Последняя пленница

— Ты работаешь с печатью, — сказал мужчина. — Я хочу воспользоваться твоей профессиональной внимательностью.

— Я работаю с заказами. Не с чужими фотографиями.

— Выбираешь бумагу, проверяешь макеты, сверяешь подписи. Для тебя несложно отличить подлинный документ от плохо сделанной копии.

Он протянул два листа. На обоих была одинаковая фраза: «Я приняла решение остаться добровольно». Один лист выглядел новым, другой был слегка пожелтевшим.

— Какой из них напечатан раньше?

— Зачем вам это?

— Прошу, без лишних вопросов. Просто взгляни.

Нина пригляделась. На первом листе точка после предложения стояла чуть выше строки; во втором текст был напечатан ровнее, но буква «р» имела заметный изъян.

— Похоже, на одном принтере, — сказала она. — Только, возможно, в разное время. Бумага не доказывает дату.

Мужчина улыбнулся. У него была неприятная привычка радоваться не ответу, а самому факту, что человек согласился участвовать.

— Верно. Именно это я и хотел услышать.

— Чьи это заявления?

— Не твоё дело.

— Тогда зачем спрашивать меня?

Мужчина сложил листы один к другому, выровнял края большим пальцем.

— Ты уже ответила.

Нина почувствовала, как холодеет спина. Ей стало ясно, что проверяли не бумагу. Проверяли, сможет ли она когда-нибудь стать полезной, а затем использовать её собственную работу против неё.

Он открыл ящик и достал школьную тетрадь — не ту, что лежала в кухне. На этой были нарисованы маленькие синие ромашки.

— Сегодня напишем, что ты добровольно помогла мне с бумагами.

— Я не помогала. Вы принесли их и спросили.

— Но ведь помогла.

— Нет.

Он положил ручку перед ней.

— У вас с Ольгой есть обед. Я не хотел бы менять распорядок.

Нина впервые поняла, зачем он всегда говорил о еде прежде, чем о наказании. Голод был достаточно мелкой бедой, чтобы со стороны её уступка казалась нелепой. И достаточно настоящей, чтобы изнутри всё выглядело иначе.

Она написала: «Мне показали два листа. Я сказала, что по бумаге нельзя установить дату печати».

Мужчина прочитал, не касаясь тетради.

— Здесь нет слова «добровольно».

— Потому что меня заставили.

— Ты можешь вырвать лист.

Нина взяла тетрадь обеими руками. Секунду думала, не разорвать ли её целиком. Потом увидела на внутренней стороне обложки собственное имя. Тетрадь приготовили заранее, ещё до того, как она согласилась написать первую строчку.

— Я оставлю как есть, — сказала она.

Мужчина забрал тетрадь.

— Ты начинаешь искать разумные компромиссы.

Когда Нина вернулась на кухню, обед действительно стоял на плите. Ольга молча положила ей тарелку. Они ели картофельный суп, стараясь не смотреть друг на друга.

— В кабинете есть телефон? — спросила Нина.

— Нет.

— В кухне есть.

— На нём нельзя набрать номер. Только принять звонок. И то не каждый.

— Ты пробовала?

— Конечно.

— Ты вообще пыталась когда-нибудь выбраться?

Ольга отложила ложку и задрала штанину до колена. На голени тянулся широкий белесый рубец, неровный, с маленькими углублениями по краям.

— Это я получила не за попытку побега, — сказала она. — Это произошло, когда я пыталась помочь тому, кто убегал. Разница есть, хотя выглядит одинаково.

— Кому ты помогала?

Ольга натянула брюки.

— Человеку, которого здесь больше нет.

Нина хотела уточнить, означает ли это смерть или свободу. Но впервые за всё время промолчала.

Вечером их двери закрыли раньше обычного. Перед этим Ольга принесла Нине постельное бельё и попросила сменить наволочку. Нина нашла свой лист с письмом Кате на месте, но расправила его и заметила на сгибе жирное пятно. Она не ела в спальне. Письмо кто-то трогал.

Под утро три удара снова прозвучали в глубине дома. Нина ждала паузу, потом ответила двумя ударами по трубе батареи.

За стеной долго было тихо.

Затем она услышала не стук, а человеческий вздох. Совсем близко — словно кто-то стоял по другую сторону тонкой перегородки и боялся пошевелиться.

Нина прижалась ухом к обоям.

— Кто ты? — прошептала она.

