Брачный контракт с опечаткой

— Теперь у мельника попрошу дать мне с этого ещё и муки, — сказала она. — За камни я заплатила.

Она позволила нам пройти во двор, пока кобыла ела. Пахло овсом, лошадиным потом и дровами, которые успели отсыреть с одного бока. Крытая телега стояла посреди колеи. Колесо упёрлось в доску, которую кто-то подложил и с тех пор так и не вытащил. Проход к воде шёл слева от телеги, где между колесом и плетнём оставалось место для одного человека.

— На пристань сегодня никто не ходит, — сказала Марена. — В полдень привезут жерди, мне их надо под навес.

Я отступила, чтобы она могла обойти меня с ковшом. С реки за плетнём доносился ровный шум, как бывает у речного поворота, где воду отводит от берега. Из старого створа этот шум был еле слышен. Здесь его хватало на весь двор. Вчера Эмиль говорил о камне. Теперь мне хотелось увидеть, куда при такой воде придётся поставить ногу.

— Пусти меня посмотреть, — попросила я. — Если сойдём с телегой, она сегодня поедет первой.

Марена поправила край покрывала на лошадиной спине и кивнула в сторону плетня. Эмиль остался во дворе. За оградой мы спустились на три ступени, вырубленные в берегу, и по узкой тропе дошли до пристани. Сгнивший настил когда-то разобрали. Внизу торчала косая скоба, в которую прежде вели бревно, а рядом вода захлёстывала широкую каменную плиту. С неё можно было посадить взрослого человека. Для ребёнка или старика потребуется доска, потому что лодка у самой скобы трётся о камень, а в полуметре от неё уже подхватывает струя.

— Прямо здесь будешь возить? — спросила Марена.

— Если зацеплюсь на первой скобе и дам носу немного отойти. Тут можно. А ворота напротив?

Марена указала на полосу бледного камыша на другом берегу. Над ней чернела крыша, ниже виднелись две створки под уклоном. В одну уже упиралась дорога от посёлка.

— Брат там до обеда. Ему скажи, что у меня завтра телега тоже будет. Вы оба проход просите, потом я с его людьми разминаюсь.

— Сегодня после жердей проведу, кого скажете. По одному человеку через двор. Если Левон согласится открыть ворота.

— А завтра?

— Завтра приду говорить отдельно. Сегодня хочу узнать, годится ли вообще место.

Марена поскребла носком башмака по краю плиты. Сбежала серая струйка, а камень под ней оказался шершавый. Подошвы удержатся.

— Кто мне колею вычистит, когда туда с башмаков глины натаскают?

— Я. К вечеру.

— Тогда под навесом ждите, пока воз уйдёт.

Эмиль встретил нас возле телеги. Широкую доску, что лежала под колесом, он уже вытащил и поставил к стене, проложив под колесо кругляк. Марена велела ему сунуть кругляк глубже, потом принесла чашку и дала мне попить.

— У Левона попроси открывать на один стук, — сказала она. — Он с утра гоняет кур. На второй решит, что свои, и пошлёт тебя самой искать щеколду.

За лодкой мы вернулись к старому причалу. Вода за ночь намыла на гальку ивовые листья. Семён подметал их берёзовым веником и кидал мокрые комья в корзину. Старый настил за цепью пустовал. Вчера, когда он натягивал цепь, с досок всё время капало. Сегодня в нескольких местах они уже выгорели досуха. Я отвела глаза и попросила Семёна помочь мне вывести лодку к верхнему створу.

Лодка с трудом шла против струи у прямого берега. Эмиль тянул бечеву с берега там, где позволяла тропа. На повороте отдал мне конец, спустился к отмели и сел в корму. Дальше мы выгребли вдвоём. С новой пристани Марена показала рукой, что воз уже ушёл, но мы пока шли к противоположному берегу. Из-под камыша пахло водой, простоявшей за зиму подо льдом. Туда лодку пропустило легко. Мы обогнули камыш снаружи и прижались к каменному выносу под воротами.

Левон появился наверху ещё до того, как мы успели постучать. У него за плечом по песку гонялся рыжий цыплёнок, раза в два меньше курицы.

