Украшения

Утром муж долго будет повторять полицейским именно эту фразу: «Уберём завтра».

После десяти город изменился, не заметив этого.

В переулке возле пекарни промокшие бумажные летучие мыши бились о водосточную трубу. Под окном первого этажа дымилась чаша с сухим льдом; туман добирался до ботинок прохожих и растворялся в свете вывески. Кто-то запустил из открытой кухни старую песню, и на несколько минут сразу три соседних двора запели припев — каждый в своей тональности. Из распахнутой двери пахло яблочной кожурой и корицей. Дальше улица пахла мокрой шерстью плащей, бензином и листьями, которые за день размяли сотни подошв.

У дома напротив аптеки хозяин устроил детям целое представление. На каждое нажатие звонка из-за двери раздавался громовой раскат, а затем появлялась его рука в зелёной перчатке с конфетами. Даже подростки, уже слишком взрослые для обхода домов, возвращались за второй порцией. На соседнем крыльце стоял неподвижный пластиковый скелет без нижней челюсти. Его никто не фотографировал: слишком обычный. Город давно перестал замечать то, что в другой вечер заставило бы прохожего оглянуться.

На Черч-стрит по дороге домой ехала женщина с пакетом продуктов. Увидев новую ведьму на ступеньках Миллеров, она притормозила: вчера её там не было. Потом сзади посигналили, и женщина поехала дальше, думая не о ведьме, а о яйцах, которые могли разбиться в пакете. Через несколько минут она уже забыла, что хотела остановиться. Утром ей вспомнится именно этот незначительный поворот головы — и то, как быстро исчезло всякое любопытство.

Семьи с маленькими детьми начали расходиться, но взрослых на улицах стало больше. Входы в бары украшали пластиковые руки, торчащие из стен. Во дворах дымились машины для тумана. Возле старой гостиницы четыре человека в костюмах монахов спорили о том, кто потерял ключ от машины. Дальше, у реки, ветер разгонял дым по земле, и белая пелена стелилась между обувью прохожих.

Праздник больше не принадлежал детям. Он принадлежал тем, кто на следующее утро собирался говорить, что в этом году было особенно весело.

К одиннадцати возле дома Бентонов собралась небольшая компания. Люди обсуждали декорации: пластиковые могилы, торчащую из почвы руку, зомби на садовой скамейке. Зомби сидел боком, словно отдыхал от плохой смены. Голова его была откинута к спинке, под рубашкой виднелась белая ткань.

— Вот это уровень, — сказал мужчина в костюме ковбоя. — Им надо приз дать.

— Бентон нанял оформителей, — ответила женщина. — Видела фургон днём.

— Нанял за такие деньги? Ради одной ночи?

— У некоторых людей слишком много свободного времени.

Женщина встала возле скамейки, подняла обе руки, изображая ужас, и попросила мужа сфотографировать. На снимке её лицо оказалось размытым: муж не дождался, пока она перестанет смеяться.

Снимок получился живым. Именно поэтому позже его было трудно смотреть.

На противоположном берегу у бара «Старая мельница» Бен Эллис рассказывал друзьям, почему в этом году не стоит ждать хорошего урожая яблок. Никто не слушал. Он говорил уже третий раз и каждый раз начинал с разных подробностей. В конце концов Бен рассердился, надел вампирские клыки и заявил, что уйдёт, пока его окончательно не обидели.

— Ты сам себя обидел! — крикнули ему вслед.

Он показал неприличный жест, но улыбался.

Эвелин Моррис в это время считала оставшиеся стаканчики у палатки благотворительной ярмарки. Шум вечеринки доносился через открытое окно библиотеки. Женщина, с которой она работала, предложила закрыться пораньше.

— Ещё десять минут. Кто-нибудь обязательно придёт и купит эти пирожки.

— Ты обещала уйти до полуночи.

— А я сказала, что уйду до завтра.

Эвелин умела шутить с таким выражением лица, что окружающие не сразу понимали, что это шутка.

У перекрёстка Олдер-стрит и переулка за аптекой двое скелетов прошли мимо группы студентов. Один студент предложил обменяться масками. Скелеты продолжили путь, не ответив. Это выглядело не грубо, а естественно: музыку было слышно почти на всём квартале.

Через несколько минут на том же месте появился ещё один скелет, тоже в чёрном костюме. Он остановился у окна круглосуточного магазина, посмотрел на выставленные внутри гирлянды и пошёл дальше.

