Украшения

Марк Вельский

Украшения

УКРАШЕНИЯ

МАРК ВЕЛЬСКИЙ

Атмосферный криминальный триллер

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НОЧЬ, КОТОРУЮ НЕ ЗАМЕТИЛИ

Глава 1. Город надевает маску

К пяти вечера дождь прекратился, и Ларквуд начал пахнуть мокрой листвой, воском и жареными орехами.

Вода ещё стояла в выбоинах асфальта. Оранжевые листья липли к подошвам; на деревьях их почти не осталось. Зато на крыльцах появились бумажные клёны, фанерные ветви и целые гирлянды из искусственной листвы. Кто-то обмотал ствол настоящего клёна паутиной так туго, что с противоположного тротуара дерево казалось побелевшим. На лужайке у дома судьи Бентона торчали пластиковые надгробия, а рядом лежала перевёрнутая газонокосилка с табличкой «ОН НЕ ДОКОСИЛ».

Прохожие останавливались, читали табличку и смеялись. Даже Бентон, который обычно жаловался на шум под окнами, в этот вечер оставил крыльцо освещённым.

Линда Фокс, управлявшая магазином одежды, закончила работу раньше обычного. Последняя покупательница всё равно задержала её: костюм для дочери оказался слишком широким, застёжка расходилась. Линда посадила девочку на высокий стул и пришила две незаметные петли. Девочка смотрела на иголку с таким ужасом, будто шили прямо на ней.

— Не дыши, — сказала Линда.

Та послушалась немедленно.

— Да я шучу. Дыши сколько хочешь.

Мать засмеялась. Девочка не стала; ей нужно было убедиться, что шутка кончилась. Линда прикусила нитку, показала застёжку. Всё держалось. Покупательница полезла за деньгами, но Линда уже закрыла кассу.

— Потом зайдёте. Нормальную куртку купите. Из этой она выросла.

Девочка спрыгнула со стула и выбежала на улицу раньше матери. Та окликнула её с порога. Линда проводила обеих взглядом, выключила свет в примерочной. На зеркале остались два детских пальца, отпечатавшихся в пудре. Она потёрла их салфеткой, размазала, решила закончить завтра.

Шляпа ведьмы не помещалась в сумку. Пришлось надеть сразу. Линда посмотрела на себя в потухшую витрину. Чёрные поля делали лицо гораздо старше, зато улыбка оставалась прежней. Она поправила шляпу так, чтобы не капало за воротник, и пошла к площади.

По дороге позвонила сестра. Спросила, будет ли Линда возвращаться поздно. Та ответила, что поздно здесь не бывает: полгорода выйдет проводить праздник до утра. Сестра велела не мёрзнуть. Линда пообещала.

У пекарни она встретила знакомую, купила два стакана сидра. Свою сумку повесила на сгиб локтя, стакан держала другой рукой. Когда кто-то попросил снять шляпу для фотографии, отказалась: волосы после дождя лежали плохо. Сфотографировались так, под чёрными полями. На снимке половина лица оказалась в тени. Линда посмотрела и сказала, что очень удачно.

В нескольких кварталах от неё Мэтт Хоу пытался разглядеть себя в экране выключенного телефона. В двадцать три он работал на складе стройматериалов и считал, что выглядит усталым без всякой косметики. Купленный грим тянул кожу возле рта. Он хотел стать зомби, но получился человек, которого обмазали серой глиной и не разрешили умыться.

Друг предложил нарисовать кровь. Мэтт отказался: красный тюбик стоил отдельно, покупать ещё один он не собирался. Взял старый пиджак, расправил воротник, порвал подкладку там, где она всё равно висела лоскутом.

Мать увидела его из кухни и прижала ладонь к губам. Мэтт сделал страшное лицо. Она не выдержала, засмеялась, велела подойти к свету.

— Ты хотя бы поел?

— Мам.

— Что «мам»? В таком виде по кафе не находишься.

Он открыл холодильник, взял кусок сыра. Она поставила тарелку, он положил сыр обратно. Они спорили ещё две минуты, не сердясь по-настоящему. Мать хотела оставить его дома хотя бы на ужин; он хотел уйти раньше, чем в центре станет тесно.

— Завтра заеду, — сказал он. — Только пирог без изюма.

— Ты же с вишней просил.

— Вот и говорю, без изюма.

На пороге она поправила ему воротник. Он закатил глаза, но подождал. На материнской ладони остался серый след. Мэтт хотел вытереть, она отмахнулась.

