Последняя пленница

Нина почти сразу встала и подёргала ручку. Заперто.

Она легла поверх одеяла, не раздеваясь. В темноте время двигалось иначе. Сначала она пыталась отсчитывать минуты между шумом проезжающих машин, но машин не было. Затем прислушивалась к ветру, шуршавшему в голых ветках за окном. Потом мысленно перечисляла мебель в собственной квартире: обеденный стол, три стула, полка с книгами, слишком большой торшер у дивана, который сестра называла уродливым.

Нина вспомнила, как Катя смеялась над этим торшером, и впервые заплакала.

Она плакала тихо, уткнувшись лицом в подушку. Не хотела, чтобы мужчина слышал, и от этого сама себе казалась уже проигравшей.

Где-то после полуночи Нина проснулась от звука.

Три негромких удара. Пауза. Ещё три.

Она приподнялась на локтях. Звук шёл не со стороны Ольгиной комнаты. Он раздавался из глубины дома, будто кто-то ударял металлическим предметом по трубе отопления.

Нина села на кровати и прислушалась. Больше ничего.

Потом — слабый скрип половиц в коридоре. Чьи-то шаги, осторожные и медленные. Они остановились у её двери.

Нина задержала дыхание.

Снаружи женщина шёпотом произнесла:

— Не отвечай ему, если он спросит про воскресенье.

Нина вскочила, бросилась к двери.

— Что? Кто там?

Шаги быстро удалились.

— Тамара? Ольга?

Никакого ответа.

Она долго стояла, прижимая ладонь к холодной дверной ручке. Весь день ей казалось, что хуже этой ночи ничего быть не может. Теперь она впервые подумала о том, что кто-то в доме может бояться мужчины меньше, чем ответа на какой-то вопрос.

ГЛАВА 2. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Воскресенье началось с музыки.

Нина проснулась от нескольких неровных фортепианных аккордов. Кто-то наигрывал медленную мелодию, сбивался на одном и том же месте и начинал заново. Звук шёл снизу, проникал сквозь потолок, словно в доме внезапно появилась ещё одна комната.

Она села на кровати и удивилась тому, как быстро научилась узнавать собственную беспомощность на ощупь. Дверь заперта. Телефона нет. За окном тот же лес, ставший за ночь более отчётливым: туман поднялся, обнаружив чёрные стволы и низкое пасмурное небо.

Музыка оборвалась на неверной ноте.

Утром, когда Тамара пришла с полотенцем, Нина спросила её про шёпот в коридоре.

— Я спала, — ответила Тамара.

— Это была Ольга?

— Не знаю.

— Кто-то сказал мне про воскресенье.

Полотенце выскользнуло из рук Тамары.

Совсем ненадолго. Она тут же подняла его, отряхнула и аккуратно сложила пополам.

— Ты могла услышать сон, — сказала она.

— Сегодня воскресенье.

— Да.

— Что должно случиться?

Тамара расправила полотенце у Нины на кровати. Угол к углу, без единой складки.

— Если он задаст тебе вопрос, — произнесла она наконец, — не отвечай сразу. Просто попроси время подумать.

— Какой вопрос?

Тамара посмотрела прямо на неё.

— Именно поэтому я и говорю: попроси время.

Через минуту щёлкнул замок. В дверях стояла Ольга.

— Умывайся. Завтрак через двадцать минут.

— Это ты ночью приходила?

— Нет.

— Я слышала голос.

Ольга окинула комнату взглядом. Нина заметила, что она ищет нечто определённое — возможно, оставленные на виду вещи или следы беспорядка.

— Ты всегда всё слышишь, — сказала Ольга. — Первую неделю здесь невозможно уснуть.

— Кто играл?

— Тамара.

— Здесь есть пианино?

— В столовой. Закрытое. По воскресеньям он разрешает ей играть.

— Зачем?

Ольга поправила рукав свитера.

— Она раньше преподавала музыку. Думаю, он считает это добрым поступком.

Нина посмотрела на неё.

— А ты?

— Я думаю, что он любит смотреть, как она останавливается посреди мелодии.

На завтрак подали омлет, хлеб и чай. Мужчины не было. За столом три женщины сидели так далеко друг от друга, как позволяла столешница. Нина ела и пыталась понять, кто из них ночью подходил к её двери.

Тамара выглядела утомлённой. На правой руке у неё был пластырь. Она несколько раз поправляла его большим пальцем, хотя он держался крепко.

— Ты что-то порезала? — спросила Нина.

