Ночь без алиби

Но теперь появилась новая последовательность.

В 02:34 предупреждение отключили. В 02:43 Валерия услышала металл и глухой удар. В 02:58 — быстрые шаги наверху. В 03:07 предупреждение включили обратно. В 03:14 обнаружили Ингу.

Белова несколько раз прочитала цифры, а затем зачеркнула стрелку, которую Чистяков нарисовал от первого события к последнему.

— Не соединяй автоматически, — сказала она. — Мы знаем последовательность сигналов, не последовательность поступков одного человека.

— Но кто-то же выключал.

— Да. И он может объяснить зачем. Или соврать. И то и другое придётся проверять.

* * *

Валерия пришла к Яне поздно вечером. Они не договаривались о встрече. Яна открыла дверь в домашних брюках и чужой толстовке. Квартиру на Петроградской стороне она сняла на время работы в Петербурге.

— Максим здесь? — спросила Валерия.

— Нет. И ты прекрасно это знаешь.

Они стояли на пороге, обе уставшие и злые. Потом Яна отступила.

— Заходи. Только не пытайся объяснить мне, что это было любовью и потому я обязана понять.

Валерия прошла на кухню. На столе стояли два бокала, но второй был чистым. Яна увидела её взгляд.

— Я не Глеба ждала. Это после вчерашнего.

— Я пришла не оправдываться.

— Тогда зачем?

— Спросить, что Инга знала о нас.

Яна села. В её лице появилось выражение, которого Валерия прежде не видела: усталое презрение к собственной способности всё скрывать.

— Обо мне с Глебом? Думаю, догадывалась. Она однажды спросила, почему рекламные договоры мы обсуждаем не с бухгалтером, а по ночам. Я ответила, что у нас ненормированный день.

— Про меня и Максима?

— Я знала, что у него кто-то есть. Не знала кто. И не хотела узнавать.

— А Инга?

— Не знаю. Она всё время замечала детали, которые мы считали неважными. Может, и тебя заметила.

Валерия вспомнила спокойное «извини», сказанное Ингой до полуночи. При жизни это была просто неприятная реплика. Теперь они пытались превратить её в посмертное завещание.

— Я слышала шум в два сорок три, — сказала Валерия. — И не вышла. Боялась встретить кого-то, кому придётся объяснять, откуда я иду.

Яна посмотрела на неё долго и без сочувствия.

— Я тоже слышала что-то. Не удар. Как будто дверь потянуло сквозняком. Я подумала, что Глеб опять ходит по дому.

— Во сколько?

— После того, как он ушёл от меня. Примерно в половине третьего. Я не смотрела на часы.

— Почему ты не сказала следователю?

— Сказала сегодня. Не хочу больше угадывать, какие детали важны.

Они замолчали. Несколько лет ходили друг к другу в гости, выбирали подарки, советовали врачей, обсуждали отпуска. Теперь две женщины сидели за кухонным столом и старались не представить, что у каждой есть причина ненавидеть другую.

— Мы могли бы раньше поговорить честно, — произнесла Валерия.

— Могли, — сказала Яна. — Но тогда надо было бы разрушить наши удобные жизни ещё до того, как умерла Инга.

* * *

Среда, 25 ноября. 10:10.

Подробный осмотр бронзовой фигурки занял дольше, чем рассчитывал Чистяков. Он каждый день спрашивал о результатах, словно лаборатория работала быстрее, если ей напоминать, что речь идёт об убийстве.

Наконец специалист сообщил: найденная у лестницы пластинка по размерам и особенностям крепления соответствует месту на основании рыбы. Не исключалось, что когда-то она находилась именно там. На винте были следы деформации, возникшие от механического воздействия. Однако по одному креплению нельзя было установить ни время отделения накладки, ни обстоятельства.

— А кровь? — спросил Чистяков.

— Видимых следов, которые можно было бы сразу связать с погибшей, на поверхности нет. Окончательные исследования продолжаются.

Он положил заключение перед Беловой. Та прочитала каждую оговорку.

— Значит, фигурку переносили и, возможно, роняли, — сказал Чистяков.

— Даже это пока не доказано. Ею могли упереть дверь так, что винт погнулся. Могли повредить раньше. Нам нужен путь предмета и люди, которые к нему прикасались.

— Глеб сказал, не видел её ночью.

