Последняя пленница

Марк Вельский

Последняя пленница

Последняя пленница

Марк Вельский

ПРОЛОГ

Катя прочитала сообщение сестры, когда уже собиралась спать.

«Перезвоню через десять минут».

На кухне остывал чай. Нина задерживалась в типографии второй вечер подряд, а потом ещё собиралась в магазин: у кота закончился корм. Катя ответила сердитым значком. Передумала, стёрла и написала: «Ладно. Не усни за рулём».

Через двадцать минут она позвонила сама. Длинные гудки, потом предложение оставить сообщение.

— Нин, я ложусь. Завтра набери.

Катя поставила телефон на зарядку. Сестра часто не отвечала, когда тащила пакеты или искала место для машины. Можно было лечь и утром опять поругаться из-за того, что нельзя просто взять трубку.

Она выключила свет. Лежала, прислушиваясь к шуму за окном. Потом взяла телефон и позвонила ещё раз.

Нина не ответила.

Катя нашла в переписке фотографию — вчерашнюю, из цеха. Сестра стояла возле резака, держала в руке испорченный лист и показывала язык тому, кто снимал. Катя увеличила лицо. Снова набрала номер.

В час ночи она уже была у сестриного дома. Машина Нины на стоянке не появилась. В окне квартиры было темно. Катя поднялась, открыла своим запасным ключом. Кот немедленно выскочил в прихожую, тёрся о ноги и требовал есть.

На кухне лежала пустая упаковка корма.

Катя насыпала остатки из банки, осмотрела ванную, балкон. Вернулась к входной двери и закрыла её. В квартире всё было как обычно: кружка у раковины, бельё на сушилке, рабочая кофта на стуле. Нина не вернулась только из магазина.

Катя села прямо в куртке и нашла в телефоне номер коллеги, которого сестра когда-то просила встретить с заказом.

— Извини, что ночью. Она давно уехала?

Коллега проснулся не сразу. Потом сказал, что они закрыли цех ещё до полуночи. Нина поехала домой одна.

Суббота, семнадцатое октября. Последнее сообщение так и оставалось последним.

Катя ещё раз позвонила сестре. Не дождавшись ответа, набрала другой номер.

ГЛАВА 1. ЧУЖОЕ УТРО

В первые минуты после пробуждения Нина решила, что находится в больнице.

Здесь пахло чистым бельём и чем-то сладковато-лекарственным. Висела белая занавеска. В углу стояла тумбочка с графином воды и стаканом. Солнечный свет падал на половицу, в которой темнел аккуратно заделанный сучок. Очень мирная комната. Даже обидно, насколько мирная.

Потом Нина увидела окно.

За стеклом был сад с голыми яблонями и высокой сетчатой оградой. По ту сторону ограды начинался лес. Между деревьями лежал туман. Ни машин, ни соседних домов, ни людей.

Она села. Голова ответила тупой болью в висках. Под левой ключицей тянуло так, будто там остался синяк от ремня. На ней были не её джинсы и свитер, а длинная серая футболка, доходившая почти до колен. Нижнее бельё было своё.

Нина провела рукой по груди, животу, бёдрам. Проверяла себя, почти не понимая, что именно надеется обнаружить или не обнаружить. От этого движения стало стыдно, хотя стыдиться было нечего.

Последнее ясное воспоминание: парковка возле круглосуточного магазина, мелкий дождь, пакет с молоком и кормом для кота. На телефоне — сообщение от сестры: «Ты опять не берёшь трубку». Она ответила: «Перезвоню через десять минут».

Потом рядом остановилась машина.

Нина попыталась вспомнить цвет. Серебристая? Тёмная? Память распалась на отдельные вспышки: мокрая ручка пакета, запах чужой куртки, жёсткий край дверного проёма. Лицо мелькнуло слишком быстро. Или вовсе не мелькало, а мозг уже успел его придумать.

Она встала.

Дверь оказалась незапертой. За ней тянулся коридор, застеленный узкой дорожкой. На противоположной стене висела репродукция моря. Нина сделала несколько шагов босиком, прислушиваясь. Ни стонов, ни шагов, ни звона посуды. Дом молчал с такой обстоятельностью, словно его подготовили к показу покупателям.

В конце коридора была лестница вниз. Две двери справа, одна слева. Все одинаковые, окрашенные в цвет топлёного молока. На ближайшей двери висел крючок для полотенца, но полотенца не было.

Нина побежала к лестнице.