— Бумага.

— Я видела тетрадь. Там записи на полгода. А что было раньше?

Ольга бросила на неё короткий взгляд.

— Ты не устаёшь?

— От чего?

— От вопросов.

— Пока нет.

Тамара положила вилку.

— Тетради меняются. Старые он забирает. Новые приносит.

— Сколько их было?

— Не помню.

— Ты же почти шесть лет здесь.

— Именно.

Ответ прозвучал спокойно, но Нина впервые заметила у Тамары привычку: когда её спрашивали о прошлом, она слегка поджимала пальцы правой руки, словно ощупывала невидимые клавиши.

— У тебя есть дети? — спросила Нина.

Тамара побледнела так резко, что это нельзя было принять за игру света.

— Давай не сегодня.

— Извини.

— Всё в порядке.

Ольга сдвинула тарелку.

— Нет, не в порядке. Не спрашивай у неё о семье. И у меня не спрашивай. Нам всем прекрасно известно, что мы оставили снаружи.

— Я не хотела…

— Хотела познакомиться? Здесь не знакомятся, Нина. Здесь запоминают, как долго человеку нужно жевать, чтобы не подавиться от страха. А потом могут по голосу определить, сколько у него ещё осталось сил. Этого достаточно.

Ольга встала и ушла из кухни.

Тамара долго смотрела на место, где стояла её тарелка.

— У неё был тяжёлый месяц, — произнесла она.

— У неё был тяжёлый год.

— Восемь месяцев — не год.

— Ты понимаешь, что меня это не успокаивает?

Тамара слабо улыбнулась.

— Понимаю.

До полудня мужчина не появлялся. Женщины занимались обычными делами. Ольга вытерла кухонные поверхности, Тамара перебрала бельё и разобрала старый шкаф с книгами. Нина хотела помочь, но они несколько раз повторили, что ей лучше отдыхать. От безделья начинало трясти.

Она пришла в столовую. Это была самая большая комната первого этажа: длинный стол, буфет, потрёпанный диван у стены, окно на сад. У дальней стены стояло старое чёрное пианино. Крышка была опущена, на ней лежал ключ — маленький, латунный, с овальным ушком. Нина взяла его и на мгновение почувствовала прилив надежды, совершенно несоразмерный находке.

Она обошла комнаты, примеряя ключ к замкам. Он оказался слишком маленьким и не подошёл ни к одной двери. Когда Нина вернулась в столовую, Тамара уже стояла возле инструмента.

— Прости. Я решила…

— Это ключ от пианино.

— Да, я поняла.

Тамара протянула руку. Нина вернула ключ, и женщина спрятала его в складке халата.

— Ты правда преподавала?

— Да.

— В музыкальной школе?

— В детской школе искусств. Потом частно.

— Наверное, скучаешь.

Тамара посмотрела на закрытую крышку.

— Сначала я вспоминала музыку каждый день. Могла мысленно сыграть сонату целиком, от первой ноты до последней. Старалась удержать даже неудобные места, которые раньше пропускала. А потом заметила, что начинаю забывать переходы. Сначала один такт. Потом два. От этого становилось страшнее, чем от всего остального.

Она провела рукой по гладкой чёрной поверхности.

— По воскресеньям он разрешает мне играть пятнадцать минут. Только пятнадцать. И если я ошибаюсь, время не добавляет.

Нина не знала, что ответить.

— Почему ты не попросишь играть каждый день?

Тамара повернулась.

— Я попросила. На третий год. Он ответил, что я должна научиться ценить то, что имею.

Она убрала ладонь с пианино.

— Я мечтала разбить ему лицо этим ключом. Представляешь? Ключ маленький, почти игрушечный, а я ночью лежала и воображала, как это сделаю. Потом перестала. Не потому, что простила. Просто устала представлять одно и то же.

Так Тамара впервые призналась в ненависти. Она произнесла это без злобы, и Нина почувствовала к ней неожиданную близость.

В половине второго мужчина позвал их в кухню.

Он уже сидел за столом с тетрадью и тремя чистыми листами. На нём была светлая рубашка, застёгнутая до верхней пуговицы. В углу работал небольшой обогреватель, хотя батареи оставались тёплыми. От этого воздух в комнате казался затхлым.

— Добрый день, — сказал он. — Сегодня воскресенье. У нас будет беседа.

Нина села последней. Тамара выбрала место напротив мужчины. Ольга — ближе к двери.

— Как прошла первая ночь? — спросил он Нину.