— Зоя видела её вечером, Валерия тогда же отодвигала ногой. Кто ещё касался фигурки ночью, мы пока не знаем, не говоря уже о прежнем использовании. Поэтому чужой отпечаток на бронзе сам по себе никого не обвинит.

Белова указала на фотографию места обнаружения тела. За вытянутой рукой Инги начиналась дверь зимнего сада. Если женщина упала с лестницы, то могла тянуться к ней по инерции. Но что, если она пыталась открыть её ещё до падения? Сначала надо было установить направление движения.

— Проведём повторную проверку механизма с тем доводчиком, что стоял в ночь происшествия, — сказала Белова. — И поговорим с человеком, который строил эту лестницу.

* * *

Максим приехал в Репино с чертежами. На бумаге дом выглядел проще, чем в жизни: прямые линии, размеры, номера дверей. Белова попросила показать те участки, которые изменились после сдачи объекта.

— Здесь первоначально был деревянный настил, — сказал он, указывая на зимний сад. — Потом Артём заказал камень. Здесь перенесли дверь на несколько сантиметров. А у нижней ступени сделали подрезку, чтобы створка не задевала край.

— Какие последствия это имело?

— Для прохода — никакие, если всё выполнено по проекту. Но дверь стала тяжелей и доводчик пришлось заменить. Я предупреждал, что без ограничителя она будет бить по стене.

— Ограничитель — бронзовая фигурка?

— Нет, — ответил Максим. — Я проектировал нормальный настенный ограничитель. Рыбой они начали подпирать дверь позже, потому что ограничитель не удерживал створку в открытом положении.

Белова подняла взгляд.

— А отбойная металлическая пластинка могла находиться на двери?

— Могла. Но ту, что вы нашли, я не видел. По фотографии она похожа на деталь основания фигурки.

— Вы лично проверяли состояние доводчика этой осенью?

— Нет. Последний раз был здесь в сентябре.

Он выглядел готовым объяснять конструкцию часами. Белова остановила его, когда стало ясно, какие сведения можно проверить по чертежам и осмотру.

— Ещё один вопрос. Вы знаете код панели, которая отключает предупреждение о незакрытой двери?

— Знал. Артём дал, когда мы монтировали оборудование.

— Пользовались им ночью в воскресенье?

— Нет.

— Можете подтвердить, где находились с двух тридцати до трёх?

Максим покачал головой.

— Был в комнате с Яной. Потом выходил в ванную. Мы почти не разговаривали.

— Она подтверждает?

— Лучше спросите её.

Белова посмотрела на него. Супруги уже признались друг другу в изменах. Оттого их новый рассказ мог оказаться правдивее прежнего — или стать совместным способом отгородиться от расследования. Она пока не знала.

* * *

Валерия приехала к дому уже после обеда. Теперь ей нужно было не забирать вещи, а ответить на дополнительные вопросы о расположении дверей. Она долго смотрела на лестницу с того места, где стояла в три четырнадцать.

— Тогда я видела только руку Инги, — сказала она. — Потом туфлю. Или сначала туфлю, потом руку. Даже это уже путается.

— Вы помните, какая дверь была приоткрыта? — спросила Белова.

— Да. Та, между коридором и садом. От неё тянуло холодом.

— С какого направления?

Валерия обернулась. Ей хотелось уверенно показать: вот отсюда. Но теперь две двери казались одинаково возможными источниками сквозняка. Она не стала притворяться.

— Не знаю. Я тогда просто почувствовала холод.

Белова показала ей схему.

— Когда вы спускались по большой лестнице, вы видели нижнюю часть марша, ведущего из сада на галерею?

— Нет. Его закрывала перегородка. Пока не вошла в коридор, там ничего не было видно.

— А человека, стоящего у хозяйственной ниши под лестницей?

Валерия посмотрела на нишу. С того места, где она обнаружила туфлю, внутренний угол оставался в тени даже днём.

— Наверное, не сразу.

— Не отвечайте «наверное». Подойдите туда, где вы стояли, и скажите только, что видите сейчас.

Валерия встала у двери. Из ниши был виден край складного стула, за которым утром нашли фигурку. Но дальше шла глухая стена. Никакого человека, даже если бы он стоял вплотную к ней, разглядеть было бы нельзя.