Ей показалось, что за стеной начали произносить слово, но звук оборвался на первом слоге. Где-то внизу хлопнула дверь, загудела вода в трубах.

Когда всё стихло, Нина обнаружила на штукатурке маленькую трещину. Ещё вчера её не было. Или она просто не замечала.

Краешком карандаша Нина провела по трещине и услышала, как с другой стороны кто-то осторожно поскрёб по тому же месту.

Она убрала руку.

Теперь между ними не было сомнений: по ту сторону стены кто-то находился. Живой человек, который услышал её и ответил.

ГЛАВА 4. ПИСЬМО ДЛЯ КАТИ

Во вторник мужчина принёс Нине фотографию сестры.

Снимок был сделан возле магазина. Катя стояла боком, в расстёгнутой короткой куртке, прижимая телефон к уху. В другой руке у неё был пакет с апельсинами. Катя всегда покупала апельсины по три килограмма, хотя потом половину приходилось раздавать. На снимке она выглядела уставшей, но совершенно живой и привычной — даже прядь волос торчала у виска точно так, как прежде.

Нина взяла фотографию двумя руками. Обратила внимание на свежий плакат в витрине, на мокрые листья под ногами, на дату, отпечатанную в углу: 19.10.2026.

— Когда вы это сделали?

— Вчера.

— Вы следите за ней?

— За тем, чтобы она была в порядке.

Нина резко подняла голову.

— Не смейте к ней подходить.

— Зачем ты начинаешь с угроз? Я показываю тебе, что с ней всё хорошо.

— Верните мне телефон. Я скажу ей, что жива.

— Ты уже получила возможность написать.

— Вы не отправили письмо.

— Ты его не закончила.

Мужчина сел за стол. Это была кухня, знакомая до каждой трещинки, но сегодня он принёс с собой чёрную папку, и от этого комната сразу превратилась в кабинет для допроса.

— Я предлагаю тебе простую сделку, — сказал он. — Ты напишешь сестре несколько строк. Я отправлю их. Если она перестанет делать то, чего делать не следует, мы перестанем тратить время на неприятные разговоры.

— Что она делает?

— Ищет тебя.

Нина посмотрела на фотографию и едва удержалась от слёз. Катя искала. Катя не поверила тому, что Нина могла просто уехать, оставив кота и не предупредив никого. Самая обычная человеческая верность внезапно показалась Нине подвигом.

— Пусть ищет.

Мужчина подвинул папку ближе. Под прозрачным файлом лежала копия заявления с печатью. Несколько строк были закрыты чёрными полосами. Нина увидела свою фамилию, дату исчезновения и словосочетание «без вести пропавшая».

— Мне трудно понять, почему ты хочешь заставить её страдать, — сказал он. — Одно письмо могло бы помочь.

Она села, открыла тетрадь, которую он дал. На этот раз писать разрешалось только на отдельном листе, а тетрадь лежала рядом для «записи о решении».

— Я скажу ей, что жива, — произнесла Нина. — И больше ничего.

— Хорошее начало.

«Катя, я жива», — написала она. Подумала. Добавила: «Я помню наш разговор про торшер. Кота не оставляй у соседей, он там боится».

Мужчина взглянул на строчки.

— Зачем торшер?

— Она поймёт.

— Что именно?

— Что это написала я.

Он не стал спорить. Только попросил дописать фразу о том, что с Ниной не случилось ничего плохого.

— Со мной случилось плохое, — сказала она.

— Хорошо. Тогда не будем употреблять эту формулировку.

Он выждал, пока она добавит: «Пока я не могу вернуться». Чужая фраза выглядела особенно мерзко рядом с личными словами о коте. Нина поставила точку и не подписалась.

— Подпись, пожалуйста.

Она расписалась фамилией, которой пользовалась на работе. Быстро, с привычной петлёй у последней буквы. Затем протянула письмо.

— Я хочу посмотреть, как вы его отправите.

— Это невозможно.

— Тогда я не дам.

Он протянул руку, но Нина прижала лист к груди. На секунду обоим пришлось признать, что бумага принадлежит тому, кто её держит.

— Ты можешь оставить его у себя, — сказал мужчина. — И лишить сестру единственной новости. Это будет твой выбор.

Она медленно опустила лист на стол.

— Вы ведь всё равно отправите то, что захотите.

