Последняя пленница

— Они живы?

Мужчина закрыл альбом.

— Удивительно, что ты спрашиваешь об этом только сейчас.

— Ответьте.

— Я не обязан рассказывать тебе чужие истории.

Он взял стакан, сделал глоток. Нина вдруг увидела в альбоме не просто память, а каталог. Кто-то годами фиксировал здесь людей в одних и тех же позах, как предметы на складе. И каждый раз убеждал их смотреть в объектив.

— Вы их отпускали?

— Иногда человек сам уходит, когда понимает, что ему нечего здесь делать.

— Как это возможно, если окна закрыты?

Он убрал альбом в ящик. Нина смотрела, пока не щёлкнул замок: ни одного снимка он не оставил снаружи.

В тот же вечер она попросила Тамару рассказать о женщине с фотографии.

— Какая у неё была фамилия? — спросила Нина. — Та, что сидела слева от тебя.

Тамара складывала выстиранные полотенца. На вопрос она не сразу подняла голову.

— Я не помню, кто где сидел.

— Ты была в центре. Рядом с тобой три женщины. Ноябрь две тысячи двадцать первого.

Руки Тамары остановились.

— Ты видела альбом?

— На столе.

— Он сам показал?

— Оставил раскрытым.

Тамара положила полотенце.

— Нина, слушай внимательно. Если он ещё раз оставит что-нибудь раскрытым, не считай это случайностью.

— Ты думаешь, он проверял меня?

— Думаю, он редко делает что-либо просто так.

— Что случилось с этими женщинами?

Тамара смотрела на свои руки.

— Одну увезли ночью. Одна ушла сама.

— Сама?

— Так мне сказали.

— А третья?

Тамара медленно повернулась к окну. Во дворе на ветке сидела серая птица. Она поправляла мокрые перья и не улетала.

— Третья однажды перестала выходить к завтраку.

— Умерла?

— Я не знаю.

— Как можно не знать?

— Очень просто. Тебе говорят, что она уехала. Ты спрашиваешь, куда. Тебя оставляют без еды. Ты спрашиваешь ещё раз. Из соседней комнаты начинают доноситься крики. Ты перестаёшь спрашивать. Через месяц тебе показывают письмо, в котором она сообщает, что всё хорошо. И ты живёшь дальше, потому что больше не можешь сделать ничего.

Тамара произнесла это ровно, почти без выражения. Потом вдруг прижала к лицу полотенце и долго стояла неподвижно.

Нина сделала шаг к ней, но остановилась. Обнимать человека, о котором почти ничего не знаешь, тоже было вторжением.

— Как её звали? — мягко спросила она.

— Вера.

Имя прозвучало впервые. Простое, живое имя, которое можно было написать на конверте, произнести в полиции, повторить, когда собственный страх начинал вытеснять чужую память.

— Сколько ей было лет?

— Тридцать два. Когда её привезли.

— А сейчас?

Тамара опустила полотенце.

— Не знаю, Нина. Я ведь не знаю, жива ли она.

Позже, перед вечерней проверкой, Нина вернулась к стене в своей спальне. Она коснулась карандашом трещины и негромко постучала трижды.

С другой стороны последовал один короткий удар.

— Ты знаешь Веру? — прошептала Нина.

Ответа не было так долго, что она решила: связь прервалась.

Потом из-за стены раздались три коротких звука, пауза — и один длинный скрежет. Тот самый ритм, которому научила её Тамара.

Нина замерла.

Она поняла, что задала не тот вопрос. Женщина за стеной не сказала, знает ли Веру. Она передала знак, который, по словам Тамары, следовало использовать только в крайнем случае.

Через несколько секунд кто-то медленно повернул ключ в замке Нининой двери.

Мужчина вошёл без стука.

— С кем ты разговариваешь? — спросил он.

ГЛАВА 7. ЦЕНА ТИШИНЫ

— С самой собой, — ответила Нина.