— Я не видела бы никого за этим углом, — сказала она.

Белова отметила точку на схеме.

— И Глеба, когда он подошёл, вы услышали прежде, чем увидели?

— Да. Он спросил, что я делаю. Я даже не повернулась.

— С какой стороны он пришёл?

Валерия медленно подняла голову.

Она впервые поняла, что не знает ответа.

Три дня она повторяла: «Пришёл Глеб». Ей хватало его голоса. Она была уверена, что он двигался из коридора, потому что оттуда обычно приходили люди. Но сейчас, стоя возле той же двери, Валерия не могла отличить шаги из гостиной от шагов из ниши под лестницей. В доме были камень, стекло и гул вентиляции. Звук отражался от поверхностей, выбирая кратчайшую дорогу только в человеческом воображении.

— Он мог стоять здесь? — тихо спросила она, показывая на нишу.

— Я не прошу вас представить, где он мог стоять. Я спрашиваю, откуда вы его видели.

— Я не видела, откуда он пришёл.

Белова записала эту фразу дословно.

Позже, когда Валерия ушла, она попросила Чистякова проверить первое объяснение Глеба. Тот рассказывал, что шёл к гостиной за водой и услышал женский голос. В следующем разговоре утверждал, что вышел из своей комнаты и прошёл мимо библиотеки. Между двумя маршрутами находилась хозяйственная ниша, у которой утром обнаружили бронзовую фигурку.

— Это доказательство? — спросил Чистяков.

— Это вопрос, — ответила Белова. — И теперь мы знаем, как его задать.

Вечером Белова снова разложила на столе шесть листов — так же, как в первое утро после смерти Инги. Теперь на каждом было значительно больше записей, но свободные строки никуда не исчезли.

У Валерии имелось подтверждённое время переписки с Максимом, однако после его ухода никто не мог установить, когда именно она уснула. Яна помнила разговор с Глебом в половине третьего, но не знала, куда он направился. Максим признавал, что покидал комнату, однако его жена не подтверждала каждую минуту. Артём говорил о ноутбуке и бессоннице. Глеб каждый раз описывал дорогу из комнаты к зимнему саду немного иначе.

Рядом с именем Инги находилось всего несколько проверяемых событий: письмо в 01:26, неотправленное сообщение Валерии, оставленный на зарядке телефон. Последний человек, видевший её живой, ещё не был установлен.

Белова взяла отдельный лист и записала три вопроса.

«Кто отключил предупреждение в 02:34?»

«Кто перенёс бронзовую фигурку из коридора в нишу?»

«Откуда Глеб подошёл к Валерии в 03:14?»

Три вопроса выглядели связанными только потому, что речь шла об одном доме. Она провела между ними черту, потом передумала и стёрла. Две из этих загадок могли иметь совершенно бытовые объяснения. Третья могла оказаться ошибкой свидетеля, который не оборачивался к говорившему. Но если кто-то действительно скрывал собственный путь по дому, ответ на любой вопрос менял значение остальных.

Чистяков заглянул в кабинет перед уходом.

— Завтра вызовем Глеба ещё раз?

— Да. И сначала дадим ему самому нарисовать маршрут. Без нашей схемы. Затем сверим с тем, что он говорил раньше.

— А если он всё время будет путаться?

— Тогда выясним, почему. Изменение показаний — повод проверять, а не повод сразу написать обвинение.

После его ухода Белова ещё некоторое время сидела над рисунками. На карте красивого дома не было спален с чужими любовниками и разговоров, которых стыдились. Были только стены, проходы и лестницы. Люди принесли в них всё остальное сами.

Она посмотрела на схему лестницы. Вверху страницы стояло название, которое Максим оставил ещё на проектном чертеже: «Галерея. Марш 13 ступеней».

Тринадцать ступеней. Одна приоткрытая дверь. Пятеро людей, которые всю ночь говорили лишь часть правды.

И шестой человек, чей голос никто уже не мог услышать.

* * *

Четверг, 26 ноября. 09:35.

Глеб Ордынцев нарисовал коридор не с той стороны.

Белова подала ему чистый лист и попросила отметить спальню, лестницу, библиотеку, кухню и зимний сад. Он начал с парадного входа, хотя в ночь смерти жены несколько раз утверждал, что выходил из своей комнаты. Дом он знал много лет, но теперь долго выбирал, где поставить дверной проём.