На первом этаже пахло кашей. Этот запах показался невозможным и почему-то самым страшным. Кто-то готовил завтрак, пока она приходила в себя в чужой одежде.

Из кухни вышла женщина лет сорока. На ней был тёмно-синий халат и белые носки, такие толстые, что шагов почти не было слышно. Женщина несла миску и ложку. Увидев Нину, остановилась.

— Проснулась, — сказала она.

Не спросила, не обрадовалась, не испугалась. Просто констатировала.

— Где я?

— В доме.

— В каком доме?

— Здесь безопаснее разговаривать тихо.

— Меня похитили? — Нина услышала свой голос со стороны. Он был хриплым и жалким, будто принадлежал другой женщине. — Кто вы? Где мой телефон?

Женщина не ответила сразу. Поставила миску на комод, поправила рукав халата.

— Меня зовут Тамара.

— Мне нужно позвонить.

— Я знаю.

— Тогда дайте телефон.

— Его у меня нет.

— А у кого есть?

Взгляд Тамары скользнул в сторону кухни. Не к двери — дальше, к чему-то невидимому из коридора.

Нина прошла мимо неё. Кухня была большой, светлой, с круглым столом и четырьмя стульями. На плите остывала кастрюля. На столе стояли три тарелки, три стакана и блюдце с нарезанным яблоком. Четвёртого прибора не было.

У окна сидела ещё одна женщина. Худощавая, с тёмными волосами, небрежно собранными на затылке. На вид — около тридцати пяти. Она держала обеими руками пустую кружку и не поднимала глаз.

— Тамара, — сказала она, — не надо было позволять ей спускаться одной.

Нина обернулась.

— Позволять?

— Ольга, — спокойно представила её Тамара. — Она здесь давно.

— Восемь месяцев, — уточнила женщина у окна.

Восемь месяцев прозвучали так буднично, как сообщают о стаже на новой работе.

Нина засмеялась. Один раз, слишком громко. Она ещё хотела что-то сказать, но рот пересох.

— Это шутка? Какой-то эксперимент? Если вы снимаете меня, если это розыгрыш…

— Никаких камер в кухне нет, — сказала Ольга. — Во всяком случае, мы их не нашли.

Тамара резко посмотрела на неё.

— Замолчи.

— Почему? Ей всё равно скоро расскажут.

Нина подошла к окну. За стеклом тянулся мокрый газон, дальше — забор. На калитке висел навесной замок. Слева, за зарослями сирени, угадывалась крыша какой-то постройки. Улица, если она существовала, отсюда не просматривалась.

Она дёрнула оконную ручку. Та повернулась не до конца и упёрлась во что-то.

— Окно не откроется, — сообщила Ольга.

Нина ударила по стеклу ладонью.

— Тогда разбить.

— Чем?

Она поискала глазами тяжёлую кастрюлю, нож, металлическую кофемолку. Ножей на виду не было. Половник висел на крючке, большой, блестящий, почти комичный.

— Ты сейчас не хочешь, чтобы он услышал стекло, — сказала Тамара.

— Кто — он?

Ольга поставила кружку на стол.

— Теперь ты задаёшь правильный вопрос.

Тамара повернулась к ней всем телом.

— Сядь и поешь.

— Меня волнует не завтрак!

— Я понимаю.

— Нет, не понимаете! Я не знаю, где нахожусь. У меня сестра, у меня квартира. Меня будут искать. Я…

Нина замолчала, потому что вспомнила, что кот остался дома один. Серый дворовый кот с откушенным кончиком уха, которого она взяла полтора года назад. С утра он должен был требовать корм и царапать дверь спальни. От мысли, что он будет орать в пустой квартире, Нина почувствовала, как подкашиваются ноги.

Ольга выпрямилась.

— Тебя как зовут?

— Нина.

— Фамилия?

— Орлова.

Ольга повторила фамилию одними губами. Нина заметила, что на безымянном пальце у неё сохранилась светлая полоска от кольца.

— Какое сегодня число? — спросила Нина.

— Семнадцатое октября, — ответила Тамара.

— Какого года?

Ольга коротко усмехнулась. Не издевательски. Как человек, которому тоже однажды понадобилось задать этот вопрос.

— Две тысячи двадцать шестого, — сказала она. — Ты не потеряла годы. Пока.

Сзади негромко щёлкнул замок.