Мужчина остался стоять у двери. На нём были домашние брюки и свитер с вытянутыми рукавами, в руках — маленький фонарик. Вечерняя проверка обычно начиналась позже. Нина успела заметить, что он смотрит не на неё, а на стену у кровати.

— О чём же?

— О том, что я здесь делаю.

— И что решила?

— Пока ничего.

Он прошёл к батарее, посветил вдоль трубы, поднёс ладонь к нижнему соединению.

— В этом доме плохая звукоизоляция. Иногда кажется, что рядом кто-то разговаривает, хотя это вода проходит по старым трубам. Тамара когда-то очень боялась этих звуков.

— А теперь?

— Привыкла.

Он снова посмотрел на стену. Нина поняла, что должна перестать следить за его взглядом. Она села на кровать и демонстративно взяла книгу с тумбочки — потрёпанный детектив без передней обложки.

— Что-то случилось с отоплением? — спросила она.

— Проверяю на всякий случай.

Мужчина подошёл ближе. Нина успела закрыть книгу, чтобы карандаш, лежавший между страницами, не выпал. Он это заметил, но ничего не сказал.

— Завтра утром, — произнёс он, — мы обсудим ваше письмо. Сестра, вероятно, уже получила его.

— Вы отправили?

— Я обещал.

— Я хочу увидеть ответ.

— Если ответ будет, увидишь.

Он выключил фонарик.

— А сегодня я хотел бы попросить тебя об одном. Если ночью услышишь какие-либо звуки, не пытайся на них отвечать. В старом доме невозможно отличить обычную неисправность от чего-то серьёзного. Лучше сообщи утром.

Нина почувствовала, что разговор закончился не потому, что мужчина удовлетворился её ответом. Он просто обозначил границу, за которой начнётся наказание.

— Я поняла.

— Хорошо. Спокойной ночи.

Он закрыл дверь. Через секунду щёлкнул замок.

Нина лежала без движения почти час. С одной стороны стены кто-то молчал, с другой — стоял коридор. Ей казалось, что в доме появилась четвёртая разновидность тишины: та, которую создают люди, прислушивающиеся друг к другу.

Утром пятницы Нина решила не ждать милости.

Она вспомнила все листы, которые ей показывали, и обнаружила общую деталь. Мужчина никогда не требовал просто написать заявление. Он добивался, чтобы каждое действие сначала произошло, потом было названо добровольным, а затем зафиксировано чужой подписью. То есть ему была нужна не столько ложь, сколько след, которым эту ложь можно подтвердить.

В типографии Нина видела клиентов, пытавшихся задним числом исправить согласованный макет. Их выдавало одно и то же: исправления всегда оставляли следы. Новый файл отличался датой создания, очередной вариант — межстрочным интервалом, распечатка — на несколько миллиметров съехавшим полем. Иногда Нине казалось, что бумага помнит больше, чем люди.

Значит, следы можно не только читать, но и оставлять.

Она дождалась, пока Ольга уйдёт с бельём, и перевернула тетрадь на кухонном буфете. На последней странице было написано: «Я добровольно помогла убрать стол после ужина». Подпись Ольги. Чуть ниже — дата.

Нина вынула из ящика столовых приборов металлическую вилку и едва заметно продавила на нижнем крае страницы буквы: НО. Потом точку и две цифры — 17. Если бы кто-нибудь позже пытался собрать тетради как документы, на бумаге остался бы след, который нельзя было увидеть, просто читая текст.

Работа заняла несколько секунд. В тот момент, когда она возвращала вилку на место, в кухню вошла Ольга.

— Что ты делаешь?

— Ничего.

Ольга посмотрела на раскрытую тетрадь. Присела, провела по странице пальцем, затем подняла глаза.

— Больше никогда так не делай, когда он может вернуться.

— Ты заметила?

— Конечно.

— Он может не заметить.

— Он замечает вещи, которые хочет заметить.

Нина закрыла тетрадь.