— Плохо.

— Больно что-нибудь?

— Голова.

— Попросим Тамару дать тебе таблетку после обеда. Я не хотел, чтобы первые дни были такими тяжёлыми.

— Но похитить меня вы хотели.

Он кивнул.

— Мы уже обсуждали это. Теперь важно, что будет дальше.

Он положил перед Ниной один из чистых листов. Обычная офисная бумага. Ни печатей, ни текста.

— У каждого здесь есть возможность сообщить о себе близким. Один раз в месяц мы пишем письмо, раз в неделю обсуждаем его содержание. Письмо будет отправлено только тогда, когда я решу, что оно не навредит никому из нас.

— То есть никогда, — сказала Ольга.

Мужчина словно не услышал.

— Нина, ты можешь написать сестре. Катерине Орловой. Правильно?

Нина почувствовала, как под столом холодеют ступни.

— Откуда вы знаете её имя?

— Ты рассказывала про сестру вчера. Имя у неё красивое.

— Я не называла имени.

На этот раз он задержал взгляд на Нине на лишнюю секунду.

— Возможно. У нас впереди много времени, чтобы познакомиться поближе.

Нина перевела взгляд на Тамару. Та сидела очень прямо и смотрела на лист бумаги, не поднимая глаз.

— Что я должна написать?

— Правду. Что ты жива, что у тебя есть еда и крыша над головой. Что ты не хочешь пока возвращаться.

— Но я хочу возвращаться.

— Тогда подумай, как написать так, чтобы твоя сестра не испугалась.

— Она должна испугаться! Она должна меня искать!

— Скорее всего, уже ищет, — сказал мужчина.

Это было сказано с таким равнодушием, что Нине стало трудно дышать.

— Значит, вы знаете, что полиция ищет меня?

— Полагаю, да.

— Вам всё равно?

— Нет. Я просто не обязан обсуждать с тобой свои тревоги.

Он пододвинул к ней ручку.

— Пиши.

Нина смотрела на белый лист. Перед глазами стояла Катя в своей обычной короткой куртке, с ключами на пальце, вечно куда-то спешащая. Катя не поверит письму. Катя увидит чужие слова. Катя обязательно пойдёт в полицию.

Но откуда Нине знать, что письмо действительно отправят? И что мужчина сделает с ней, когда прочитает написанное?

Она взяла ручку.

«Катя», — вывела она, и рука задрожала.

Мужчина не мешал. Ольга сидела с закрытыми глазами.

Нина дописала: «Если ты это читаешь, значит, я жива».

Она хотела продолжить: «Меня держат против моей воли». Но мужчина сидел напротив и внимательно следил за движением ручки. Следующая строчка была бы такой же бессмысленной, как крик за запертым окном.

Нина положила ручку.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что это не будет моё письмо.

Мужчина молчал.

— Я могу рассказать сестре о себе, — продолжила она. — Но не могу назвать это добровольным отъездом. Вы заставляете меня лгать.

Он задумчиво постучал пальцем по тетради.

— Хорошо. Тогда отложим письмо. У тебя есть время передумать.

Тамара едва заметно выдохнула.

Мужчина повернулся к Ольге:

— Теперь второй вопрос. У нас на этой неделе возникли разногласия. Вчера Ольга отказалась исполнять договорённость по уборке. Тамара не смогла предотвратить конфликт за завтраком. Нина нарушила порядок в первый день. Мне неприятно, что в доме, где всего четыре человека, невозможно договориться без напоминаний.

Нина вскинула голову.

— Четыре?

— Нас четверо, Нина. Три женщины и я. Не следует усложнять простую арифметику.

Она промолчала.

— Каждое воскресенье, — продолжил он, — мы решаем, кому на следующей неделе потребуется больше внимания. Это не наказание. Это помощь. Человек, который слишком устал, может на время освободиться от общей жизни.

Ольга сжала руки на коленях. Тамара смотрела в стол.

— Что означает «освободиться»? — спросила Нина.

Мужчина открыл тетрадь на пустой странице.

— Провести несколько дней в отдельной комнате. Без обязанностей. Без споров. Иногда тишина полезна.

Нина вспомнила дверь с латунной ручкой.

— Наверху?

— Не обязательно.

Он посмотрел на женщин по очереди.

— На этой неделе я хочу, чтобы решение приняли вы сами. Каждый назовёт того, кому нужен отдых.

Ольга закрыла глаза ещё крепче.

Тамара подняла руку, словно на школьном уроке.