Спускаясь по лестнице, он написал другу, что идёт. Тот ответил картинкой смеющегося черепа. Мэтт убрал телефон, вернулся на полпролёта и крикнул, что хлеба нет. Мать услышала не сразу, переспросила. Он повторил громче, рассердился и тут же рассмеялся: соседи наверняка решили, что зомби не хватает хлеба.

Эвелин Моррис дольше всего выбирала не костюм, а обувь. Соломенная шляпа уже лежала на стуле, клетчатую рубашку муж достал из шкафа утром. Резиновые сапоги выглядели как раз по роли, но в них быстро уставали ноги. Старые прогулочные ботинки были удобнее.

Муж голосовал за ботинки. Эвелин спросила, не слишком ли у пугала будут хорошие ноги. Он ответил, что пугало на ногах весь день, ему удобство нужнее всех.

Они поели рано. Эвелин собиралась помочь в библиотеке: там устроили для детей чтение страшных историй. Днём младшим, вечером тем, кто считал себя достаточно взрослым, чтобы не бояться. Муж сказал, что она опять возьмёт самое страшное. Эвелин показала книгу и постучала пальцем по обложке: сама выбрала, сама проверила.

В коридоре она забыла очки. Вернулась, забыла телефон. Муж принёс оба предмета сразу и положил в наружный карман её сумки.

— У меня всё под контролем, — сказала она.

— Вижу.

Он придержал дверь, пока она завязывала шарф. Солома, прикреплённая к рукавам, кололась. Эвелин вытащила одну длинную ость и бросила в ведро. Муж остался подметать остальные, уже осыпавшиеся на коврик.

У библиотеки её ждали двое детей. Их привели слишком рано, взрослые ушли за кофе. Эвелин впустила их, включила свет над маленьким столом. Мальчик спросил, правда ли сегодня можно увидеть мёртвых. Она ответила, что сегодня можно встретить множество наряженных соседей.

— А если настоящий?

Эвелин сняла шляпу, чтобы он хорошо видел лицо.

— Тогда обязательно позови взрослого. Даже если все вокруг смеются.

Мальчик кивнул. Через минуту он уже спорил с девочкой, кому достанется кресло у окна. Эвелин достала книгу и решила начать с истории покороче: родителям обещали вернуть детей через сорок минут, а она не любила опаздывать из-за хорошего сюжета.

Бен Эллис хотел заклеить трещину на подошве, но клей кончился. Плащ вампира висел на двери; в обычной одежде можно было бы пойти в тяжёлых рабочих ботинках, в плаще они смотрелись смешно. Он всё равно надел их. Провёл по коже влажной тряпкой, посмотрел и решил, что никто не станет разглядывать ноги.

Сын позвонил из другого города. Бен включил камеру, показал плащ. Сын сказал, что в таком виде отец похож на директора похоронного бюро. Бен изобразил оскорблённое достоинство, приоткрыл рот с накладными клыками и тут же закашлялся: один попал не туда.

Они смеялись так долго, что Бен снял зубы и положил в карман. Сын попросил прислать нормальную фотографию. Бен обещал попросить кого-нибудь на площади. Обычно он не выполнял такие обещания вовремя. Не из равнодушия — просто всегда казалось, что вечером ещё успеет.

На улице его окликнул сосед: не может ли посмотреть окно, снизу снова поддувает. Бен объяснил, что сегодня без инструментов. Завтра с утра зайдёт. Сосед сказал, что и сам бы сделал, да боится сломать раму. Они ещё минуту говорили про уплотнитель, стоя под дождём; вампир и человек в старом свитере обсуждали сквозняк совершенно серьёзно.

Когда Бен дошёл до бара, в носках было сухо. Он порадовался, что выбрал рабочие ботинки. У входа стоял человек в дорогом костюме рыцаря, у которого промокли тонкие туфли. Бен предложил в следующий раз меняться. Рыцарь согласился.

Эдгар Прайс купил пиратскую шляпу ещё летом на распродаже. Не планировал ничего особенного, просто вещь понравилась. Жена потом долго спрашивала, где он собирается её носить, и каждый раз он отвечал по-новому: в банк, на родительское собрание, к зубному. Теперь она сама достала шляпу и поставила на тумбочку.

Эдгару было пятьдесят два. Он закрыл рабочий компьютер. На экране осталось письмо клиента, которому обещал ответить в понедельник. Отложил напоминание, проверил, что оно сохранилось. За годы работы страховым агентом он привык к тому, что чужая беда возникает неожиданно, а разбирать её последствия приходится долго. Праздник был редкой возможностью не слышать ни о том ни о другом.