Камера над дверью магазина запомнила все три фигуры. Если бы её запись посмотрели сейчас, зритель, возможно, решил бы, что трое гуляют вместе. Но запись никто не смотрел. Владелец магазина проверял камеры только тогда, когда пропадал товар.

В половине двенадцатого возле дома Бентонов появилась новая компания. Молодые люди оценили зомби, сделали несколько снимков и пошли искать открытый бар. Один случайно задел край скамейки ботинком и извинился перед манекеном. Остальные хохотали до перекрёстка.

Ближе к полуночи Кэрол Миллер снова вышла на крыльцо с подносом. После дождя на ступеньках собиралась вода, и она подстелила под миску старую газетную страницу. В миске осталось немного конфет: дети выбирали шоколадные, твёрдая карамель всегда задерживалась до конца.

Между креслом и перилами сидела ведьма. Наклонённая шляпа скрывала почти всё лицо. Кэрол раздражённо оглянулась на мужа, возившегося с удлинителем в прихожей.

— Ты когда успел?

Питер поднял голову.

— Что?

— Кресло переставить. Теперь к перилам не пройти.

— Я его не трогал.

Из-за угла выбежали дети. Один носился кругами в картонном автобусе; другому, в тяжёлой резиновой голове, пришлось держаться за перила. Кэрол подняла поднос повыше, чтобы не опрокинули, и забыла, о чём спрашивала.

Когда крыльцо освободилось, Питер уже тянул из дверей новую гирлянду. Он зацепил концом провода остроконечную шляпу, та покачнулась, и Кэрол придержала её за поля. Коснулась влажной ткани и быстро отдёрнула руку: решила, что муж снова принёс вещь из сырого сарая.

— С тебя потом уборка.

— Я знаю.

Он говорил про гирлянду. Она — про всё крыльцо. Ни один не уточнил.

У Бентонов на другом конце квартала кто-то потерял пакет с домашним печеньем. Сверху налипли мокрые листья, но внутри всё было цело. Молодая женщина с детской коляской подобрала пакет и поставила на скамью рядом с зомби: так хозяин скорее заметит.

Её спутник попросил задержаться для фотографии. Она отказалась. Ребёнок просыпался от крика, который каждые полминуты издавал подвешенный над дверью динамик. Мужчина всё же поднял телефон и поймал в кадр свою тень, коляску и вытянутые чужие ботинки. Получилось плохо. Он сделал ещё снимок, теперь почти не захватив женщину.

Из окна Бентонов выглянул подросток с растрёпанными волосами.

— Убавьте! — попросила женщина.

Тот не понял, что она говорит, но увидел коляску и выключил музыку совсем. Они с облегчением поехали дальше. На скамье остался пакет с печеньем. Позже прохожие будут спрашивать, для чего его положили: приглашение это было или часть композиции. Сейчас пакет никого не удивлял.

На площади Джун считала деньги в жестяной коробке, отворачиваясь от ветра. Дочь пыталась запихнуть под прилавок картонный домик, в котором собирали записки для праздничной игры. Одно окно домика оторвалось и торчало наружу.

— Оставь, Люси. Завтра починим.

— Нам ещё скелета не вернули.

Джун подняла глаза. Утром она одолжила небольшой пластиковый скелет хозяину кофейного киоска: тот обещал посадить его рядом с меню. Теперь сосед сворачивал стойку, а скелета нигде не было.

— Завтра спросим, — сказала она.

Дочь хотела спорить, но достала телефон. Ей нравилась общая фотография, сделанная в начале вечера. На ней мама хохотала, зажмурившись, и пыталась удержать сразу три бумажных стакана. По краю снимка проходил человек с белыми рёбрами на чёрной груди. Люси провела пальцами по экрану, увеличила своё лицо и тут же уменьшила обратно.

Она отправила фотографию подруге. Ответ пришёл почти сразу: «Это твоя мама? Она классная».

— Слышала? — спросила Люси.

Джун не расслышала и кивнула. Ей нужно было пересчитать мелочь. На другой стороне площади кто-то всё ещё пел в микрофон, хотя сцену разобрали наполовину. Человек начинал припев, забывал слова, смеялся, начинал заново. С каждым повторением рядом оставалось меньше слушателей.