Нина не слышала, как кто-то подошёл к дому, не слышала машины или шагов по крыльцу. Просто дверь в прихожей открылась — и в кухню вошёл мужчина с бумажным пакетом в руке.

Он был невысоким, плотным, с коротко стриженными седыми волосами. Лицо ничем не выделялось: широкие скулы, усталые глаза, небольшой шрам над подбородком. Обычная тёмная куртка, обычные брюки. Именно так, подумала Нина, выглядел бы человек, которого она встретила бы у банкомата и не смогла вспомнить через десять минут.

Мужчина поставил пакет на стол.

— Доброе утро.

Тамара ответила немедленно:

— Доброе утро.

Ольга промолчала.

Мужчина посмотрел на Нину, потом на пустую третью тарелку.

— Уже познакомились?

— Вы меня похитили, — сказала Нина.

Она хотела произнести это твёрдо. Получилось почти шёпотом.

Мужчина вынул из пакета хлеб, масло и контейнер с помидорами. Снял куртку, повесил на спинку стула.

— Да, — сказал он.

Этого «да» оказалось достаточно, чтобы у Нины заложило уши.

— Зачем?

— Сейчас слишком много вопросов. Сначала тебе нужно поесть.

— Я хочу уйти.

— Понимаю.

— Вы не имеете права меня удерживать.

— Разумеется.

Он говорил без издёвки, без угрозы. Даже с оттенком усталого сочувствия. Нина вдруг поняла, что этот тон будет гораздо труднее переносить, чем крик.

— Значит, откройте дверь.

Мужчина посмотрел на Тамару.

— Ты объяснила ей правила?

— Не успела.

— Плохо.

Он сел за стол, раскрыл контейнер, тщательно расправил крышку. Над кухонным шкафом тикали часы. Тамара не двигалась.

— Здесь всё довольно просто, Нина. Ты ешь, спишь и делаешь то, о чём мы договорились. Никто не причинит тебе вреда, если ты не будешь вынуждать меня принимать неприятные решения.

— Какие решения?

— Не надо торопиться.

Он подвинул ей тарелку с кашей.

Нина не села. Взгляд её упал на руки мужчины. На левом запястье виднелась тонкая светлая полоска, будто он совсем недавно снял часы. На среднем пальце правой руки — бумажный порез. Эти мелочи хотелось запомнить. Они возвращали чувство реальности: маньяк, который поранился о бумагу, был не кошмаром, а конкретным человеком, которого однажды можно будет описать полицейскому.

— Меня будут искать, — повторила она.

— Возможно.

— У меня есть близкие.

— Знаю.

Он произнёс это слишком быстро.

Нина подалась вперёд:

— Откуда?

Мужчина повернулся к Тамаре:

— Я просил не обсуждать личное за едой.

Тамара кивнула, хотя не сказала ни слова.

Нина ударила ладонью по столу. Чашка подпрыгнула, рассыпались крошки.

— Да посмотрите вы на меня! Что вам от меня нужно?

Мужчина медленно поднялся.

Ольга зажмурилась. Тамара шагнула между ними, но остановилась на полпути.

Он не приблизился к Нине. Вместо этого взял её тарелку и отнёс к раковине. Каша с тихим плеском ушла в слив.

— Очень жаль, — сказал он. — Значит, сегодня завтрак отменяется для всех.

— Подождите, — произнесла Тамара.

Мужчина вымыл тарелку, поставил в сушилку. Потом забрал со стола хлеб и масло.

— Обед в два. Постарайтесь к этому времени договориться между собой.

Он вышел из кухни, и вскоре в прихожей снова щёлкнул замок.

Нина стояла у стола с вытянутой рукой. Она почти могла поверить, что мужчина просто ушёл на работу, а они остались в чужом дачном доме ждать хозяйку.

Первой пошевелилась Ольга. Она отодвинула стул так резко, что ножки заскрипели о плитку.

— Молодец, — сказала она. — Правда. Отличное начало.

Нина повернулась к ней:

— Ты серьёзно? Ты предлагаешь мне подчиняться этому ублюдку?

— Я предлагаю не оставлять меня без еды из-за того, что ты решила показать характер.

— Он нас похитил!

— Я в курсе, Нина. Я здесь восемь месяцев.

Нина не нашла слов.

Тамара подошла к раковине. Вымыла чистую ложку, вытерла полотенцем и положила в ящик. Только тогда обернулась.

