Брачный контракт с опечаткой

— Мне достался из носика. У тебя покрепче.

Он сказал это ровно. Только когда потянулся к своей чашке, задел блюдце большим пальцем. Оно звякнуло. Вчера под лестницей я стояла близко и могла слышать, как у него меняется дыхание. Теперь между нами был комод, и достаточно было посмотреть на его руку, чтобы вспомнить, какая у него нижняя губа.

Ключ всё ещё лежал на бумаге возле свечи. Я подняла его за кольцо. Квитанция свернулась, а Эмиль успел подставить ладонь и остановил её у самого края.

— Пять медяков, — сказала я. — Двадцать девятого числа, в конце осени.

Он развернул книгу на подоконнике. От стекла потянуло холодом, и страницы поднялись. Эмиль удержал одну запястьем, другую краем чашки. На сгибе осталась выемка от шнура. Книгу стягивали так плотно, что бумага у корешка потемнела полоской.

— Вот осень, — сказал он. — Когда твоего отца просили сидеть в конторе, он приходил в базарные дни. Раз в неделю. Отмечали всех, кто приносил на берег.

Имена шли неровными столбиками. Кто-то ставил рядом с именем число двора, а кто-то писал, через кого передали. «От Петра, с женой». «Деду при мельнице». Одну запись размазали пальцем ещё до того, как подсохли чернила. Я разобрала фамилию Полины по последним двум буквам и попросила Эмиля придвинуть книгу.

На одной строке стояло её имя, пять медяков и две наклонные чёрточки. Дата совпала. На квитанции было написано, что деньги идут на содержание прохода. В книге над строкой стояло только «Сборы с причала».

— И плата за перевоз сюда? — спросила я.

— Перевозчик оставлял себе то, что брал за рейс. Сюда шли сборы, за которые отвечала семья. Смотри на значок рядом с суммой. Две чёрточки есть у многих. У тех, кто платил за хранение лодки, писали «место».

Я провела пальцем от первой двойной черты к последней. На следующем листе их стало меньше. По записи на полях выходило, что сбор шёл до ледостава. В строке ниже подвели итог и отдельно вывели три талера под двойной чертой. Стрелка уводила их вправо, за край столбца. Там стояло «В общую кассу» и число.

— Дальше где? — спросила я.

Эмиль перелистнул страницу. Начинался учёт зимних стоянок. Под ним шла бумага, потоньше прежней. Если поднять её к стеклу, через неё видно было окно соседнего дома.

— Приход в общей книге, расход рядом, — сказал он. — Эту я взял у себя. Общая у Оды под замком.

— Ты видел раньше, что сборы складывали вместе.

— Видел. Пока общая книга была у меня, листы приносили по одному. Могло пройти две недели, прежде чем деньги, записанные здесь, появлялись там. Ода любила сперва закрыть месяц.

Мне вспомнилось, как Ода недавно оставила конверты под ладонью и подписывала их, пока за дверью стыл ужин. У неё дома можно было узнать, сколько яиц взяли на пирог и сколько чистого сукна ушло на одну штору. Чтобы найти пять медяков, которые взяли у Полины, понадобилась квитанция, две книги и ключ от ящика, которого при нас не было.

— Я хочу увидеть обе строки, — сказала я. — И приход, и расход.

Я уже взялась за край книги, чтобы отодвинуть её, но Эмиль придержал обложку.

— Сделаем выписку?

Я продиктовала имя Полины, число и пять медяков. У трёх талеров остановила его.

— Тут припиши, что это итог за последние базарные дни. Её пять медяков тоже сюда вошли.

— Своё имя тоже поставь, — сказала я.

Он поднял перо. Мне стало видно, где по краю пера сходятся две половинки. Чернила в щели заблестели, и на кончике повисла капля.

— Что именно подписать?

— Что мы оба видели эту строку. Для себя, пока книга здесь.

Он прижал перо к листу и подписал. Потом повернул лист ко мне и подложил под запястье сложенную тряпицу. Перо зацепилось за бумагу, и мне пришлось повернуть его, чтобы провести последнюю черту. На бумаге оказалось две подписи рядом. Вчера я попросила его о поцелуе всего на ступеньке выше кухонной двери. Хотелось сейчас зацепить его руку пальцем, хоть на миг. Он убрал перо, и я зацепила. Эмиль придвинулся так, что рукава легли один к другому. Ничего больше я пока не просила.

Чай мы допили стоя. Выписку я сложила вчетверо и спрятала отдельно от Полининой клеёнки. Квитанция пошла в верхний карман, откуда её можно вынуть одной рукой. Перед выходом Эмиль ещё раз проверил, не оставил ли след от чашки на книге. Следа не было. На подоконнике осталось два мокрых кольца.

* * *

У Левона до открытия поставили две жерди поперёк тропы. Он принёс их из своего двора, Семён переправился с молотком и скобами, а я держала лодку у схода, чтобы в случае чего можно было подать ещё одну верёвку. Жерди разошлись по высоте. Человек мог между ними переступить, взявшись за верхнюю. Колесо упиралось бы в нижнюю. Левон сходил по ту сторону канавы, поднял с дороги пустое ведро и вернулся с ним, чтобы проверить, как здесь будут идти с грузом.

— С ведром хорошо, — сказал он. — С бабкой на спине хуже. Кто сегодня придёт с бабкой, пусть зовёт меня.

Мы подняли знак у воды. На нашей стороне Семён первым делом отвёл от бузины собаку, которую кто-то оставил держать место. Собака ушла нехотя. В колее остался такой глубокий отпечаток лапы, что первый пассажир принял его за дырку и переступил.