Мужчина не ответил. Сложил бумагу пополам, убрал в конверт и заклеил его длинным движением пальца. Нина успела заметить, что на конверте уже был напечатан адрес. Улица и дом принадлежали Кате. Значит, подготовили всё заранее, ещё до того, как Нина согласилась писать.

Вторая часть разговора оказалась хуже. Мужчина достал новый лист и попросил описать вчерашнюю работу в кабинете. Нина пересказала почти дословно, как сравнивала бумагу. Мужчина предложил заменить «мне показали» на «я рассмотрела».

— Какая разница?

— Большая. Первое выражение делает тебя предметом действий, второе — действующим лицом.

— Вы специально так говорите?

— Как?

— Как будто можете переписать события, если найдёте подходящие слова.

Мужчина задумался. На мгновение Нина увидела перед собой человека, который когда-то, возможно, занимался чем-то совершенно другим, может быть, преподавал, руководил отделом, писал инструкции. Затем он посмотрел ей в глаза.

— События переписываются сами, Нина. Люди меняют воспоминания. Я лишь прошу точности.

Он оставил её за столом с ручкой, а сам вышел говорить по телефону в кабинете. Дверь была прикрыта не полностью. Нина услышала только два слова: «Пока рано» — и другое, произнесённое уже тише: «Подпись».

Вечером Ольга проверяла окна. Не так, как Нина в первый день, а осторожно, словно проверяла замки, которые знала наизусть.

— Я написала Кате, — сказала Нина.

Ольга остановилась, но не повернулась.

— Что написала?

— Что жива. Про кота. Про торшер.

— Он попросил подтвердить, что ты остаёшься по своей воле?

— Нет. Я сказала, что пока не могу вернуться.

Ольга провела ногтем по щели между рамой и стеной.

— Это почти то же самое для человека, который знает, зачем нужны такие письма.

— Ты уже отправляла?

— Писала. Пять раз. Отправил ли он — не знаю.

— Тамара тоже?

— Тамара перестала писать три года назад.

— Почему?

— Потому что получила ответ.

Нина почувствовала укол надежды.

— От кого?

Ольга подняла взгляд на стекло. В отражении её лицо казалось старше лет на двадцать.

— Это и было самое страшное. Она не могла понять от кого.

Позже Нина всё-таки спросила, что находится за латунной дверью на лестничной площадке. Ольга ответила не сразу.

— Там действительно есть комната. Не надо придавать дверям мистический смысл.

— Почему никто туда не входит?

— Входит.

— Кто?

Ольга быстро посмотрела в сторону коридора.

— Нина, ты ведь умеешь читать договоры?

— Я умею читать.

— Тогда запомни одну вещь. Если тебе предлагают выбор из двух плохих вариантов, ты не обязана выбирать ни один. Даже если тебе кажется, что выбора не избежать.

— Ты говоришь это так, будто уже поздно.

— Поздно бывает гораздо раньше, чем человек это понимает.

Нина хотела удержать её, но Ольга ушла на второй этаж, оставив на столе чашку. На дне было немного чая, на поверхности плавала чайная плёнка. Нина представила, как кто-нибудь нечаянно роняет чашку, и все три женщины одновременно оборачиваются к двери, ожидая наказания. Просто дом постепенно наполнялся событиями, которые хотелось предугадать, чтобы не оказаться застигнутой врасплох.

Ночью она впервые попробовала разговаривать со стеной не словами.

— Один стук — да, два — нет, — прошептала Нина. — Ты меня слышишь?

Она постучала три раза и ждала. Из-за штукатурки донёсся один короткий удар.

— Ты женщина?

Один удар.

— Ты здесь против воли?

Долго не было ответа. Потом — два.

Нина положила ладонь на стену.

— Значит, можешь выйти?

Снова два.

Она отняла руку и долго сидела с карандашом в пальцах, пока не заметила простую вещь: отрицательный ответ на первый вопрос не означал, что человека держат добровольно. Но и положительного ответа у неё не было.

Перед рассветом кто-то тихо постучал в дверь её спальни. Трижды. Нина не ответила.

Снаружи раздался женский голос, почти неслышный:

— Ты должна перестать задавать вопросы вслух.

— Кто ты?

— Научись сначала слушать.

Нина распахнула ладонь на деревянной поверхности двери, будто могла удержать незнакомку одним прикосновением.

— Как тебя зовут?

Ответ пришёл после долгой паузы:

— Не говори ему, что мы разговаривали.