— Можно завтра? Нина совсем недавно приехала. Ей нужно время.

Мужчина откинулся на спинку стула.

— Я ожидал этого вопроса. Но поговорить нужно сегодня.

— Тогда выберите меня, — сказала Тамара.

— Я спрашивал не об этом.

— Пожалуйста.

Впервые за два дня Нина услышала в её голосе не просто просьбу — настоящий страх. Тамара не смотрела на мужчину. Она смотрела в чистый лист перед Ниной.

— Вот видишь, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Даже Тамара хочет отдохнуть. Но мне важно, что скажут остальные.

— Я не буду никого выбирать, — произнесла Нина.

— Это тоже решение. Однако оно оставляет вопрос открытым.

— Пусть он и останется открытым.

Мужчина перевёл взгляд на Ольгу.

— А ты?

Ольга разжала ладони. На коже остались следы от ногтей.

— Тамару, — сказала она.

Нина резко повернулась.

— Ты что делаешь?

— Отвечаю.

— Ты же видишь, что она боится!

— Все боятся.

Мужчина поднял ладонь, призывая к тишине.

— Один голос за Тамару. Один отказ. Тамара предложила себя добровольно. Похоже, мнение большинства складывается.

— Это не большинство! — крикнула Нина. — Вы включили в подсчёт её просьбу, хотя сами сказали, что спрашиваете не об этом!

— Как ты внимательна, — сказал он. — Это хорошее качество. Очень хорошее.

Он закрыл тетрадь.

— Решение принято. Тамара отдохнёт до среды. Ольга поможет ей собрать вещи. Нина, тебе я советую не превращать заботу о другом человеке в повод для ссоры.

Он встал и вышел, оставив перед Ниной незаконченный лист для письма. Внизу крупными буквами было написано «Катя». В столовой где-то скрипнула половица.

Нина посмотрела на Ольгу.

— Ты специально это сделала.

Ольга продолжала сидеть.

— Да.

— Почему?

— Потому что она попросила.

— Она попросила его! Чтобы он отложил решение!

Ольга медленно повернулась к ней.

— Нина. Послушай. Если бы я сказала своё имя, он выбрал бы Тамару. Если бы я сказала твоё, он выбрал бы Тамару. Если бы обе мы промолчали, он всё равно выбрал бы Тамару. Единственное, что мы могли сделать, — не заставлять её ждать ещё два часа, надеясь, что всё обойдётся.

— Ты не знаешь этого наверняка.

— Знаю.

— Откуда?

Ольга пододвинула пустой лист к центру стола, словно избавлялась от чего-то грязного.

— Потому что он всегда выбирает Тамару, когда у нас появляется новая женщина.

Нина обернулась. Тамара сидела неподвижно. Её лицо было совсем бескровным. Она смотрела на собственные руки, сложенные на коленях, и только один палец едва заметно подрагивал.

— Почему? — прошептала Нина.

Тамара подняла глаза.

— Потому что я так попросила.

— Когда?

— Давно.

— Зачем?

Тамара встала, взяла со спинки стула сложенную кофту и вышла из кухни.

Ольга вдруг схватила Нину за запястье.

— Никогда не спрашивай её об этом при нём.

— Но ты же сама…

— При нём — никогда.

Они услышали, как наверху закрылась дверь, потом негромкий звук передвигаемой мебели.

Нина высвободила руку.

— Я всё равно не понимаю.

— Конечно не понимаешь. Ты здесь два дня.

В эту минуту Нина возненавидела в словах Ольги не высокомерие, а то, что они были правдой. Два дня. Для неё — почти непереносимый срок. Для женщин за столом — даже не начало.

Через полчаса мужчина вернулся и велел Нине принести из коридора маленький чемодан. Он стоял возле лестницы, чёрный, на колёсиках, такой, с каким обычно ездят на несколько дней в командировку. На ручке висела бумажная бирка. Нина увидела аккуратно выведенное имя:

«Тамара».

Не фамилию. Только имя.

Когда она подняла чемодан, внутри что-то глухо перекатилось. Он оказался неожиданно тяжёлым. Нина поставила его у лестницы и уже собралась отойти, когда заметила под биркой ещё один след: прямоугольник более светлого пластика, словно здесь недавно была наклеена другая этикетка.

Она не стала трогать её. Не сейчас.

Тамара спустилась через десять минут. На ней были чёрные брюки и тёмная кофта. Волосы аккуратно зачёсаны назад. Нина впервые увидела у неё на шее тонкую цепочку без подвески.