— Я не архитектор, — сказал он.

— От вас и не требуется чертёж. Покажите, как шли.

Он обозначил библиотеку квадратом, провёл короткую линию до коридора и поставил крестик у двери кладовой.

— Здесь я останавливался.

— Зачем?

— Думал, не вернуться ли к себе.

— А почему не вернулись?

— Услышал голоса. Не хотел снова разговаривать о сделке.

Белова знала, как звучат подобные объяснения. Они могли быть правдой. Могли быть попыткой замаскировать точное действие бесформенным чувством: не хотел, боялся, передумал.

— Чьи голоса?

— Женский. Может быть, Яна. Мужской не разобрал.

— В котором часу?

— Ближе к трём.

— В прошлый раз вы сказали, что после половины третьего ходили в библиотеку и пробыли там пять или десять минут. А теперь добавляете остановку возле кладовой.

— Я не скрывал её специально.

— Тогда почему раньше не упоминали?

Глеб поднял глаза. Лицо у него было сероватым, борода отросла неровно. В доме он выглядел человеком, который привык ставить точку в любом споре. Здесь точку ставили другие.

— Потому что тогда мне казалось, что Инга упала. Потом вы начали спрашивать, не ударили ли её чем-то тяжёлым. Я подумал, что любое моё движение превратится в доказательство.

— Вы видели бронзовую фигурку возле кладовой?

Он перестал двигать карандаш.

— Да.

— В какое время?

— Когда проходил. Я не смотрел на часы.

— Где она стояла?

Глеб поставил ещё один крестик. Не в хозяйственной нише под лестницей, где её обнаружили при осмотре, а в коридоре, рядом с дверью кладовой.

— И вы её не трогали?

— Не трогал.

— Почему раньше говорили, что не видели?

Глеб смотрел на крестик, будто от него теперь можно было отойти, оставив рисунок отвечать самому.

— Не знаю. Испугался, наверное.

— Чего?

— Что вы спросите, почему я вообще оказался там.

Белова положила рядом фотографию коридора. На ней у стены виднелся складной стул, за которым позднее обнаружили бронзовую рыбу. На первом снимке осмотра фигурка лежала под углом; её хвост касался ножки стула. Если Глеб действительно видел её в другом месте, кто-то перенёс предмет после этого. Или он неверно помнил расположение.

— Вы можете показать, с какого расстояния смотрели?

Глеб повёл карандашом, остановился и перечеркнул линию.

— Я был здесь. Или чуть ближе.

— Подойдём к этому месту ещё раз. Пока не надо подгонять память под фотографию.

Он неожиданно рассердился.

— Вы всё время так говорите, будто мы соревнуемся, кто лучше помнит собственный дом. Вы не жили там. Вы не видели Ингу каждый день. Я видел. Вы понимаете, что от неё осталось? Сумка, телефон, документы, которые вы разбираете по папкам. А я даже не могу вспомнить, в какой момент сказал ей последнее нормальное слово.

Белова дала ему договорить.

— Каким оно было?

Глеб долго молчал.

— В пятницу я спросил, купила ли она билеты на декабрь. Мы собирались в Вену. Она сказала, что пока не решила. Я обиделся. Не из-за поездки. Мне показалось, что она уже живёт так, будто меня нет.

Он потёр ладони.

— А в субботу я сказал ей, что она испортила всем вечер. Вот это вы можете записать совершенно точно.

Белова записала.

* * *

После разговора Чистяков принёс сведения о старых черновиках договора. Глеб ранее утверждал, что ночью прятал папку в библиотеке. На одной из копий находилась его рукописная отметка: «Согласовать личное обеспечение до 23.11». Это не было обязательством компании. Речь могла идти о его собственных деньгах.

— Он боится потерять не только проект, — сказал Чистяков.

— Спросим о личном обеспечении отдельно. Не смешивай две истории только потому, что они принадлежат одному человеку.

— Он уже признал, что соврал о маршруте.

— Он признал, что пропустил остановку у кладовой. Возможно, соврал. Возможно, восстановил её после наших вопросов. Мы должны уметь отличать эти варианты.

Чистяков сел напротив.

— Скажи, а тебе никогда не кажется, что мы спрашиваем неправильно? Все признались в изменах, и после каждого признания словно становятся немного честнее. Но тело Инги от этого не переезжает на другую ступень.