Жена спросила, не простудится ли он в лёгком плаще. Эдгар надел под него толстовку, послушно показал рукава. Она велела взять перчатки. Он взял и оставил на комоде, пока искал ключи.

На лестнице вспомнил, вернулся. Жена уже убрала перчатки в карман его пальто. Пальто он сегодня не надевал. Они вместе искали вещь, которую могли бы найти по отдельности за несколько секунд, смеялись и мешали друг другу. Эдгар сказал, что в следующем году будет человеком без карманов.

Уже на улице ему позвонил клиент. Он не ответил. Убрал телефон, поднял воротник и впервые за день ощутил, что имеет право не быть полезным. Над Олдер-стрит качались гирлянды, дети несли пакеты с конфетами. Кто-то попросил его повернуться для снимка. Он приподнял шляпу, поклонился. Фотограф остался доволен.

Эдгар пошёл дальше, стараясь не наступать в лужи. В одном окне показался маленький вампир, который никак не мог вставить себе клыки. Рядом с ним возилась женщина в обычной одежде. Эдгар на секунду остановился, посмотрел, как оба смеются, и пошёл к площади. Его перчатки всё-таки остались дома: снова положил на тумбочку, когда помогал жене найти ключи. Он заметил это у самого перекрёстка и решил, что возвращаться в третий раз уже смешно.

Рэйчел Уорд остановилась у перехода на Мэйпл-стрит и пропустила семью в костюмах грибов. Два взрослых гриба крепко держали за руки маленький гриб, которому шляпка закрывала половину лица. Отец семейства благодарно помахал ей.

На пассажирском сиденье автомобиля лежала упаковка пластиковых клыков. Рэйчел обещала племяннику, что не станет изображать полицейского на празднике, но всё-таки собиралась прикрепить к пальто два дурацких клыка — ровно столько, сколько требовалось девятилетнему Ноа для счастья.

Она не очень любила наряжаться. Зато любила это время года, когда Ларквуд переставал притворяться обычным городом.

В обычное время здесь спорили о налогах, парковке возле аптеки и том, стоит ли закрывать старый кинотеатр. По утрам водители выезжали на главную дорогу раньше, чем успевали окончательно проснуться, а вечером упрямо стояли у железнодорожного переезда. В Хэллоуин все соглашались хотя бы на несколько часов стать соседями. Даже те, кто весь год жаловался на шум, выносили к калиткам миски с конфетами.

Рэйчел работала детективом в городском полицейском управлении. В Ларквуде это означало в основном кражи, домашние ссоры, мошенничество и редкие расследования, которым требовалась помощь окружных коллег. Последнее убийство здесь случилось почти четыре года назад. Никто не вспоминал о нём в дни праздника, и Рэйчел была благодарна городу за эту способность забывать.

Она припарковалась у дома сестры.

Ноа вышел прежде, чем Рэйчел успела заглушить двигатель. Его чёрный плащ распахнулся, под ним обнаружился свитер с динозаврами. Он был вампиром с очевидными проблемами в гардеробе.

— Мама сказала, что я должен вернуться до десяти.

— Мама сказала до девяти тридцати.

— Она сказала тебе другое?

— Она сказала мне правду.

Ноа вздохнул. Дети, по мнению Рэйчел, учились разочаровываться во взрослых гораздо раньше, чем читать.

Её сестра Хелен, медсестра в окружной больнице, вышла к двери с кружкой кофе.

— У него в кармане телефон. Я поставила звук на максимум.

— Я полицейский, — напомнила Рэйчел.

— Вот именно. Ты умеешь терять людей из виду, когда тебе кажется, что всё под контролем.

Рэйчел скорчила гримасу, но возражать не стала. Сестра говорила не о работе, а о привычке останавливаться возле знакомого магазина и час болтать с продавцом.

На площади уже играла музыка. У фонтана продавали сидр в бумажных стаканах, на сцене разогревалась школьная группа, а вдоль тротуара стояли палатки с тыквенными пирогами. Витрины светились оранжевым. Поверх старой вывески прачечной висел новый плакат: «КОСТЮМЫ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНЫ. ХОРОШЕЕ НАСТРОЕНИЕ — ДА».

У палатки местной пекарни Рэйчел встретила Джун Харпер. Та была одета мертвецом-поваром: белый колпак, нарисованная трещина на лбу, чистый фартук.