Люси прижала картонный домик к груди, чтобы не развернуло ветром. Мимо прошли трое в костюмах скелетов. Один нёс скомканный бумажный стакан и всё время сжимал его, как будто хотел раздавить до размера монеты. Белые пальцы на его перчатке складывались и распрямлялись. Люси подумала, что хорошие перчатки трудно стирать, и отвернулась: мама наконец захлопнула кассу.

К полуночи люди стали говорить о самых удачных украшениях в городе. Кто-то видел пирата на дереве. Кто-то уверял, что на крыльце у Миллеров сидит ведьма, сделанная так хорошо, будто дышит. Другие хвалили зомби на скамейке. Истории передавались как рекомендации хороших аттракционов.

Никто не пытался выяснить, кто их устроил.

Ближе к полуночи Люси попросила ещё раз пройтись по площади. Джун уже закрыла прилавок, но не хотела отказывать: весь вечер дочь помогала, почти никуда не отходя. Они оставили коробки под непромокаемым покрывалом и пошли вдоль торговых рядов.

На площади ещё было светло. Вода стояла между кабелями, по ней растекались жёлтые и красные отражения. У сцены мужчина в маске лошади пытался поднять упавший стул. Голова мешала нагнуться, и каждый раз он промахивался. Люси засмеялась. Мужчина услышал, повернулся к ней и отвесил длинной мордой поклон.

Они купили жареные орехи. Пакет обжигал пальцы. Джун предложила дочери понести, та отказалась и через минуту сама сунула его матери в ладонь. Сильный ветер ударил со стороны реки; на пустеющей сцене затрепетала белая ткань.

— Пойдём через Черч? — спросила Люси.

Джун хотела короче, но ноги ещё не устали до конца. Они свернули. На углу стоял скелет с совершенно голым человеческим лицом: маску он поднял на темя, пытался закурить под козырьком. Огонёк зажигалки гас. Увидев Джун, человек улыбнулся; она ответила, не узнав. Было уже слишком поздно спрашивать, кто это.

Дальше свет редел. Люди шли компаниями, в промежутках улица казалась пустой. Люси стала шагать ближе. Перед одним домом стоял гроб с открытой крышкой. Тот самый, который раньше везли по дороге. Теперь внутри никого не было, только смятое клетчатое одеяло. У изголовья оставили кружку с недопитым какао.

— Он ушёл? — спросила Люси.

— Замёрз, наверное.

Девочка сунула руку в пакет, достала два ореха, один протянула матери. Джун жевала, не чувствуя вкуса. На Черч-стрит пахло мокрым дымом. Человек во дворе заливал угли водой, и они шипели, поднимая пар.

Мимо прошли двое в скелетных костюмах. Один зацепил Джун плечом, обернулся, поднял ладонь. В прорезях маски ничего не было видно, кроме блеска. Второй не повернулся. Они двигались быстро, но не бежали. Люси проводила их взглядом.

— Они одинаковые?

— Почти.

— У одного нога другая.

Джун посмотрела вслед, однако фонарь остался за их спинами. Белые полосы складывались и разъезжались, когда люди шли. Она не поняла, о чём дочь, и уже через секунду думала про покрывало над коробками: не сорвёт ли ветер.

К дому Миллеров подошли с другого конца. Перед ними шла компания взрослых. Одна женщина показывала на крыльцо, остальные замедлили шаг. Джун увидела ведьму, сидящую у перил. Поля шляпы прижимались к плечу; от этого поза казалась обиженной.

— Как настоящая, — произнесла женщина.

Люси остановилась. Джун потянула дочь за рукав, не желая вмешиваться в чужую фотографию. Кто-то поднял телефон, кто-то попросил убрать из кадра сумку. Рэйчел потом увидит на записи, как компания закрыла крыльцо почти целиком. Сейчас никто не думал о том, что именно будет видно на записи.

— Она не двигается, — сказала Люси.

— Так и задумано.

— А если человек?

Джун посмотрела на шляпу, на сапоги, на сумку рядом. Ей стало неуютно. Но на соседнем крыльце закашлялся пират, снял бороду, хлебнул из кружки — и всё снова обрело привычный порядок: вот живой, вот кукла, вот человек, который делает вид, что кукла. Нужно только понять правило конкретного двора.

— Тогда устанет и встанет, — ответила она.

Они пошли дальше. За углом Люси всё-таки обернулась. Ведьму уже не было видно. На тротуаре осталась женщина с телефоном, проверявшая снимок. Она улыбалась экрану, и эта улыбка успокоила девочку сильнее слов матери.