— Послушай меня. У тебя сейчас может быть одна из двух целей. Первая — доказать ему, что он не имеет права так поступать. Вторая — выбраться отсюда живой. У него нет права. Ты уже доказала. Давай займёмся второй.

В её голосе впервые прозвучало что-то человеческое, уставшее.

— Ты сколько здесь? — спросила Нина.

Тамара посмотрела на дверь кухни.

— Почти шесть лет.

Нина почувствовала, как воздух в комнате стал тяжёлым.

— Ты пыталась убежать?

— Да.

— И?

— Поэтому я всё ещё здесь.

Она взяла со стола блюдце с яблоком, разделила дольки на три равные кучки и одну подтолкнула Нине.

Нина смотрела на яблоко, пока её не начало тошнить.

В семнадцать лет она однажды застряла в лифте на сорок минут. Тогда ей казалось, что она никогда больше не сможет спокойно находиться в тесном помещении. Сейчас она вдруг очень ясно представила: сорок минут — это ничто. Сорок минут можно переждать, отсчитывая вдохи. Шесть лет нельзя ни представить, ни сосчитать.

Она взяла дольку яблока. Не потому, что согласилась. Просто с утра ничего не ела и начинала дрожать.

Тамара отвернулась, словно хотела избавить её от необходимости встречаться глазами.

— И ещё кое-что, — сказала она. — Когда он спросит, сама ли ты решила поесть, ответь: сама.

— Почему?

— Потому что для него это важно.

— Что именно?

Тамара провела пальцем по краю блюдца.

— Чтобы мы называли его решения своими.

Первым делом Нина пересчитала двери.

Входная — одна. Из кухни в кладовую — вторая. В кабинете, куда мужчина ушёл после обеда, — третья, но Нина успела только мельком увидеть тёмно-зелёную обивку на двери. На втором этаже было четыре комнаты, включая ванную. Ещё одна дверь обнаружилась под лестницей; её плотно закрывала тяжёлая занавеска, как будто кто-то не хотел, чтобы на неё вообще обращали внимание.

Нина считала не потому, что ожидала в первый же день найти выход. Она работала в небольшой типографии, отвечала за заказы и сроки, привыкла превращать беспорядок в таблицы. Когда клиент требовал напечатать двести буклетов к утру и одновременно изменить уже утверждённый макет, она выписывала всё на лист, разделяла на выполнимое и невозможное и начинала с первого пункта. В чужом доме это привычное действие помогало не сойти с ума.

Сначала — понять, где она находится. Потом — где выход. Потом — чем можно воспользоваться, не подставив женщин, которые живут здесь дольше.

Последнюю мысль она записала в воображаемую таблицу с досадой. Ещё утром Нина не собиралась отвечать за Тамару и Ольгу. Она не знала их. Не была уверена, что им можно доверять. Но стоило представить, как мужчина выливает еду в раковину и Ольга отводит глаза, и становилось ясно: теперь любое действие одной из них неизбежно коснётся остальных.

После отменённого завтрака они молчали почти час. Ольга сидела у окна, Тамара стирала полотенца в ванной наверху. Нина прошла вдоль стены кухни, осторожно ощупывая рамы. Стёкла были толстыми, а снаружи, за выцветшими деревянными жалюзи, виднелись прутья. При дневном свете они маскировались тенями.

— Это не поможет, — сказала Ольга, не оборачиваясь.

— Почему ты всё время так говоришь?

— Потому что я тоже трогала эти окна.

— Ты могла что-то пропустить.

— Конечно.

В голосе Ольги не было злости. Это почему-то раздражало ещё сильнее.

Нина присела напротив.

— Он тебя бил?

Ольга подняла взгляд. Глаза у неё были светлые, почти бесцветные, с красными прожилками на белках. На переносице остался след от очков, которых сейчас не было.

— Какое это имеет значение?

— Мне нужно понимать, что он может сделать.

— Всё, что захочет.

— Это не ответ.

— Тогда спроси Тамару. Она любит точные ответы.

Ольга взяла пустую чашку и вышла, оставив Нину одну.

Уходя, она прихрамывала, едва заметно перенося вес с правой ноги на левую. До этого Нина не обратила внимания.

В обед мужчина вернулся с улицы, и они снова сели за круглый стол. На этот раз было жаркое с картошкой и морковью. Он разложил еду сам, так тщательно, будто принимал гостей. Тарелки у женщин были одинаковыми, белыми, с крошечными трещинками глазури. Его тарелка отличалась: синяя кайма, скол на краю.