— Ты опять без костюма?

Рэйчел показала клыки.

— Два доллара в супермаркете. Не осуждай мой бюджет.

— Я их тебе бесплатно в муку обваляю, будет убедительнее.

Пока женщины разговаривали, Ноа разглядывал толпу. Мимо прошла ведьма в огромной шляпе и с такой яркой зелёной помадой, что её можно было заметить с другого берега реки. Следом двигались пять скелетов, одинаково чёрных, с белыми костями на груди. Один нёс пластиковое ведёрко в форме черепа, другой спорил по телефону, третий держал в руках кусок пиццы. Они разошлись у фонаря, и через минуту среди новых людей уже невозможно было сказать, где какой.

— В этом году скелетов много, — заметила Джун.

— Они дешёвые, — ответила Рэйчел. — И ничего не нужно объяснять, если тебя никто не узнал.

— Смотри, не называй это преимуществом при детях.

На другом конце площади трое мужчин, примерно одного возраста, стояли у киоска с кофе. Один смеялся, показывая приятелям снимок на телефоне; второй придерживал стакан двумя руками, третий смотрел на афишу музыкальной программы. Джун окликнула одного по имени, но музыка поглотила её голос. Мужчина не услышал и ушёл вслед за приятелями.

Ларквуд был достаточно мал, чтобы многие лица казались знакомыми, и достаточно велик, чтобы не каждый знал, кому именно принадлежит это лицо.

В шесть сорок пять включили гирлянды над Черч-стрит. Праздник начался так, как полагается начинаться хорошему празднику: никто не мог сказать, в какой момент улица из обычной стала волшебной.

В доме на Олдер-стрит, где хозяева уехали на вечеринку к родственникам, автоматический таймер зажёг свет в пустой гостиной. У двери стояла корзина с искусственными тыквами, над входом висела бумажная летучая мышь. Двор был открыт со стороны улицы.

К утру этот дом узнает весь город.

В семь двадцать на площади почти не осталось свободного места.

Музыка то становилась слышнее, то исчезала в разговорах. Детские костюмы светились от дешёвых батареек. По краям тротуара тянулись мокрые полосы, куда стекала вода с крыш, и каждый второй родитель просил ребёнка не наступать в них. Просьбы не помогали.

У фонтана Эдгар Прайс поправил тонкие очки под пиратской шляпой. Его окликнули от столика регистрации.

— Ты опоздал на конкурс, — сказала ему женщина за столиком регистрации.

— Я не для конкурса. У моего зятя день рождения, мы встречаемся у фонтана.

Он потрогал повязку на глазу, убедился, что та не сползла, и растворился между двумя компаниями ведьм.

У прилавка Джун Линда поправила тяжёлую шляпу, которую когда-то покупала для школьного спектакля дочери.

— Я всё время думаю, что на будущий год приду кем-нибудь другим, — сказала она.

— Так приходят все, кто надёжно пришил к шляпе подбородочный ремешок, — заметила Джун.

Линда рассмеялась и попросила второй стакан. Один — для подруги, которая обещала подойти, но пока не появилась.

Рэйчел проводила Ноа по цепочке домов к востоку от площади. На Мэйпл-стрит им открыла женщина в бархатном платье, которая изобразила ужас при виде вампира, потом вручила ему две карамельки и велела не пить кровь соседей после девяти.

У следующего дома мужчина в костюме космонавта выдавал шоколад через прорезь в картонной ракете. У третьего конфеты закончились; пустая миска стояла возле выключенного фонаря.

— Это лучший город в мире, — объявил Ноа.

— До тех пор, пока ты не попробуешь платить здесь за воду.

— Ты всегда всё портишь.

Рэйчел не спорила.

Она знала почти каждый третий дом на этих улицах. Однажды здесь украли велосипед, через год разбили окно, прошлой зимой два соседа устроили драку из-за снега, который один перебрасывал лопатой другому. В памяти полицейского адреса переставали быть просто адресами. Каждый был чем-то помечен.

У перекрёстка им пришлось подождать: двое мужчин везли по проезжей части гигантский картонный гроб. Из-под крышки торчали ноги в полосатых носках. Ноа не выдержал и засмеялся. Тогда крышка приподнялась, показался настоящий человек и попросил не выдавать его соседям.

— А как узнают, где конфеты? — спросил Ноа.

— По свету на крыльце, — ответила Рэйчел. — Свет горит — можно звонить. Темно — проходим мимо.

