старик поднял голову, словно услышал знакомый зов через много лет.

— Моё возьмёт, — произнёс он. — Я всё равно скоро не смогу его вспомнить.

* * *

Ратмир не хотел оставлять Рожана у волхва. К вечеру старик путал лица, иногда спрашивал, где его руки, хотя держал ими чашу. А минутой позже узнавал Береста по походке и смеялся над его руганью. Ратмир видел, что тот ещё может решать за себя, и именно это делало предстоящий выбор мучительным.

— Имя заберёшь последним, — сказал Ратмир. — Пока я отвечаю за выход, ищем другую дорогу.

— Ты слишком долго решал за всех, Сивый, — тихо ответил Рожан. — Позволь старику хоть раз решить за себя.

Млада поддержала Ратмира, и оттого спор затянулся. Ждан говорил о цене обряда, Гостята требовал объяснить, что значит «отдать имя», Берест предложил подложить волхву имя любого покойника, с которым тот всё равно не знаком. Ведан выслушал их, не вмешиваясь.

— Я не заберу жизнь, — сказал он наконец. — Имя останется у вас, если сумеете его удержать. Но для двери он перестанет быть Рожаном. Она будет звать его иначе.

— Как? — спросил Гостята.

— Это зависит от того, что она о нём помнит.

Ведан провёл их к центральному колодцу. На дне действительно не было воды: там виднелись ступени, уходившие вниз, в темноту. На камнях лежала пыль, но не было ни паутины, ни следов мышей. Словно сюда не заглядывали живые существа.

Рожан остался у обруча. Ведан посадил его лицом к востоку и велел повторить первое имя на деревянном шнурке. Старик взял пустой кругляш, долго глядел на него, потом сказал:

— Ладушка.

Слово повисло в воздухе. Рожан испугался сам себя.

— Это кто? — прошептал он.

Ведан не ответил. Каменный колодец загудел низко и ровно, будто глубоко под землёй натягивали огромную струну.