Белова посмотрела на шесть листов с именами.

— Мне кажется, мы слишком долго спрашивали, с кем человек был. Пора выяснить, к кому он собирался.

На листе Инги по-прежнему зиял промежуток после того, как она оставила телефон в комнате. На листах остальных — минуты, о которых не желали рассказывать даже после признания в самых унизительных вещах.

Глеб мог оказаться рядом с лестницей случайно. Мог пройти мимо тела в темноте. Мог принести туда фигурку. Чтобы исключить хотя бы одно из этих объяснений, требовалось не ещё одно раскаяние, а проверяемая деталь.

Белова отправила запрос о том, что именно Глеб называл личным обеспечением. Потом вернулась к его рисунку.

Крестик возле кладовой был поставлен уверенным движением. Линию от него к зимнему саду он так и не провёл.

Глава 7. Цена подписи

Четверг, 26 ноября. 15:10.

Валерия снимала картины со стены при дневном свете. Вечером сделать это было бы легче: оставались бы только контуры, которые не жалко терять. Днём за каждой рамой обнаруживался прямоугольник стены, сохранивший прежний цвет. Получалось, дом хранил то, что исчезло, добросовестнее его хозяев.

Она решила пожить в квартире подруги в Петербурге. Подруга уехала к дочери за границу и оставила ключи, предложив остаться сколько понадобится. Артём назвал это демонстрацией.

— Ты могла просто сказать, что хочешь отдохнуть, — произнёс он, стоя в дверях гостиной.

— Я сказала.

— Ты собираешь произведения так, будто мы разводимся.

— Я собираю свои произведения.

Он посмотрел на небольшое полотно у окна. Синяя поверхность, тонкая золотистая линия, больше ничего. Валерия купила его на выставке, ещё до знакомства с Артёмом. Тогда картина стоила две её зарплаты. Позже она могла позволить себе картины дороже, но эта была первой, за которую заплатила без совета другого человека.

— Оно висело здесь все эти годы, — сказал Артём.

— И что?

— Я думал, оно общее.

Валерия опустила руки.

— Ты так говоришь обо всём, что не замечаешь. Если вещь долго висит в твоём доме, она становится твоей.

— А ты хочешь, чтобы я заметил, как ты встречалась с Максимом?

Она впервые не отвела глаз.

— Я хочу, чтобы ты перестал спрашивать об этом вместо разговора о себе и Инге.

Артём подошёл к камину. Он не выглядел человеком, готовым кричать; оттого Валерии стало неприятнее. Со злым мужем было проще. Его можно было обвинить в жестокости. Растерянного она ещё помнила, когда-то любила, пыталась обнимать.

— Я не знал, что она решится отправить документы, — сказал он.

— Я не об этом.

— А о чём? Инги больше нет. Я не могу с ней поговорить. Я не могу объяснить, почему всё получилось так.

— Тогда скажи хотя бы мне. Ты собирался уйти ко мне и признаться?

Он молчал.

— Ты ей обещал развод? — спросила Валерия.

— Мы обсуждали, как жить дальше.

— Значит, обещал.

— Я не произнёс этого слова.

Она устало рассмеялась.

— Ты и на переговорах так делаешь. Не произносишь слово, которое от тебя ждут, а потом говоришь, что обязательства не было.

Он посмотрел на неё с болью, которая могла быть искренней.

— А ты с Максимом что обещала?

— Ничего.

— Как удобно.

— Да. Очень удобно. Поэтому я и ухожу.

Только теперь он заметил коробки.

— Это всё?

— На сегодня.

Артём долго стоял у стены, на которой светлел снятый прямоугольник. Потом отступил, пропуская её к двери.

* * *

В машине Валерия обнаружила в сумке носовой платок. Белый, с вышитой синей буквой «И». Инга однажды одолжила его за ужином, когда Валерия пролила вино на рукав. Валерия обещала вернуть и забыла. Теперь ткань пахла обычным порошком.

Она подумала позвонить Беловой и рассказать про платок. Потом представила, как следователь спрашивает, где он хранился, когда в последний раз его стирали, почему она не сообщила раньше. Сколько унижения способен выдержать человек, если начать считать не преступления, а бытовые недомолвки?