Он немедленно начал проверять правило. Считая освещённые двери, забегал вперёд, возвращался, присматривался к занавескам. В доме напротив лампа была выключена, зато под живой изгородью светилась маленькая зелёная кисть. Пальцы медленно сжимались, словно кто-то собирался вылезти из земли.

— Туда нельзя?

— Сегодня это ничего не значит, — сказала женщина за их спинами. — У них провод перетёрся. Три раза уже зажигали.

На руке у неё покачивался фонарь, вырезанный из молочной бутылки. Рэйчел узнала Сьюзан Рид. Они не дружили, но несколько лет здоровались у магазина, где Сьюзан всегда покупала яблоки поштучно, придирчиво поворачивая каждый плод.

Сейчас из-под её дождевика виднелся хвост плюшевой лисы. На вопрос Ноа, почему она без головы, Сьюзан показала маску, забрызганную изнутри конденсатом.

— Ничего в ней не видно. Я чуть не ушла с чужим ребёнком.

Мальчик фыркнул. Рэйчел тоже улыбнулась. На ступеньках справа сидел человек в костюме медведя и пытался развязать пакет с карамелью; толстые лапы не слушались. Кто-то вышел из дома и помог ему. В этом было всё, за что Рэйчел любила здешний праздник: люди на несколько часов соглашались выглядеть нелепо и разрешали друг другу маленькую беспомощность.

Подъехал фургон с открытым боковым окном. Водитель спросил, можно ли проехать к гостинице. Его голоса почти не было слышно за музыкой из соседнего двора. Сьюзан показала направо; Рэйчел, знавшая, что улицу перегородили ещё днём, велела объезжать через площадь. Мужчина поблагодарил обеих и поехал прямо, будто не расслышал ни одну.

— Всё равно спросит ещё раз, — сказала Сьюзан.

Она пошла дальше. Лисий хвост цеплялся за колени, и она смешно отшвыривала его назад. Через минуту на месте, где они разговаривали, стояли уже другие люди. Девочка в белом платье требовала сфотографировать её так, чтобы в кадр не попадал отец; отец делал вид, что обижается, и нарочно подставлял страшную зубастую морду.

Рэйчел свернула за угол. На изгороди шевельнулась жёлтая полоска. Ноа остановился, заглянул в темноту, но полоска оказалась рукавом садовой куртки, привязанной к вешалке. Ветер надувал её, словно внутри кто-то дышал.

У соседнего крыльца маленькая ведьма не решалась подняться по ступеням. Перед дверью торчала картонная рука, а за ней лежал человек с бутафорским топором в груди. Рэйчел пропустила Ноа вперёд. Он шёл медленно, стараясь не смотреть на неподвижную фигуру. Когда рука дёрнулась, он отскочил, потерял клык и тут же рассердился на собственный испуг.

Мужчина на полу сел, снял топор с липучки и вернул мальчику клык.

— Хорошо сыграно? — спросил он.

Ноа с достоинством кивнул.

— Очень, — ответила Рэйчел.

Дальше мальчик понёс клыки в кармане. Он утверждал, что так удобнее есть конфеты. Рэйчел не возражала. Улицы становились теснее; из бокового переулка влилась новая компания. Кто-то наступил ей на пятку, сразу извинился и исчез в чёрном плаще. Она придержала Ноа за плечо.

— Далеко не отходи.

— Я здесь.

Он поднял руку, не оборачиваясь. На запястье болтался светоотражающий браслет. Рэйчел сама надела его ещё у Хелен и теперь каждые несколько шагов находила глазами серебристое пятнышко. Мимо прошло столько серебристых пятнышек, светящихся колец и белых костей, что в какой-то момент она перестала различать людей. Остались движущиеся огоньки, детский голос рядом и тёплая ладонь, которую она поймала, прежде чем шагнуть с тротуара.

Дом на Олдер-стрит, отделанный светлым камнем, она знала по другой причине: два года назад его хозяева жаловались на уличный фонарь, светивший прямо в спальню. Теперь фонарь закрывали ветви большого клёна. На дереве качался пират. Издали Рэйчел приняла его за верёвочную фигуру из сетевого магазина. Она заметила фигуру лишь мельком, с противоположной стороны улицы.

— Смотри, настоящий! — закричал Ноа, показывая на фигуру.

— Настоящих пиратов здесь не держат. Налоги слишком высокие.

Ноа засмеялся.

Она не подошла ближе. У них оставалось ещё четыре дома, а после нужно было вернуться к сестре вовремя. Рэйчел даже не подняла головы второй раз.