У Бентонов громко играла музыка. На скамье сидел зомби, впереди стояла детская коляска. Джун сразу заметила, что ребёнок не спит: маленькая рука дёргала край одеяла. Молодая мать попросила убавить звук. Джун невольно замедлила шаг, ожидая, послушаются ли. Музыка оборвалась. Стало слышно, как ребёнок возмущённо гулит, словно ему нравился шум.

Люси предложила сесть на другую скамью, но Джун покачала головой. Если сядут, потом трудно будет подняться. Дочь закатила глаза: у взрослых всякая возможность отдохнуть превращалась в причину не отдыхать.

Они вернулись к центру другой дорогой. Возле аптеки лежал человек в белом балахоне. Ноги торчали из-под ткани, рука свесилась с низкой ограды. Джун остановилась. Люси дёрнула её за рукав.

Человек пошевелился и сел.

— Нормально всё, — сказал он, не открывая глаз. — Я жду.

К нему подошла девушка с двумя бутылками воды. Одну дала, другой коснулась его лба. Он отмахнулся, засмеялся и встал. Белая ткань оказалась не балахоном, а простынёй, приколотой к толстовке. Джун почувствовала облегчение, хотя не успела решить, чего испугалась.

Люси спросила, почему они остановились здесь, а возле ведьмы не остановились. Джун подумала и сказала:

— Здесь мне показалось, что человеку нужна помощь.

— А там?

— Там не показалось.

Ответ получился сухим. Дочь замолчала. Джун хотела объяснить лучше, но уже не могла: ноги заболели, пакет с орехами промок, а за площадью их ждали коробки, которые нужно было унести наверх. Она пообещала горячий шоколад дома. Люси согласилась.

У пекарни коробки были на месте. Покрывало сорвало с одного угла, но бумажный домик не намок. Джун дала его дочери, сама взяла самый тяжёлый ящик. На ступенях пришлось остановиться, поменять хват. Люси уже открыла дверь и ждала наверху, прижимая домик подбородком.

— Ты чего?

— Сейчас.

Джун выпрямилась. Из-за угла вышли двое людей в тёмной одежде. На белых лицах масок светилась широкая неподвижная улыбка. Они прошли на другую сторону, и она сразу забыла, откуда появились.

Дочь ждала. Джун подняла ящик и пошла к ней. Внутри пахло остывающим хлебом. Она закрыла дверь ногой, услышала, как Люси возится с засовом, и сказала не запирать: ещё придётся спуститься за остальным. Девочка отодвинула засов обратно. До утра он будет закрыт много раз, но сейчас, на несколько минут, дверь оставалась открытой.

Глава 3. Последние посетители

В час ночи улицы не опустели, а растянулись.

Шум переместился из центра в отдельные дома, откуда доносились голоса, громкая музыка и звон посуды. На площади рабочий сцены складывал кабели в ящики. Возле фонтана стояли две девушки в одинаковых плащах и спорили, у кого разрядился телефон. Мимо проехало такси, потом ещё одно. На Черч-стрит кто-то долго пытался уговорить друга сесть в машину.

Ларквуд не ложился спать сразу. Он медленно закрывал глаза по одному дому.

В час сорок двое мужчин задержались возле пустующей витрины бывшего цветочного магазина. Перед ступенями стоял вампир в чёрном плаще. Он был прислонён спиной к перилам и казался частью витрины: над ним висела цепочка бумажных летучих мышей, а стекло за его плечом отражало уличные лампы.

— Серьёзно, в этом году будто конкурс богачей, — сказал один.

Второй хотел поправить вампиру воротник для фотографии, но передумал. Лицо за нарисованной бледностью было странно неподвижным. Ему стало неприятно — не от страха, а от мысли, что кто-то вложил столько денег в предмет, который намеренно выглядит как мёртвый человек.

Они пошли дальше.

Глубже в город, возле городского сада, отдельные светильники ещё горели среди мокрых кустов. На площадке, где днём устраивали фермерские ярмарки, рядом с выставленными тыквами сидело пугало. Соломенная шляпа была сдвинута набок. Под ногами лежали лоскуты мешковины. На груди болтался бумажный значок благотворительной ярмарки.

В час сорок семь мимо прошла пара. Женщина сказала, что ненавидит пугал, потому что они всегда кажутся живыми. Мужчина предложил ей потрогать одно из них. Она отказалась. Он шутливо потянулся к фигуре, но отвлёкся на звонок.