— Мне надо оставить доказательства. Если мы выберемся, он скажет, что мы жили здесь по своей воле.

Ольга села.

— Я знаю.

— Тогда почему ты мешаешь?

— Я не мешаю. Я хочу, чтобы ты дожила до того дня, когда они кому-нибудь понадобятся.

Нина услышала в её голосе не привычное раздражение, а усталость человека, который давно проиграл спор с самой собой.

— Чей шрам у тебя на ноге? — спросила она.

— Мой.

— Ты говорила, что помогала человеку убежать.

— Да.

— Кто это был?

Ольга посмотрела на дверь.

— Девушка по имени Лена. Она пришла сюда за четыре месяца до меня.

— Значит, была здесь, когда тебя привезли?

— Да.

— И убежала?

— Я не знаю. В тот вечер мы добрались до старого сарая за оградой. Там была дыра в сетке. Она пролезла первой. Я застряла. Потом включился свет на крыльце, он вышел на улицу, и я побежала обратно. Ветки распороли мне ногу. Ветер шумел так сильно, что я не слышала, что происходило с Леной. Утром он сказал, что она добралась до дороги.

— Ты ему поверила?

Ольга долго молчала.

— Мне было нужно поверить. Иначе получалось, что я оставила её одну, хотя могла попробовать ещё раз.

— Ты могла погибнуть.

— Это очень удобный ответ, Нина. Я говорила его себе много ночей.

Ольга поднесла руки к лицу, прижала ладони к глазам. Когда убрала, её взгляд стал совсем сухим.

— Я не знаю, кто жив, кто нет. И в этом его главное преимущество. Он никогда не сообщает достаточно, чтобы мы могли простить себя или окончательно возненавидеть себя. Всегда остаётся «возможно».

— Но на фотографии были другие женщины. Тамара сказала про Веру.

При этом имени Ольга вздрогнула.

— Она назвала тебе Веру?

— Да.

— И что ещё?

— Что та перестала выходить к завтраку.

Ольга отвернулась.

— Тогда на этом остановись.

— Ты её знала?

— Нет. Когда я пришла, Веры уже не было.

— Откуда тебе известно её имя?

— Потому что Тамара иногда произносит его во сне.

Нина хотела спросить о голосе за стеной, но услышала шаги мужчины. Ольга мгновенно выпрямилась, взяла полотенце и стала вытирать сухой стол.

— Добрый день, — сказал мужчина, входя в кухню. — Как хорошо, что вы вместе.

Он поставил на стол пакет с продуктами. Среди банок и свёртков лежало письмо. Обычный белый конверт без марки, адресованный Нине печатными буквами.

Она узнала почерк сестры ещё до того, как вытащила лист: Катя всегда ставила очень крупные точки над «ё», а букву «д» писала с длинной петлёй вниз.

На бумаге было всего три строчки:

«Нина, я получила твоё письмо. Если всё правда, дай мне немного времени. С котом всё хорошо. Катя».

Нина перечитала их несколько раз. Каждое слово казалось настоящим. И именно поэтому письмо было страшнее любой очевидной подделки.

— Когда она написала? — спросила Нина.

— Вчера. Мне передали.

— Кто?

— Человек, который заинтересован в том, чтобы у вас всё закончилось благополучно.

— Я хочу с ней поговорить.

— Сейчас не время.

Нина задержала взгляд на букве «д» в слове «дай». Потом — на слове «котом». Почерк выглядел правильным. Но ответ не содержал ни единого намёка на торшер, о котором Катя обязательно спросила бы, если бы получила письмо целиком. Возможно, она просто не захотела упоминать его. Возможно, боялась, что сообщение читают посторонние. Нина не могла решить, какой из вариантов хуже.

— Она не знает, где я? — спросила Нина.

— Нет.

— А вы знаете, где она.

— Я понимаю твою тревогу. Поэтому и принёс ответ.

Он достал из пакета банку вишнёвого варенья и передал Тамаре, только что вошедшей в кухню.