— Марена пустила на сегодня, — сказала я с воды.

— Она кого хочешь пустит, пока грязь по мою сторону.

Левон упёрся ногой в нижнюю створку. Эмиль держал лодку у камня веслом, и можно было говорить вполголоса.

— Ты уже вступил в должность, Эмиль? — спросил Левон, прищурившись.

Эмиль развернул весло и снова упёрся лопастью в камень. Пока он медлил, я успела набрать воздух.

— Печать у меня, — сказала я. — За сегодняшний проход договориться могу сама.

— Так вы опять от имени дома? Ваш покойный дядя говорил, что после брёвен дорогу поправят. Я ещё год вытаскивал щепу из кур. Она в корм попадала.

На последнем слове он отвернулся, чтобы ногой отвести цыплёнка от щели. Тот прижался к створке и просунул к нам голову.

— Брёвен у меня не будет, — сказала я. — Лодка одна. Пассажиры пройдут до заката. Выпускать буду по одному, сперва сама стану у калитки. К вечеру помогу вычистить дорожку.

— Почему одна лодка?

— Потому что у меня только одна.

Левон долго смотрел на меня сверху, потом дёрнул щеколду. Створка отошла ровно настолько, чтобы впустить человека с корзиной. Цыплёнок вышел первым. Левон подхватил его обеими руками, поднёс к лицу и тихо дунул. Пух на голове поднялся.

— До заката, — сказал он. — До завтра я ещё ничего не обещал.

С посёлка он согласился позвать тех, кто жил ближе. Обещал сообщить, что это пробные рейсы и берём по одному, пока я не разберусь со сходней. Эмиль достал из лодки короткую доску, которую Семён дал на случай, если камень окажется далеко. Левон спустился помочь ему уложить её на берег и сначала сам прошёл сверху вниз. Там, где доска чуть качнулась, он подсунул под неё свой старый каблук, деревянный, с тремя торчащими гвоздиками. Качаться перестало.

* * *

Первый пассажир нашёлся, пока мы примеряли доску к плите у Марены. За плетнём раздался голос. Я решила, что Марена зовёт работника убрать телегу, и полезла наверх. У ворот стояла женщина в клетчатой шали и раз за разом спрашивала у кобылы, можно ли ей пройти.

— Вы тут берёте через реку? — спросила она, увидев меня.

— Сегодня пробуем. Вам на ту сторону?

— К дочери. Заходила вчера на старое место, там цепь. Думала, можно было бы с лодки махнуть, чтобы кто-нибудь заметил.

В руке у женщины была плоская деревянная коробка. Когда она перекладывала её под мышку, там внутри тихо позвякивало. Я спросила, что беречь от воды. Она сняла крышку и показала два маленьких глиняных горшка, по краям подложила тряпки. В горшках росли помидоры. От земли, ещё влажной после полива, шёл запах домашнего подоконника.

— Тронулись в рост, а мне ставить уже некуда, — сказала она. — С каждого окна вниз смотрят. Зять просил красных, я ему оба сорта несу. Потом разберётся.

Звали её Фёклой. Мы спустились к плите. Вблизи она рассмотрела, как лодка ходит у скобы, и прижала коробку к животу. Эмиль ступил с другого края на камень, взялся за борт. Фёкла подала ему коробку, но сама осталась там же.

— Отдайте назад, — сказала она.

Он отдал. На горшки она даже не взглянула. Смотрела на воду между плитой и кормой. С виду её там было на два пальца, остальное пряталось под бортом. Лодку разворачивало короткими толчками, и каждый раз щель раскрывалась.

— Хотите посидеть? — спросила я.

— И сидела бы дома, коли хотела сидеть.

Фёкла поставила коробку на камень и подтянула шаль, но руку, которой собиралась взяться за мою, вернула под ткань. Я пошла к носу и ослабила привязь у скобы. Теперь лодка могла развернуться по воде, встать под углом и прижаться к плите кормой. Эмиль глянул на меня поверх борта. Чтобы удерживать лодку в таком положении, одному из нас надо было сесть в неё, упереться веслом в камень и подбирать верёвку по мере того, как Фёкла будет переносить вес.