Мужчина ждал в прихожей.

— Готова?

— Да.

— Ты сама решила провести эти дни отдельно?

Тамара закрыла глаза.

— Сама.

— Повтори, пожалуйста, глядя на меня.

Она подняла лицо.

— Я сама решила провести эти дни отдельно.

— Вот и прекрасно.

Он открыл входную дверь. В дом ворвался холодный воздух, запах мокрой земли и прелых листьев. Нина увидела ступеньки крыльца, узкую полосу гравия, деревянную калитку дальше по дорожке. На мгновение всё её тело рванулось к просвету между дверью и косяком.

Но мужчина стоял там, Тамара — рядом, Ольга — за её спиной. Нина представила, как бросается вперёд, как мужчина хватает её, как в наказание Тамару не просто уводят, а оставляют в той самой комнате. Она застыла.

— Нина, — тихо сказала Тамара. — Не делай этого.

Мужчина посмотрел на неё с интересом.

— Чего именно?

Тамара отвела глаза.

— Ничего.

Он вывел её на улицу. Чемодан покатился по гравию, сухо постукивая колёсиками. Дверь закрылась.

Нина подбежала к окну гостиной. Через щель в жалюзи было видно, как мужчина идёт впереди, а Тамара следует за ним к небольшой пристройке. Она не сопротивлялась. Не оглядывалась. Даже не попыталась свернуть к воротам, хотя до них оставалось, наверное, двадцать шагов.

Дверь пристройки открылась. Тамара вошла. Мужчина задержался на пороге, будто прислушивался к чему-то, а потом скрылся следом.

Нина продолжала смотреть, пока совсем не заболели глаза.

— Туда он её ведёт каждый раз? — спросила она.

Ольга подошла к окну, но выглядывать не стала.

— Не всегда.

— Что там?

— Я не видела.

— Она когда возвращается?

— Обычно через три дня.

— Обычно?

Ольга отвела взгляд.

— Бывает дольше.

Нина повернулась к ней.

— И всё это время вы просто живёте здесь, как будто ничего не произошло?

— Нет, — сказала Ольга. — Мы живём здесь, потому что произошло.

Она взяла у Нины со стола лист с недописанным письмом. Посмотрела на строчку «Если ты это читаешь, значит, я жива», осторожно сложила бумагу вчетверо и вернула.

— Не выбрасывай, — произнесла она. — Это правда. Может пригодиться.

Вечером мужчина не принёс ужин. На кухне стояла приготовленная Тамарой кастрюля супа, и Ольга разрешила Нине подогреть себе порцию. Они сидели молча. После девяти Ольга сама закрыла двери их спален снаружи; Нина слышала, как повернулся ключ.

— У тебя есть ключ? — спросила Нина через дверь.

— Только от комнат.

— Тогда почему ты не открываешь их на ночь?

— Потому что утром он всё проверит.

— Он даже не здесь!

По ту сторону двери Ольга помолчала.

— Я не знаю, где он, Нина. И ты не знаешь.

Шаги удалились.

Нина достала из кармана недописанное письмо, развернула. Бумага уже начала мяться по сгибам.

«Катя. Если ты это читаешь, значит, я жива».

Она смотрела на слова, пока те не потеряли смысл. Потом взяла с прикроватной тумбочки карандаш, который нашла днём между страницами старого детектива. На обороте листа написала: «Сегодня 18 октября. Меня зовут Нина Орлова. Я здесь не по своей воле».

Она спрятала письмо в подкладку наволочки, легла и закрыла глаза.

В половине первого послышались знакомые три удара. На этот раз гораздо отчётливее. Пауза. Ещё три.

Нина подошла к двери. В коридоре никого не было. Звук шёл сверху или снизу — определить не удавалось.

Она стукнула костяшками пальцев по дверному косяку. Три раза.

Тишина.

Потом где-то в глубине дома ответили. Один раз.

Нина отступила. У неё дрожали руки. Она вдруг поняла: Ольга сказала, что мужчина ушёл в пристройку, но ни разу не произнесла, что туда ушла только Тамара.

Кто-то ещё находился в доме. Кто-то, кто не вышел к завтраку и не сидел за воскресным столом.

Она прижалась ухом к замочной скважине. Доносился только ветер.

И всё-таки перед самым рассветом, когда серый свет уже начал проступать из-за шторы, Нина услышала приглушённые шаги за дверью.

Человек остановился.