Они уехали через несколько минут.

Над городским садом висела гирлянда из маленьких оранжевых ламп. Когда ветер раскачивал её, тени от тыкв двигались по дорожке, и пугало будто меняло позу, хотя не шевелилось. Возле ограды остановились четверо запоздавших гостей. Один снимал светящуюся арку на телефон, двое обсуждали, кто завтра должен забрать оставшиеся столы, четвёртый безуспешно пытался найти сухие сигареты. Им не было дела до фигуры у тыкв. Праздник подходил к концу, у каждого оставались свои маленькие заботы.

С площади доносились последние удары барабана — музыкант разбирал установку и проверял звук, случайно задевая палочкой тарелку. По Черч-стрит ещё шли компании в масках. На углу двое скелетов уступили дорогу женщине с детской коляской, в которой спал мальчик под пледом с летучими мышами. Один из скелетов придержал для неё калитку. Она поблагодарила и не взглянула на его лицо. В такие минуты легко было поверить, что чёрная ткань с нарисованными костями ничего не говорит о человеке внутри — и в этом она была права.

Пьяный парень на ступеньках кинотеатра объяснял подруге, что утром увидит весь праздник на телефоне, потому что почти ничего не запомнил. Подруга отвечала, что лучше бы он запомнил, где оставил куртку. Рядом стояли припаркованные машины, разукрашенные бумажными привидениями; ветер срывал их с зеркал по одному. С окончанием праздника улицы постепенно возвращались к настоящим размерам, хотя ночь ещё делала каждый двор частью одного огромного карнавала.

Позже, вспоминая это, женщина будет удивляться только одному: почему ей казалось, будто всё вокруг должно оставаться таким, каким было пять секунд назад.

На одной улице камера показывала только припаркованные автомобили; на другой в кадр попадали маски, мокрая паутина, фары проезжавших машин. Иногда за стеклом мелькал белый рисунок рёбер и тут же пропадал в толпе. Никто не смотрел на эти изображения сейчас. Для города ночь ещё оставалась праздником.

Примерно в два ночи у круглосуточного магазина всё ещё продавали кофе. Продавец не различал покупателей с улицы, пока они не переступали порог. Скелет, прошедший мимо витрины в два одиннадцать, был похож на скелета, который шёл здесь в одиннадцать сорок три. А может, это был совершенно другой человек. На записи одинаково белели нарисованные рёбра.

В магазине продавец погасил половину ламп, оставив над входом оранжевую тыкву. Запись продолжала идти.

В три двадцать последняя компания, возвращавшаяся с вечеринки у реки, остановилась у дерева на Олдер-стрит. Один из парней поднял телефон, чтобы снять пирата, качавшегося среди веток.

— Лучшее украшение, — произнёс он.

Друг сказал, что на видео ничего не видно. Парень включил подсветку, но луч испортил кадр, высветив только бледное пятно под широкополой шляпой. Он выключил её и выбрал тёмную фотографию. На ней фигура выглядела страшнее.

— Завтра всем покажу.

Завтра он действительно всем покажет.

В четыре утра в домах, где ещё час назад играла музыка, выключили свет. Мокрая паутина провисла между кустами. Механический скелет у аптеки перестал двигаться, когда таймер отключил питание. Над рекой поднялся туман. Деревянные таблички скрипели на ветру.

К четырём утра в Ларквуде больше слышался ветер, чем музыка. За закрытыми дверями спали люди, которые утром станут вспоминать эту ночь по минутам.

Сьюзан всё-таки сняла лисий хвост ещё до полуночи. Теперь он лежал на сушилке в ванной, рядом с поводком. Собака лежала возле двери и время от времени негромко ворчала: в подъезде продолжали ходить люди, которых она не узнавала по запаху.

Сьюзан поставила чайник и вышла на кухню. Из окна были видны пустые качели и часть дорожки, ведущей к Олдер-стрит. Прожектор над соседским гаражом то вспыхивал, то гас. Владелец жаловался на датчик движения уже месяц, а поменять всё никак не мог. Сейчас датчик ловил кленовую ветку.

При очередной вспышке Сьюзан показалось, что у забора кто-то стоит. Она потянулась за очками. Свет погас, и в тёмном стекле появилось её собственное отражение — домашняя рубашка, узкое лицо, щётка для волос в руке. Она ещё раз щёлкнула выключателем, чтобы в кухне стало темно. За оградой никого не было.