Полина пришла сразу после него. Я позвала её под навес у Марены, где с утра ещё стояло пустое ведро от овса. Там было тихо и можно было разложить бумагу на перевёрнутой кормушке. Я отдала ей квитанцию. Полина вытащила лист из клеёнки, ощупала обе зарубки, потом расправила угол. Разговор начала только тогда, когда снова всё завернула.

— Нашла?

— Нашла твоё имя и деньги. Собранное вместе отдали в общую кассу. За что оттуда платили, ещё надо смотреть.

Она разгладила клеёнку ладонью. В сгибе застряло короткое белое пёрышко, и она долго вынимала его двумя пальцами.

— Лида платила, — сказала Полина. — С двора у печей. И ещё Михай за дочь. Ты спроси у них самих. Мою бумагу пока на весь двор читать не надо.

— Без тебя не стану.

— Вот это скажи Эмилю тоже.

Я позвала его от воды. Пока он шёл, Полина завернула квитанцию заново и спрятала в рукав.

— Выписка у Руты останется, — сказал Эмиль, выслушав нас. — Если понадобится ещё кому показать, сперва к тебе придём.

Она смерила его взглядом, будто он был человеком, которому предстояло донести ведро по новой жерди, и спросила, где очередь на тот берег.

До полудня лодка почти не стояла. На каждом берегу нашлось по человеку, который вчера не успел и сегодня пришёл раньше работы. Я к концу второго часа перестала спрашивать, куда им надо. Достаточно было слышать, как они договариваются, кто выйдет первым и кто донесёт чужую коробку до дороги. На обратном пути один пассажир всё время смотрел в воду. Когда мы причалили, он спросил, не бывало ли, что здесь меняется течение. Я сказала, что ближе к лету придётся брать выше. Он достал из кармана короткую белую нитку, привязал к ручке своей корзины и попросил завтра снова посадить его у борта, с которого хорошо виден камыш. Ему хотелось к этому привыкнуть.

Я напомнила, что сегодня последний день допуска.

— Я думал, испытание прошло, — ответил он. — Доска же держит.

У Семёна была плоская щепка для отметок. Он ставил на ней углём чёрточку, когда лодка шла полная и кому-то приходилось ждать. К обеду с одной стороны щепка почернела до краёв. Я взяла её с собой, когда пошла к Марене. Она сидела у кормушки с ремнём на коленях. Пряжку держала в зубах. С самого утра кобылу было слышно, а выгнать её с двора Марена так и не успела.

— У тебя Семён на тропе, — сказала она, вынув пряжку. — А я за оградой всё равно слышу каждый раз, как дети тянут калитку. Как уйти на луг? Я вчера работника за сеном не пустила, сегодня сама должна.

— Можно оставить Семёна у тебя. С другого берега Левон пока справляется.

— Пока у него двое. Вот привезёшь к нему десятерых, посмотрим, кому он оставит кур.

На рейс до дальнего берега Марена села рядом со мной. Ремень она успела починить и оставила за оградой. В лодке ей впервые за день нечего было держать, кроме края борта. Я не стала торопить её с разговором. Отойдя от скобы, мы увидели, как за двором, там, где кобылу давно пора было выпустить, ветром мотает пустую привязь.

У Левона пришлось ждать, пока он перенесёт за ограду корзинку с яйцами. Пока он ходил, Марена опёрлась о верхнюю жердь. Я подложила под неё щепку Семёна, чтобы она видела, сколько народу пришлось задержать. Левон вернулся и спросил, кто ещё будет держать тропу, если оставить переправу на завтра.

— Семён день отработал, — ответила я. — Ему надо домой. Можно спросить у людей, кто захочет постоять.

Левон подвинул щепку ко мне.

— На сегодня я обещал. Дальше назови имя человека и час. Сам я завтра выйду за досками, Марена на луг. Люди придут, дёрнут, и потом кто кому будет объяснять?

До вечера можно было найти одного человека, который согласится встать у любой калитки. Я знала таких двоих. Один жил у нас, второй на посёлке, и обоих надо было сперва спросить, когда у них заканчивается своя работа. Ещё двоих пришлось бы искать на случай, если те не придут. До последнего рейса я бы не успела даже обойти дома.

— Тогда на завтра закроем, — сказала я. — Давайте спросим обоих берегов, кто сможет держать проход. Если будет кому, поговорим о следующих днях.

Марена убрала ладонь с жерди. Левон переставил корзинку с яйцами подальше от канавы. Он уже собирался что-то сказать. Внизу к лодке подошёл человек и спросил, за новый проход кто будет собирать, Рута или Тарвены. Оказалось, по дороге ему сказали, что первые два дня мы взяли деньги вперёд.

— За лодку брала Рута, как на старом месте, — сказал Эмиль с площадки у воды. — За тропу ни она, ни дом ничего не получали.

Человек посмотрел на меня, дождался, когда я кивну, и пошёл за своей корзиной. Марена, пока я собирала людей к последнему рейсу, тихо сказала, что ей к завтраку больше всего хочется пройти через собственный двор с открытыми воротами. Я сказала, что на завтрашнее утро у меня тоже есть одно дело. Посмотреть, что записано в книге, которую дома держат под замком.

Последним рейсом я отвезла её обратно. Семён снял со столба доску со стрелками и понёс домой под мышкой. Мне Марена разрешила оставить лодку ещё на ночь, чтобы с утра забрать её из-под ступени, если нам не дадут нового прохода. Мы поднялись к воротам вместе. Там уже ждал тот пассажир, который привязал нитку к корзине.