— Сможешь держать корму, пока я веду её? — спросила я.

— Смогу. Скажи, куда держать.

Я показала, где доска должна лечь на кормовую банку. Эмиль забрался в лодку с носа, прошёл мимо меня, придерживаясь за жилет у локтя. Ткань коротко натянулась. От его руки пошёл жар по боку, и я ждала, что это пройдёт, пока он устраивался с веслом. Прошло только тогда, когда стало ясно, что теперь я могу отвернуться от лодки.

— Дай мне сначала показать, как мы сядем, — сказала я Фёкле.

Она смотрела, как я наступаю на доску. Я перенесла вес, доска осела на полпальца и упёрлась в дерево. Эмиль держал. Я вернулась на плиту. Фёкла подала мне коробку, встала на край, нащупала доску ногой и замерла, перебирая пальцами бахрому шали.

— Я вам пока помидоры на скамью поставлю, — сказала я. — Потом могу дать руку.

— Обе давай, — ответила Фёкла.

Сесть ей пришлось боком. Она держалась за мои запястья, пока не поставила ноги по обе стороны коробки. Затем накрыла землю в горшках тряпочками и вздохнула, как человек, который наконец донёс что-то тяжёлое до стола. Я попросила её немного подвинуться к середине. Фёкла подвинулась на ширину пальца и сказала, что этого, пожалуй, хватит. Хватило.

До дальних ворот мы дошли за несколько гребков. Здесь приходилось брать чуть выше по течению, чтобы лодка легла у камыша и её не затянуло за каменный выступ. Эмиль прижал корму веслом, пока я переносила доску. Левон подхватил коробку уже сверху. В ворота Фёкла вышла на своих ногах, аккуратно пропустив между башмаками цыплёнка.

Она оглянулась.

— Сколько тебе?

— Сегодня бесплатно. Первый раз по этому месту.

— На первый раз я к вам одна и пришла. Скажу теперь, чтобы люди знали.

Левон закрыл за ней створку. Пока она поднималась по дороге, коробка у неё понемногу наклонялась вправо. Фёкла останавливалась на каждом повороте поправить горшки. На третьем повороте подоткнула шаль под коробку, и дальше они понеслись ровно.

К вечеру мы перевезли ещё троих. У Левона взошёл на борт парень с мотком проволоки, у Марены — женщина, которая несла к ужину горшок с кислой капустой и требовала сажать её на корму, поскольку тогда никто не будет жаловаться на запах. Последним переправился посыльный. Он спросил, можно ли утром привести брата. Я сказала, что утром у меня разговор с хозяевами, а пока он может передать брату одно. Сходни у старого причала закрыты.

Когда мы поставили лодку к скобе, уже стало слышно, как в конюшне жуют. Марена принесла два веника и села у ворот штопать рукав. Я вычистила колею. Эмиль таскал воду и промывал камни на тропе. Последнее ведро он нёс в обеих руках. На полпути вода выплеснулась на сапоги, и он засмеялся. Странно было слышать его смех без голосов из-за стола. Я даже сначала решила, что засмеялась Марена.

— Вижу, много у вас вышло, — сказала она. — Завтра придёт вдвое больше. И что мне с ними делать, пока ты у суконщиков?

Я прислонила веник к плетню. Между ним и колесом с утра можно было пройти только по одному. Завтра у ворот соберутся с корзинами. Каждый решит, что дорога уже открыта. Спорить на своём дворе придётся Марене, а к лодке протиснется тот, кто громче.

— Скажи им, что я дала тебе слово, — ответила я. — Могу оставить его на бумаге. Завтра приду с условиями. До разговора с тобой и Левоном я никого сюда не поведу.

Марена выдернула иглу из рукава и прижала напёрсток к ладони.

— От чьего имени слово?