Наверху у соседей задвигали мебель. Потом что-то тяжёлое упало, раздался женский смех. Собака перестала ворчать и положила голову на лапы. Сьюзан проверила замок; эта привычка не имела отношения к празднику. С мужем они прожили в квартире двадцать шесть лет, он всегда проверял дверь перед сном, и после его смерти она продолжала подходить к ней, словно выполняла маленькую общую работу.

На телефон пришла фотография племянника в огромном капюшоне. «Устал быть смертью», — подписала его мать. Сьюзан ответила смеющимся лицом и вдруг поняла, что тоже устала. Не от праздника, а от криков, от липких рук в перчатках, от людей, которые весь вечер старались застать других врасплох.

Она пошла выключать чайник и обнаружила, что так и не включила его. Вода внутри была холодной. Сьюзан включила чайник, дождалась кипения и заварила пакетик прямо в кружке. Обожглась о край. За окном наконец прекратил мигать прожектор: кто-то у соседа догадался опустить выключатель.

В другом конце города Джун остановилась на площадке между первым и вторым этажом. Внизу, за запертой дверью пекарни, глухо ударило. Люси подняла голову.

— Что там?

Джун прислушалась. Снова удар, потом шорох. Она попросила дочь оставаться на лестнице и вернулась к витрине. Над дверью раскачивалась вывеска; ветер срывал её с нижнего крепления. Джун подождала ещё немного, убедилась и пошла за стремянкой.

Держать вывеску одной рукой, а другой обматывать болтающийся крючок оказалось неудобно. Люси всё-таки спустилась и подала кусок проволоки. Они возились несколько минут, сердились друг на друга, наконец закончили и стояли на тротуаре, глядя вверх.

Теперь стало тихо. Из двора выехала машина. Чуть поодаль мужчина в плаще поднял с земли жёлтую маску, сдул с неё воду и пошёл дальше, зажав под мышкой. Люси громко зевнула.

— Спать, — сказала Джун.

Проволоку утром предстояло заменить. Она написала напоминание на ладони — чернила сразу расплылись от дождя — и потёрла пальцы о фартук. На стекле пекарни белела нарисованная дочерью летучая мышь. У неё одно крыло было длиннее другого. Джун решила не смывать её до понедельника: Люси расстроится, если проснётся и не найдёт.

Наверху дочь сразу ушла в свою комнату. Джун оставила свет на лестнице, разделась и ещё несколько минут слушала приглушённый уличный гул. Через стекло нельзя было понять, смеются там или спорят. Когда хлопнула автомобильная дверца, она перестала прислушиваться.

Утро ещё не наступило, но праздник уже закончился.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДНЕВНОЙ СВЕТ

Глава 4. Восемь ноль четыре

В воскресенье в семь пятьдесят семь Сьюзан Рид вышла гулять с собакой, которая ненавидела дождь и обожала тыквенные фонарики.

Собака тянула её вдоль Олдер-стрит, задерживаясь у каждой калитки. Сьюзан только что поставила дома кофе и рассчитывала вернуться, прежде чем он остынет. Небо посветлело, но солнце ещё пряталось за тяжёлым серым облаком. Лужи отражали голые ветки. Выброшенные конфетные обёртки липли к краям тротуаров.

Возле светлого дома с клёном собака остановилась и зарычала.

— Что опять?

Сьюзан посмотрела туда, куда указывал поводок. Под ветвями висел пират. Вчера она видела его из машины и даже подумала, что украшение получилось впечатляющим. Теперь, в дневном свете, он казался плохо сделанным: рука слишком вывернута, одна туфля почти касается мокрой земли, из-под повязки на глазу виден край человеческой кожи.

Сьюзан собиралась пройти дальше. Потом заметила очки — не карнавальные, а обычные, с тонкими дужками.

Она знала Эдгара Прайса лет двадцать. Не близко — просто так долго жила в городе, что знала, как он держал плечи и какие очки носил. Его лицо было неестественно повёрнуто, но очки остались те же.

— Эдгар? — тихо произнесла она.

Пират качнулся под ветром.

Сьюзан не подошла. Она присела на корточки, удерживая собаку, и несколько секунд пыталась придумать другое объяснение. Она думала, что Эдгар мог участвовать в розыгрыше. Что рядом снимают рекламу. Что плохой свет заставил её увидеть чужие очки на манекене.