Нина заставила себя есть. От горячей пищи свело желудок. Мужчина рассказывал о приближающихся заморозках. Говорил, что отопление уже пора включать сильнее, но тогда в спальнях будет душно. Спрашивал Ольгу, лучше ли стала нога, и советовал Тамаре не носить тяжёлую корзину с бельём по лестнице.

Всё это было чудовищно нормальным.

— Как к вам обращаться? — спросила Нина, когда он налил себе компот.

Он поставил кувшин.

— А зачем тебе это?

— У вас есть имя.

— Конечно.

— Я хочу его знать.

— Для чего?

Нина почувствовала, как по лицу растекается жар. Казалось, он намеренно вытягивает её на детскую ссору, в которой взрослая власть достаётся тому, кто медленнее говорит.

— Чтобы знать, кто держит меня здесь.

Мужчина кивнул, будто признал убедительный аргумент.

— Ты можешь обращаться ко мне на «вы». Этого достаточно.

— А если я откажусь?

Ольга перестала жевать. Тамара положила вилку на край тарелки — очень тихо, но Нина услышала.

Мужчина вытер рот салфеткой.

— Ты имеешь право отказаться, Нина. От многого. Но я не могу обещать, что любой твой выбор окажется без последствий.

— Это угроза.

— Нет. Это устройство мира.

Он закончил обед, оставив на тарелке две морковные дольки. Нина запомнила и это. Никто не знает, что пригодится потом: скол на тарелке, предпочтения в еде, манера открывать дверь.

Перед уходом мужчина вытащил из ящика стола тонкую школьную тетрадь в клетку. Обложка была прозрачной, под ней лежала полоска бумаги с написанным от руки словом «ДНЕВНИК».

— Сегодня Нине объясняют порядок, — сказал он. — Завтра начнём записи.

Он раскрыл тетрадь, пробежал глазами предыдущую страницу и передал её Тамаре.

Нина успела увидеть ровные колонки. Дата. Имя. Короткая фраза. Подпись.

— Что это?

— Ничего сложного. Вечером каждый записывает одно решение, которое принял за день самостоятельно.

— Мы же вообще ничего не можем решать!

Мужчина посмотрел на неё почти с удивлением.

— Ты решила спуститься к завтраку. Решила со мной разговаривать. Решила не есть, когда предложили. Потом решила поесть за обедом. Очень много решений. У меня, например, сегодня их было меньше.

— Потому что вы всё решаете за нас.

— Значит, завтра ты сможешь выбрать что-нибудь другое.

Он вышел, на этот раз не убрав тетрадь. Тамара положила её на буфет рядом с часами. Нина подошла, открыла на первой странице.

На бумаге почерком Тамары было написано:

«Я добровольно осталась сегодня дома».

Ниже стояла подпись. Дата — восемнадцатое марта.

На следующей странице тот же почерк сообщал: «Я добровольно отказалась от телефонного разговора». Ещё через несколько листов: «Я добровольно не стала подходить к воротам».

Нина листала быстро, чувствуя, как поднимается тошнота. Некоторые фразы были написаны неровно, с большими пробелами между буквами. В нескольких местах остались вдавленные следы, будто бумагу прокалывали ручкой. Последние записи принадлежали двум женщинам — Тамаре и Ольге.

— Это что, какие-то показания? — спросила Нина.

— Нет, — сказала Тамара.

— Он собирается показать их полиции? Сказать, что вы жили здесь по своей воле?

— Не знаю.

— Тогда зачем вы это пишете?

— Потому что в тот день, когда перестаёшь подписывать, он начинает выбирать за тебя уже без всякого притворства.

Ольга за столом отвернулась к окну.

Нина раскрыла последнюю страницу. Семнадцатое октября. Тамара записала: «Я добровольно позавтракала вместе с Ниной». Но завтрака не было. Ни у кого.

— Ты врёшь даже тут.

Тамара посмотрела на неё.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы не заставлять тебя с первого дня описывать, что произошло на самом деле.

Нина обернулась к Ольге. Та молчала.

— Когда-нибудь ты поймёшь, — сказала Тамара. — Не сегодня.

— Не говори со мной как с ребёнком.

— Тогда не требуй от меня ответов, которые я не могу дать.

Она забрала тетрадь и поставила обратно на буфет.

Вечером, пока мужчина не показывался, Нина поднялась наверх. Тамара разрешила ей сходить в душ, выдала чистое полотенце и новую зубную щётку в целой упаковке. На вопрос, откуда берутся вещи, сказала: «Он приносит». На вопрос, откуда знает их размеры, не ответила.