Она всё-таки позвонила.

— Я нашла у себя вещь Инги, — сказала она. — Старую. Не из той ночи. Наверное, вам это не нужно, но я хотела сказать.

Белова спросила, что за вещь, выслушала и ответила:

— Благодарю. Сохраните пока и не пытайтесь приписать ей значение только из-за случившегося. Если понадобится, свяжемся.

— Можно спросить?

— Конечно.

— У вас уже есть подозреваемый?

— Есть обстоятельства, которые проверяем. Обвинять человека по телефону я не стану.

— Я не прошу обвинять.

— Тогда скажите, чего хотите.

Валерия не сразу нашла слова.

— Чтобы вы нашли того, кому она успела поверить. В последние часы. Мне кажется, это важнее, чем все наши измены.

Белова помолчала.

— Это может оказаться важным. Спасибо, что сказали.

* * *

Максим позвонил вечером. Валерия ответила лишь с третьего раза.

— Я слышал, ты уехала из «Белой сосны».

— Тебе Артём сказал?

— Нет. Я привёз ему чертежи, увидел пустую стену в гостиной. Догадался.

— Ты хороший архитектор. По одной стене определяешь, где хозяева перестали друг друга понимать.

— Лера, я не хочу больше говорить с тобой украдкой.

Она облокотилась о подоконник чужой квартиры. За стеклом проезжал трамвай. Ни леса, ни дорогого сада, ни чужого мужа за стеной. Обычная городская жизнь, которую можно было бы начать завтра, если бы двенадцать лет брака и одна смерть помещались в коробку с картинами.

— Ты думаешь, нам достаточно признаться, чтобы стать честными? — спросила она.

— Нет. Но когда мы молчим, мы точно не станем.

Его голос был спокойным. Раньше Валерия легко перепутала бы спокойствие с надёжностью.

— Что ты делал между двумя сорока и тремя? — спросила она.

Максим не ответил сразу.

— Я рассказывал Беловой.

— Я спрашиваю тебя.

— Я выходил из спальни. Не к Инге.

— К кому?

— Ни к кому. И я понимаю, как это звучит.

— Плохо.

— Знаю.

Он предложил встретиться утром. Валерия сказала, что подумает. Когда закончился разговор, она ещё долго смотрела на платок с вышитой буквой.

Инга иногда бывала неприятно прямой. Она задавала вопрос и выдерживала паузу, не спасая собеседника от собственного ответа. Валерия ненавидела эту привычку.

Теперь она пыталась научиться ей сама.

* * *

Пятница, 27 ноября. 10:05.

В агентстве Яны пахло свежей краской. Рабочие перекрашивали переговорную, хотя ремонт не был запланирован. Директор по клиентскому сервису объяснила, что краску согласовали ещё месяц назад. Яна не стала спрашивать, почему именно сегодня; люди продолжали работать, пока руководительница пыталась понять, какая часть её собственной работы была фикцией.

Она позвала главного бухгалтера Ольгу Миронову. Та принесла две одинаковые папки. Одну положила перед Яной, вторую оставила у себя.

— Копии для независимого специалиста, — сказала она.

— Я не просила.

— Я знаю. Но потом вы можете попросить, а оригиналы уже будут изъяты или утеряны. Пусть существует второй комплект с отметкой, откуда что взято.

Яна впервые за неделю улыбнулась.

— У вас всегда такой оптимизм?

— Это не оптимизм, Яна Сергеевна. Это бухгалтерия.

На таблице платежей март выглядел почти безобидно. Агентство получило деньги за продвижение «Мыса», оплатило съёмки, аренду площадок, транспорт и работу подрядчиков. Затем начались повторяющиеся позиции: консультационное сопровождение, расширенный медийный пакет, дополнительное продюсирование. Названия становились длиннее, подтверждающих материалов — меньше.

— Эти четыре миллиона с небольшим, о которых говорит Глеб, — сказала Яна. — Куда они ушли?

— В несколько мест. Часть осталась в обороте агентства. Часть мы перевели подрядчику «Балтпроект Сервис». Акты пришли через Глеба. Вы подписали поручение на оплату.

— Я помню, что подписала. Я спрашиваю, что они делали.

— Из документов — техническое сопровождение презентаций. Из материалов, которые нам предоставили, этого установить нельзя.