На этот раз шаги были настоящими. Медленными, осторожными. Нина ясно услышала, как человек удаляется вдоль коридора, открывает какую-то дверь и закрывает её — не хлопком, а с характерным мягким щелчком старого замка.

Она сосчитала секунды до следующего звука. Ровно двадцать семь. Потом внизу зашумела вода.

Из всего, что она узнала за четыре дня, эти двадцать семь секунд показались самым полезным сведением.

ГЛАВА 5. ТРИ ДНЯ ТИШИНЫ

Тамара вернулась в среду после обеда.

Нина услышала колёсики чемодана ещё до того, как открылась входная дверь. Они прыгали по гравию с характерным сухим стуком. Затем что-то тяжёлое ударилось о порог, мужчина негромко выругался, и в прихожую вошли двое.

На Тамаре было тёмное пальто, которого Нина прежде не видела. Она держала чемодан за ручку, хотя тот катился на колёсах. Щёки у неё впали, под глазами лежали тени. С первого взгляда Нина не заметила ни крови, ни синяков, ни того драматического следа насилия, который подсознательно ожидала увидеть. И именно это обмануло её: человек, только что возвращённый из неизвестного места, выглядел так, будто провёл три дня у нелюбимых родственников и теперь стыдится собственной усталости.

— Как вы? — спросила Нина.

Тамара подняла взгляд.

— Нормально.

Мужчина поставил чемодан у лестницы.

— Тамара заслужила отдых. Прошу вас не мучить её расспросами.

— Я не мучаю.

— Конечно. Ты просто заботишься.

Он повесил пальто на крючок. На манжете осталась свежая тёмная полоска, похожая на след машинного масла. Нина никогда не видела мужчину таким неопрятным. Ольга взяла у Тамары чемодан и подняла наверх, не предложив помощи. На третьей ступеньке из чемодана послышался негромкий звон стекла.

— Сегодня ужин приготовлю я, — сказал мужчина. — А вы отдыхайте.

Нина почти улыбнулась. Ей представилось, как он суетится у плиты, пытаясь доказать, что существует правильный способ держать людей в плену и при этом не забывать о домашнем уюте. Но когда мужчина взглянул на неё, улыбка исчезла.

— Что-нибудь смешное?

— Нет.

— Это хорошо. У нас трудная неделя.

Он ушёл в кабинет, и впервые за три дня у Нины появилось ощущение, что взрослый человек может объяснить происходящее. Она подошла к Тамаре.

— В той пристройке ты была одна?

Тамара поднесла палец к губам. Не резко и не угрожающе — почти с материнской нежностью. От этого стало невыносимо.

— Я хотела принести тебе воду, — прошептала Нина. — Он сказал, что можно, если ты захочешь. Ольга не пустила меня к пристройке. Почему?

— Потому что я бы не открыла.

— Дверь была заперта?

— Да.

— А ты говоришь, что не открыла бы.

Тамара устало закрыла глаза.

— Иногда дверь заперта не с той стороны, с какой кажется.

— Что это значит?

— Я не могу сейчас.

Нина хотела возразить, но увидела, что Тамара едва держится на ногах. Они поднялись на второй этаж. Перед дверью своей комнаты Тамара вдруг остановилась, заглянула в комнату Нины и спросила:

— Ты меняла наволочку?

— Да.

— И куда положила старую?

— В корзину. А что?

Тамара побледнела.

— Пожалуйста, больше не прячь ничего в постель. Особенно бумагу.

— Откуда ты знаешь про бумагу?

— Здесь проверяют бельё.

— Я думала, ты была в пристройке.

— Я и была.

Нина почувствовала, что разговор дошёл до места, где оба ответа опасны.

— Ты знаешь, кто стучит из-за стены?

Тамара закрыла дверь своей комнаты, оставив их вдвоём в коридоре.

— Что именно ты слышала?

— Кто-то отвечает на вопросы. Один удар — да, два — нет. Женщина.

Лицо Тамары изменилось так, будто Нина сказала ей о чём-то не ужасном, а долгожданном. Она схватила Нину за локоть.

— Ты слышала голос?

— Один раз. Совсем тихо.

— Какие слова?

— Что я должна сначала научиться слушать. И чтобы ему не говорила.

Тамара отпустила руку. На губах выступили капельки пота.

— Хорошо. Это хорошо.

— Почему?

— Потому что у неё ещё есть силы.