— Сегодня у нас есть повод для хорошего настроения. Видишь, Нина, твои усилия приносят результат.

Тамара посмотрела на письмо. Её лицо помрачнело. Нина успела подумать, что старшая пленница узнаёт не почерк, а саму форму листа, слишком знакомую по многим годам.

Позже, когда они остались вдвоём, Тамара взяла у Нины письмо. Наклонила к окну, пригляделась к краям.

— Ты узнаёшь бумагу? — спросила Нина.

— Нет.

— Ты получила такое же?

— Когда-то.

— И что с ним было не так?

Тамара перевернула письмо.

— Тебе не нужно искать ошибку в каждом слове. Нужно смотреть, чего там нет.

— Там нет торшера.

— И нет ничего, что произошло между вами с сестрой вчера. Он мог заранее узнать любые ваши привычки. Но не может заранее знать то, чего вы ещё не сделали.

Нина смотрела на собственную ладонь, в которой по-прежнему лежал карандаш.

— Откуда ты знаешь, что можно проверить?

— Потому что однажды я тоже проверила.

— И?

Тамара закатала рукав. На внутренней стороне предплечья у неё виднелся старый белый шрам, тонкий, как нитка.

— Я поняла, что письмо написал человек, который никогда не разговаривал с моей дочерью.

Имя дочери Тамара не назвала. Нина тоже не спросила. Тамара потёрла край рукава, хотя на нём не было ни пятна, ни нитки.

В тот день Нина не стала отвечать стуком. Она спрятала письмо между страницами детектива, а на свободной бумаге написала три слова: «Я помню иначе».

Затем перечеркнула «иначе». Вся эта история была устроена так, чтобы её воспоминания однажды перестали быть ей опорой.

Она написала заново: «Сегодня пятница, 23 октября. Меня держат против моей воли. Я помню это точно».

ГЛАВА 8. ОДНО СЛОВО

В субботу за окном выпал первый мокрый снег.

Он не держался на дорожке, таял на чёрных ветках и покрывал траву клочками грязной ваты. Дом стал казаться ещё более далёким от мира. Нина поняла, что постепенно перестаёт вслушиваться в звуки машин. Машин не было. Ни одной за семь дней, если не считать ту, в которой её привезли. Впервые её испугало не отсутствие дороги, а то, что она перестала о ней думать.

За завтраком мужчина предложил всем выбрать занятие до обеда. Тамара попросила поиграть на пианино. Он напомнил, что музыка разрешена по воскресеньям. Ольга сказала, что хочет постирать бельё. Нина попросила выйти во двор.

— В прошлый раз мы говорили об этом, — сказал мужчина.

— Я прошу ещё раз.

— Зачем?

— Хочу почувствовать холод. Вы говорите, что здесь можно просить.

Он посмотрел на окно. Тамара продолжала сидеть с опущенными глазами.

— Десять минут. Ольга пойдёт с тобой. Вы не приближаетесь к воротам.

Нина ожидала, что получит отказ, и потому не сразу нашла ответ.

— Хорошо.

— Скажи полнее, пожалуйста.

— Я согласна выйти на десять минут, — произнесла Нина, тщательно отделяя одно слово от другого.

Он кивнул, удовлетворённый формулировкой.

На крыльце ветер ударил ей в лицо так сильно, что она закрыла глаза. Воздух пах листвой, мокрой древесиной и дымом из трубы. За оградой стояли деревья. Их стволы были мокрыми, тёмными; на низких ветках дрожали последние листья.

Ольга держала руки в карманах куртки. Куртка была чужая, велика в плечах. Она остановилась на третьей ступеньке.

— Куда ты собираешься?

— Просто смотреть.

— Смотри отсюда.

Нина медленно спустилась. Под ботинками хрустел гравий. Вдоль дорожки тянулись кусты, за ними виднелась пристройка — низкое строение из серых блоков, с единственным узким окном под крышей. На двери висел новый замок. От порога к домику шла чёрная полоса земли, по которой, очевидно, часто ходили.