Я вынула из кармана печать. Марена принесла из дома перо, два листа и огарок. Одну расписку я оставила ей, вторую взяла для Левона. Писала на откидной доске у ворот, и там, где ветер подсунулся под бумагу, Эмиль придержал её за край. Когда я ставила оттиск, я уже знала, какой длины выйдет хвост, и оставила место под своими буквами.

— Завтра вы с ним оба приходите к нам, — сказала я Марене. — Сначала посмотрим, как воз пройдёт, потом решим, где людям идти. Если чего за проход хочешь, тоже скажи при всех.

Она долго рассматривала расписку. Дошла до конца, сложила и сунула под рукав, который штопала.

— Сначала позови брата. Он при людях со мной спорит тише. Лодку можешь до утра оставить под ступенью.

Ворота за нами закрылись. Мы спустились к лодке и сели на сухую верхнюю ступень. У Эмиля по рукаву до локтя шло тёмное пятно. Он подставил руку под ведро, когда оно начало падать, и я всё пыталась сообразить, зачем это было делать, если воду можно было набрать снова. Потом подумала, что сама поступила бы точно так же.

— Ты хорошо держал, — сказала я.

— Ты ни разу не обернулась.

— Там Фёкла держалась за обе руки.

— Я видел.

Он сказал это тихо. Внизу с воды поднималась прохлада, а от камня ещё шло дневное тепло. Мы могли бы успеть обратно до того, как Ода велит накрывать на стол. Хотелось остаться ещё на пару минут, даже если к дому потом придётся подниматься в темноте.

Эмиль положил руку на ступень между нами. Пальцы у него разошлись, будто после целого дня на вёслах он наконец мог их распрямить. Я коснулась его мизинца. Он повернул ладонь кверху, и я вложила в неё свою. Оказалось, отогреться можно и на камне, если посидеть чуть дольше.

— У меня твой платок, — сказала я.

— Оставь. Завтра вернёшь, если захочешь.

Внизу под ступенью шевельнулась привязь. Я подумала, что надо будет переделать узел на двойной: до утра вода наверняка поднимется. Сначала дала Эмилю ещё немного подержать мою руку. Потом попросила помочь вытащить лодку повыше, и мы встали вместе.

Глава 4. Нижняя зарубка

Утром у Марениных ворот стояли двое. Один держал за штаны мальчика, который норовил заглянуть в щель под створкой. Второй принёс мешок. Он поставил его возле столба и всякий раз, когда из двора доносился голос, подтягивал верёвку на горловине.

— Нам до посёлка, — сказал он. — Тут вчера возили.

— Вчера нам дали проход на один день, — ответила я. — Сегодня надо снова договариваться.

Мальчик высвободился и плюхнулся на мешок. Из горловины посыпалась шелуха. Его отец нагнулся собрать её, и тут изнутри отодвинули засов. Марена вышла в старом переднике, с мукой по обоим локтям. Увидела шелуху, распахнула было рот, потом вернулась и принесла совок. Мужчина с мешком поблагодарил её, взял у неё совок, и, пока они собирали шелуху, мальчик успел засунуть руку под ворота по самое плечо.

— У меня там конь, — сказала ему Марена.

Мальчик сел. Остальные немного подождали и пошли к мосту. От мешка возле столба осталось светлое пятно. Марена соскребла его совком, не глядя на меня.

— Пойдём, — сказала она. — Покажу, где они могут ходить. Мой двор на виду, оттого к нему идут.

Она повела нас вдоль ограды. За домом изгородь отходила от тропы и делала угол вокруг большой бузины. Там за ветками торчал старый столб с дыркой под щеколду. Если оставить ворота там, где они есть, а в изгороди прорезать калитку, пассажиры пройдут между двором и рекой. Марена первой полезла под бузину, подняла подол и упёрлась ладонью в столб.

— Видишь, снизу земля ушла? Если прорежешь здесь, мне летом за водой не пройти. Придётся обойти погреб.

Она вышла обратно с сухой веткой в волосах. Я сняла её и показала на кусок камня, вросший в склон чуть ниже столба. С него можно было шагнуть на тропу, если положить ещё одну ступень. Марена попробовала. Нога у неё уехала на полступни, и она затормозила, прежде чем потянуться ко мне.