Затем по дереву провели ногтем — длинно, медленно, от самого верха почти до пола.

Нина не двинулась с места.

За дверью раздался голос Ольги:

— Не стучи больше. Она ещё не знает про тебя.

Нина зажала рот рукой.

Она услышала, как одна пара шагов удаляется по коридору. Второй пары не было. И оттого последовавшая тишина показалась не облегчением, а предупреждением.

ГЛАВА 3. ЧЕЛОВЕК ЗА ДВЕРЬЮ

В понедельник утром Нина решила, что больше не будет задавать Ольге вопросов.

Это решение продержалось ровно до завтрака.

Ольга поставила на стол две чашки, достала из хлебницы два сухих ломтя и села так, чтобы видеть коридор. Третья чашка осталась в шкафу. Тамара находилась в пристройке, мужчина не показывался, и дом без неё выглядел не более свободным, а хуже устроенным. Кто-то перестал закрывать ящики, на лестнице валялся смятый пакет, у раковины копились ложки. Нина поймала себя на том, что ищет глазами Тамару, хотя ещё вчера была готова возненавидеть её за аккуратность.

— Ты говорила ночью не со мной, — произнесла Нина.

Ольга намазала хлеб маслом. Масло не хотело размазываться и рвалось жёлтыми кусками.

— Доброе утро.

— Я слышала: «Она ещё не знает про тебя». Кому ты это сказала?

— В этом доме многие разговаривают во сне.

— Ты не спала. И была в коридоре.

— Значит, тебе повезло больше, чем мне. Я в коридоре не была.

Нина посмотрела на её лицо. Ольга говорила спокойно; только в руке, державшей нож для масла, появилась мелкая дрожь. У неё были натёрты суставы пальцев, как у человека, который часто и сильно моет посуду.

— Он заставляет тебя врать?

— Нет. — Ольга сложила хлеб пополам. — Иногда я вру сама. Иногда говорю правду, а мне не верят. Привыкай ко второму, с первым всё равно ничего не сделаешь.

— Тамара знает, кто там?

— Тамары здесь нет.

— Я заметила.

— Тогда съешь хлеб.

За окном на калитке блестела вода. Утренний дождь кончился, но листья продолжали падать с яблонь, и каждое падение казалось Нине движением человека у забора.

После завтрака Ольга вынесла мусор в хозяйственный коридор под лестницей. Нина пошла за ней, хотя понимала, как это выглядит: два дня назад ей не позволяли даже открыть окно, а теперь она крадётся за другой пленницей по чужому дому. Коридор был узким, с бетонным полом. В конце стояла металлическая дверь без ручки с внутренней стороны. Над ней жужжала вентиляционная решётка.

— Там выход во двор? — спросила Нина.

— Там подсобка.

— Ты ходишь туда одна?

— Я хожу туда с мусором. Это разные вещи.

Ольга опустила пакет в пластиковый бак, захлопнула крышку и отступила. Нина заметила на стене свежую полосу светлой краски — узкий прямоугольник, будто недавно сняли табличку.

— Что здесь было написано?

— Что здесь нельзя курить.

— А ты куришь?

— Уже нет.

Ольга двинулась обратно. Нина осталась возле вентиляции. За решёткой слышалось едва уловимое дребезжание, словно издалека ехал поезд. Потом — два коротких удара.

Не три. Два.

Нина замерла.

— Это отопление, — сказала Ольга у неё за спиной.

— Ты даже не обернулась.

— Потому что слышу это восемь месяцев.

— Два удара?

Ольга подняла на неё глаза.

— Какие два?

Нина не ответила. Они стояли друг против друга, пока на кухне не зазвонил стационарный телефон. Настоящий, старомодный, с длинным спиральным проводом. До этого Нина принимала его за мёртвый предмет, оставленный вместе с мебелью.

Ольга поспешила к аппарату. Сняла трубку после второго звонка.

— Да. Да, я слышу. Нет, она со мной. — Пауза. — Поняла.

Она положила трубку и не сразу повернулась.

— Он сказал, что сегодня ты будешь работать.

— На кого?

— На себя. Именно так он выразился.

Через полчаса в кабинете, куда раньше Нину не пускали, обнаружился стол с лампой и стопка белых конвертов. Мужчина сидел напротив, сняв куртку и засучив рукава рубашки. На столе лежала коробка со старыми семейными фотографиями. Люди на них улыбались, стояли на фоне памятников, обнимали детей. Нина не успела рассмотреть ни одного лица.