Ванная оказалась просторной. В шкафчике стояли три зубные пасты, три расчёски, баночка крема для рук и флакон дешёвых духов. Над раковиной висело зеркало с треснувшим углом. В отражении Нина увидела измученную женщину в чужой футболке. Волосы на висках слиплись, под глазами появилась сероватая тень. На правой щеке был узкий красный след, который она раньше не заметила.

Нина осторожно коснулась его пальцем.

— Нина? — раздался из-за двери голос Тамары. — Ты там в порядке?

— Да.

— Воды достаточно?

— Да.

Нина стояла и смотрела себе в глаза. В какой-то момент ей показалось, что она сейчас начнёт плакать, но слёз не было. Она почувствовала лишь злость. Чистую, сильную, без примесей. На мужчину. На этот дом. На Тамару, которая спрашивала про воду таким тоном, будто Нина приехала к ней погостить.

Она включила душ, разделась и несколько минут стояла под горячей струёй. Потом выключила воду и прислушалась.

Снизу доносились голоса. Слов было не разобрать. Кто-то говорил ровно, почти ласково; другой отвечал отрывисто. Хлопнула дверь.

Когда Нина вышла в коридор, Тамары там уже не было.

На лестничной площадке она впервые заметила четвёртую дверь. Утром, в суматохе, Нина приняла её за часть деревянной обшивки. Сейчас на фоне стены отчётливо виднелась узкая щель и круглая латунная ручка. На остальных дверях ручки были обычные, белые, пластиковые.

Нина повернула латунную ручку. Та не поддалась.

Снизу раздалось:

— Нина!

Она вздрогнула. Тамара стояла у основания лестницы и смотрела вверх. Лицо у неё было странным: ни злым, ни испуганным, а таким, будто Нина случайно наступила на то, что нельзя восстановить.

— Это кладовая? — спросила Нина.

— Не трогай её.

— Почему?

— Там закрыто.

— Я вижу. Что там?

Тамара поднялась на несколько ступенек.

— Ты можешь злиться сколько угодно. Но с сегодняшнего дня у нас будет одна просьба. Если не знаешь, что за дверью, сначала спроси. Не проверяй сама.

— Ты говоришь прямо как он.

Тамара остановилась.

Нина сразу поняла, что попала в больное место, и испытала гадкое удовлетворение. Это было первое, что она смогла причинить кому-то в этом доме, не считая утреннего скандала.

— Наверное, — сказала Тамара. — Я слишком долго его слушала.

Она спустилась вниз, не оглядываясь.

Нина осталась у двери. Ей хотелось ещё раз повернуть ручку, ударить кулаком, выкрикнуть что-нибудь. Вместо этого она приблизила ухо к деревянной поверхности.

Там было тихо.

Не просто тихо. За всеми остальными дверями дом жил — потрескивали батареи, гудела вода, скрипели половицы. Здесь тишина казалась глухой, плотной, как внутри шкафа, наполненного одеждой.

Нина уже отступила, когда заметила под ручкой тонкую царапину. На краске кто-то много раз проводил острым предметом по одному месту. Линии складывались в короткие вертикальные штрихи. Пять. Ещё пять. И ещё три.

Она попробовала их сосчитать, но откуда-то снизу донёсся голос мужчины:

— Вечерняя проверка через десять минут.

Нина вернулась в комнату.

Её собственная одежда лежала теперь на кровати, аккуратно выстиранная и сложенная. Джинсы, чёрная водолазка, носки. Из кармана пропали ключи и чек из магазина, который она почему-то хорошо помнила. С телефона тоже не осталось следа.

Она оделась, села на край матраса и стала ждать.

В десять вечера Тамара принесла стакан воды. Нина спросила, запирают ли здесь спальни на ночь. Тамара ответила: «Да». На вопрос, кто и зачем, ответила: «Он». Потом добавила:

— Ольга иногда стучит в стену. Это не значит, что она зовёт на помощь. Старайся выспаться.

— А если я всё-таки позову?

— Я услышу.

— И придёшь?

Тамара долго молчала.

— Если смогу.

Через несколько минут мужчина прошёл по коридору, заглянул в комнату и пожелал спокойной ночи. Нина не ответила. Он погасил верхний свет и закрыл дверь. Металлический язычок щёлкнул в замке.