Утром она вернётся к этому месту и уже не сумеет вспомнить, куда тогда смотрела.

Глава 2. Лучшие украшения

В девять двадцать две Рэйчел позволила Ноа сделать последнюю остановку у дома с огромной надувной тыквой.

Тыква шевелилась от вентилятора и с каждым порывом ветра наклонялась к дорожке, будто намеревалась заговорить. Хозяев не было. У калитки стояла миска с конфетами, над ней висела надпись: «ВОЗЬМИ ДВЕ. ДАЖЕ ЕСЛИ НИКТО НЕ ВИДИТ».

Ноа взял две и, подумав, положил одну обратно.

— Почему? — спросила Рэйчел.

— Потому что они всё равно не видят.

Она достала телефон, чтобы сфотографировать его на фоне тыквы. Снимок вышел смазанным: в момент вспышки мальчик обернулся на смех за спиной. Рэйчел сделала второй. На нём Ноа стоял совершенно серьёзный, с пластиковыми клыками и слишком большим плащом.

— Отправишь маме?

— Отправлю.

Надувная тыква стояла через перекрёсток от светлого дома. В глубине кадра виднелись Олдер-стрит, мокрый клён и чёрная фигура под ветками. Рэйчел этого не заметила. Ей и в голову не могло прийти изучать фотографии Хэллоуина, как следователь изучает место происшествия.

На площади начался танцевальный конкурс. Две женщины в одинаковых костюмах русалок пытались синхронно двигаться под рок-н-ролл, но костюмы не позволяли сделать ни одного широкого шага. Мужчина с микрофоном был настолько счастлив, что проигрывал музыку слишком громко. Люди смеялись, снимали происходящее и не особенно заботились о том, кто выиграет.

В толпе всё чаще попадались скелеты. Они отличались ростом, шириной плеч, покроем костюмов. Но если смотреть издалека, различия исчезали. Белые линии на чёрном, круглые глазницы, одинаковые зубы на масках. У одного скелета под штаниной были красные кроссовки. У другого — рабочие ботинки. Третий на ходу стягивал маску на затылок, потому что под ней запотевали очки.

Около девяти тридцати один скелет остановился у киоска с попкорном и долго выбирал вкус. Другой, по ту сторону площади, помог ребёнку поднять упавшее ведёрко. Ещё двое стояли возле банкомата, смотря друг на друга через одинаковые пластиковые лица.

Ни в один из этих моментов не происходило ничего, что заставило бы прохожих задержать взгляд.

Ночь существовала отдельно для каждого человека, но после неё город начнёт пытаться собрать все эти ночи в одну. В этом и будет беда: детали, которые невозможно заметить заранее, задним числом покажутся предупреждениями.

Рэйчел привезла Ноа домой в девять тридцать восемь. Хелен в больнице ещё работала, поэтому мальчика встретил её муж Адам. Он был одет в домашние штаны, а поверх футболки прикрепил бумажную табличку «УСТАВШИЙ ПРИЗРАК».

— Что скажешь? — спросил он.

— Ленивый, — оценила Рэйчел.

— Зато страшно похоже.

Ноа высыпал конфеты на кухонный стол. Пока ребёнок делил добычу на «отличные» и «остальные», Рэйчел выпила воды, посмотрела на телефон и отвергла мысль вернуться на площадь. Завтра она хотела выспаться. В календаре не было ничего важного, кроме воскресного звонка матери.

В половине одиннадцатого она уже лежала в постели. За окном кто-то проехал с гудящей музыкой. Затем стало тихо.

В другом доме, неподалёку от Черч-стрит, хозяева вернулись с вечеринки и обнаружили на ступеньках новые украшения. На верхней ступени сидела ведьма, опустив голову на грудь; широкая шляпа закрывала лицо. Подол тёмного платья лежал на мокрых досках. В руках у фигуры было пустое ведёрко для сладостей.

— Ты заказывал манекен? — спросила жена.

— Нет. Наверное, мальчишки притащили.

Он посмотрел на ведьму из двери. Фигура сидела слишком естественно. Мужчина решил, что её сделали на заказ, и почувствовал раздражение: кто-то установил чужое имущество у него на крыльце.

— Уберём завтра. Не хочу сейчас тащить грязь в дом.

Жена кивнула. Они прикрыли дверь и вернулись в дом. До сна оставалось убрать с кухни посуду и проверить праздничную гирлянду: дети на улице ещё не расходились.