— У кого?

В конце коридора скрипнула половица. Тамара тут же отвернулась и пошла в комнату. Нина увидела внизу у лестницы мужчину, который стоял так тихо, словно был там уже давно.

— Кажется, вы нашли общий язык, — сказал он.

— Тамара устала, — ответила Нина.

— Я вижу.

Он не спросил, о чём они говорили. Это было хуже любого вопроса: Нина не знала, слышал ли он их, и не могла выстроить даже простую защитную ложь.

На ужин были макароны с мясом. Мужчина разложил порции, затем достал из холодильника небольшой торт с белым кремом. На картонной подложке было написано «С днём рождения!». Надпись частично соскребли ножом, но слова ещё читались.

— У кого день рождения? — спросила Нина.

— Сегодня никакого праздника, — ответил он. — В кондитерской осталось несколько несвежих тортов. Я взял один со скидкой.

Он нарезал его на четыре куска. Тамара отказалась. Ольга взяла тарелку и сразу отодвинула.

— Не любите сладкое? — сказал мужчина. — А раньше любили.

— Сейчас не хочу, — отозвалась Ольга.

— Странное дело. Человек может перестать любить то, чему радовался прежде. Но это не значит, что всё вокруг изменилось.

Нина не стала спорить про скидку. Мужчина разрезал торт маленьким столовым ножом с тупым концом. Закончив, сразу убрал нож в карман. За тем, куда исчезает лезвие, она проследила внимательнее, чем за тарелкой перед собой.

После ужина Ольга вызвалась убрать кухню. Тамара поднялась наверх. Нина потянулась к её нетронутому куску, но Ольга остановила её за запястье.

— Не надо.

— Почему? Он ведь принёс из магазина.

— Я не сказала, что он отравлен. Просто не ешь.

— Ты можешь хоть раз объяснить нормально?

Ольга посмотрела на лестницу.

— Он завтра спросит её, почему не ела. Скажешь, что доела за неё, — значит, она сама не могла решить.

— Я просто голодная.

— Возьми мой. Он видел, что я отодвинула.

Нина поменяла тарелки. Крем был слишком сладким, на языке оставалось неприятное масло. Она съела половину и поставила остальное в холодильник. Тамарин кусок Ольга накрыла отдельно.

Поздно вечером Нина услышала из коридора фортепиано. Тамара играла не мелодию, а всего несколько звуков, неровно и осторожно. Пианино стояло внизу, и звук снизу был бы глухим. Но сейчас музыка шла как будто из-за стены.

Нина вышла из спальни: дверь ещё не заперли. В коридоре никого не было. Она прошла к комнате Тамары и постучала. Та не ответила. Музыка остановилась.

У латунной двери на площадке Нина задержалась. За ней слышалось слабое шуршание.

— Тамара?

Шорох оборвался.

Нина потянулась к ручке. За спиной раздалось:

— Не надо.

Тамара стояла у двери собственной комнаты. На ней были домашние тапочки, одна рука лежала на косяке, словно она не доверяла полу.

— Я слышала музыку, — сказала Нина.

— Трубы передают звук.

— Ты же сейчас не играешь.

— Я не говорила, что это играю я.

Нина медленно опустила руку.

Тамара подошла ближе, взяла Нину под локоть и почти силой отвела от латунной двери. Но прежде чем они разошлись, она шепнула:

— Три коротких и один длинный. Запомни. Только когда будет совсем нужно.

— Что это?

— Не спрашивай сейчас. Повтори.

— Три коротких и один длинный.

Тамара кивнула. Потом громко, на весь коридор, сказала:

— Теперь ложись. Утром поговорим.

В комнате Нина повторяла ритм пальцами по одеялу, пока не уснула. Перед сном ей пришла мысль, от которой стало стыдно: Тамара вернулась, и вместе с ней в доме снова появилась надежда. Как будто всё, что происходило с этой женщиной три дня, имело значение только потому, что теперь Нине было чуть менее страшно.

ГЛАВА 6. ЧУЖОЙ АЛЬБОМ

В четверг мужчина объявил день фотографий.

Это прозвучало за завтраком, между замечанием о погоде и просьбой купить новую соль. Нина сначала решила, что ослышалась.

— Каких фотографий?

— Обычных. Для памяти.

— Для чьей?

Мужчина улыбнулся.

— Для общей. Удивительно, как быстро люди забывают лица. Особенно если долго не видят друг друга.