— Ты была там, когда Тамару увели? — спросила Нина.

— Нет.

— А ночью?

— Не начинай.

— Я хочу понять, что он делает с ней.

Ольга смотрела на пристройку.

— Не всё, что происходит в этой части двора, происходит с Тамарой.

Нина повернулась.

— Кто ещё там бывает?

Ольга сунула руки глубже в карманы.

— Ты же хотела почувствовать холод. Почувствуй. У тебя осталось семь минут.

Нина пошла по дорожке к яблоне. На земле лежали мелкие сморщенные яблоки, в грязи белела крышечка от пластиковой бутылки. Она машинально наклонилась, подняла крышечку и сунула в карман. Это был первый предмет, который ей удалось взять в этом доме без разрешения.

— Верни, — тихо сказала Ольга.

— Это мусор.

— Именно.

Нина достала крышечку и показала ей.

— Из-за этой вещи будут проблемы?

Ольга не ответила. Она смотрела на верхнее окно дома. Нина проследила её взгляд и заметила, как за занавеской что-то шевельнулось.

В верхнем коридоре кто-то стоял и смотрел во двор. Мужчина сейчас находился в кухне, Тамара — в столовой. Нина узнала их силуэты, ещё когда выходила.

— Ты видишь? — прошептала она.

— Не смотри прямо.

— Это она?

Ольга схватила её за локоть и повела к крыльцу.

— Ты должна вернуться вовремя.

Нина не вырывалась. Но на середине дорожки из-за занавески показалась рука. Очень бледная, с длинными пальцами. Она поднялась к стеклу и замерла. Затем медленно опустилась.

Нина хотела закричать, но сдержалась. Из кухни выглянул мужчина с полотенцем в руке.

— Уже нагулялись?

— Замёрзли, — ответила Ольга.

— Вот и правильно. Простуда нам сейчас совсем ни к чему.

Нина прошла мимо него. Она так сильно сжимала кулак в кармане, что пластиковая крышечка оставила круглое углубление на ладони. Отдать её она не успела. И теперь не собиралась.

После обеда мужчина дал Тамаре пятнадцать минут у пианино — день раньше обычного, «в награду за хорошее поведение». Нина сидела у двери и слушала. Тамара играла старую медленную мелодию. Несколько нот звучали неправильно, но она продолжала, не останавливаясь. На пятой минуте мужчина выключил свет в столовой, хотя был день.

— Так удобнее слышать, — сказал он.

Тамара не ответила. Пальцы продолжали идти по клавишам.

В темноте Нина услышала тихий голос совсем рядом:

— Не позволяй ему забрать фотографию.

Она резко обернулась. Возле двери никого не было. Ольга сидела у окна, мужчина — в кресле. Голос шёл от стены, за которой находился узкий хозяйственный коридор.

— Какую фотографию? — прошептала Нина.

Голос повторил:

— Фотографию.

Это было одно слово, но Нина узнала интонацию той, кто приходил к её спальне. Голос был низкий, немного хриплый, и в нём слышалось странное усилие, словно человеку приходилось говорить сквозь боль.

Тамара внезапно сбилась. Ударила по двум соседним клавишам сразу, и мужчина в кресле поднял голову.

— Не останавливайся, — сказал он.

Она продолжила.

Нина смотрела в стену. Там не было ни двери, ни щели. Но человек мог находиться в соседнем помещении, отделённом от гостиной старой перегородкой. И впервые Нина начала думать не о том, кто прячется, а о том, кто и зачем оставляет ему возможность говорить через стены.

Вечером мужчина принёс снимок, сделанный в четверг. Трое женщин сидели у окна. Ольга смотрела на объектив с выражением полного отсутствия, Тамара — слегка в сторону, Нина — прямо в камеру. На снимке они действительно походили на гостей в загородном доме, которых попросили посидеть спокойно.