Нина смотрела, как он расставляет чашки. На мужчине была бледно-голубая рубашка; волосы он аккуратно пригладил. На краю стола лежал фотоаппарат, не телефон — тяжёлая чёрная камера с ремнём, у которой Нина заметила потертость возле кнопки спуска.

— Я не буду сниматься.

— Можешь отказаться. Только тогда я попрошу остальных решить, нужна ли фотография без тебя.

Тамара замерла. Ольга продолжала жевать, не поднимая глаз.

— Вы всё превращаете в голосование, — сказала Нина.

— Не всегда. Иногда достаточно согласия.

— Чьего?

Он посмотрел на Тамару:

— Сегодня мы договорились об одной фотографии. Правда?

Тамара произнесла «да» едва слышно.

Нине захотелось схватить фотоаппарат и разбить об пол. Она представила, как мужчина заставит всех собирать осколки, а потом запишет в тетрадь, что каждая добровольно помогла навести порядок.

В гостиной они поставили стулья у окна. Мужчина попросил Тамару сесть в середине, Ольгу справа, Нину слева. Сначала Нина не понимала, почему её раздражает именно эта расстановка. Потом заметила: так выглядят официальные снимки, на которых за людьми не видна дверь. За спинами была светлая занавеска, на полу лежал чистый ковёр, в вазе стояли две увядшие веточки рябины.

— Улыбаться не обязательно, — сказал мужчина. — Просто посмотрите в объектив.

Ольга молчала. Тамара положила ладони на колени. Нина скрестила руки на груди.

— Не надо закрываться, — попросил он.

— Я закрываюсь, потому что меня держат взаперти.

— У нас сегодня хороший день. Не порть его.

Нина разжала руки. Он нажал на кнопку, раздался сухой щелчок.

— Ещё раз. Тамара, голову чуть выше.

Он сделал четыре снимка и объявил перерыв. Женщины не сдвинулись с мест, будто им и для этого требовалось разрешение.

— Знаете, что мне напоминает эта фотография? — спросила Ольга.

Мужчина опустил камеру.

— Что?

— Семью, которую попросили изобразить семью.

Он посмотрел на неё слишком долго.

— Тебе стоит выбирать выражения аккуратнее.

— Я выбираю.

— Тогда мы закончили. Спасибо всем.

Когда он вышел, Ольга вдруг засмеялась. Смех был коротким, почти беззвучным. Нина впервые увидела, как она смеётся, и испугалась сильнее, чем во время утренней съёмки.

— Зачем ты это сказала?

— Потому что это правда.

— Ты понимаешь, что из-за этого будет?

— А ты уже начала говорить его словами.

Ольга оставила обеих в гостиной. Тамара всё ещё сидела посреди дивана, глядя на место, где стоял мужчина.

— Он снимал вас раньше? — спросила Нина.

— Да.

— Для кого?

— Сначала я думала, что он хранит фотографии, чтобы помнить нас. Потом увидела те, которые он выбросил.

— Что на них было?

— Те же люди. Но никто не смотрел в камеру. Кто-то плакал, кто-то прятал лицо. Он оставлял только удачные.

— Их много?

Тамара оглядела гостиную.

— Больше, чем должно быть.

Через некоторое время мужчина попросил Нину отнести в кабинет стакан воды. Камеры уже не было на столе. Зато рядом с лампой лежал раскрытый альбом, и на первой странице Нина увидела изображение той же гостиной. Снимок был сделан с точно такой же точки. Только занавеска была другой, мебель стояла иначе, а за столом находились четыре женщины.

Не три. Четыре.

Нина остановилась на пороге.

— Вода, — сказал мужчина, не поднимая головы.

Она поставила стакан. Взглянула ещё раз.

На фотографии Тамара выглядела моложе. Волосы темнее, лицо полнее, улыбка почти настоящая. Рядом сидели три незнакомые женщины. Одна держала ладонь на столе так, будто хотела дотянуться до Тамары, но камера застала руку на полпути.

— Когда это снято?

Мужчина посмотрел на альбом, словно только что вспомнил о нём.

— Давно.

— У вас были другие женщины.

— Люди приходят и уходят.

— Куда уходят?

— По-разному.

Нина заметила уголок бумажной подписи под снимком: «ноябрь 2021». Значит, Тамара действительно была здесь несколько лет назад, а остальные женщины за это время сменились.