— Здесь нужна ручка, — сказала она.

Я думала о ступени. Пока она стояла, взявшись за мой локоть, стало ясно, что ручка важнее. Мы отметили камень щепкой. Марена разрешила осмотреть проход с обоих концов и вывела нас к воде через двор. На пристани она постояла, пока я спускала лодку. Я обернулась сказать, что до разговора ни одного человека не возьму, но Марена уже шла наверх. Она вытирала руки о передник, забыв, что оба локтя в муке.

Эмиль принёс мерку, длинную рейку с отметками на ребре. Её пришлось положить вдоль борта, и она прижала край моей юбки к скамье.

— Хочешь, я поведу? — спросил он.

Я поправила юбку. Со своей банки я привыкла видеть оба берега сразу, а отсюда мне оставалась почти вся река и его спина. Можно было по дороге прочитать расписку, которую я несла Левону, и решить, с чего начинать. Я передала Эмилю вёсла.

— К камышу зайди повыше. Снизу тянет на камень.

Он помнил. Я открыла бумагу только на середине, потому что до того следила, что он делает с вёслами. Вчера у обоих листов запачкался нижний край. Эмиль держал край, а я, пока рука скользила по бумаге, оставила серый след от дворовой глины. Левону достался отпечаток поменьше. Он поместился прямо под последней строкой, где я обязалась сначала спросить его согласия.

Левон встретил нас на берегу. Рыжего цыплёнка он оставил за воротами, и тот отзывался оттуда, когда Левон говорил слишком громко. Расписку Левон сложил один раз, потом развернул и прочитал ещё. Я пригласила его вечером к нам, но он попросил сперва пройти к дороге. До неё мы добирались вдоль ограды, потом он снял с крючка тонкую цепочку, натянутую поперёк тропы.

— Вчера пропускал через ворота, — сказал он. — Если так каждый день, я всех своих кур буду по соседям ловить. Вон где могла бы пройти отдельная дорожка.

Он провёл нас до канавы. Посередине лежала доска. С одного конца на неё уже наползла земля. Я шагнула на край и отступила, когда он просел. С той стороны от канавы начиналась дорога в посёлок. До ворот нужно было бы ходить крюком, а тут люди попали бы на дорогу прямо.

— Если доску сдвинуть на ширину плеча, — сказал Эмиль, — сядет на корень.

— И будет скользить, — ответил Левон. — К первому дождю туда уйдёт всё, что вы положите.

Эмиль нагнулся, с силой прижал мерку к земле и подержал, пока она не перестала погружаться. На ребре появилась полоска грязи, ровная, как новая отметка. Я попросила его измерить канаву дальше, там, где у корней камень. На том месте рейка ушла в землю всего на ноготь.

— Два дня, — предложила я Левону. — Сделаем сход сюда. Ты сам пройдёшь, прежде чем пустим людей. Если доска поползёт, остановим лодку.

— Два дня начиная когда?

— Завтра сделаем проходы. Если к вечеру примете работу, откроем на следующее утро.

Левон подтянул рейку к себе, стёр с ребра грязь двумя пальцами и велел Эмилю пометить ширину канавы прямо на дереве. Я решила, что это согласие на работу, и спросила про Марену. Левон в ответ подцепил цепочку на крючок, а потом всё-таки сказал:

— Позови её к ужину. При ней и договорим, кто будет закрывать.

Мы вернулись на свой берег по той же дуге. Я уже взяла вёсла, но на середине положила их на борт. Лодку повернуло вдоль течения. Оттуда были видны оба выхода, и впервые я могла показать их другому человеку, не вытягивая руки в разные стороны. Эмиль сел рядом, поджал колено, чтобы не задевать моё, и взял мерку поперёк коленей.

— Доски найдёшь? — спросила я.

— У меня под мельничным навесом есть свои. Только надо посмотреть, какие не повело.

— Пообещаешь после того, как посмотришь?

Он отложил рейку на скамью. На подбородке у него высохла белая полоска пыли от дерева.

— После, — ответил он.

Я снова взялась за вёсла. До встречи с суконщиками оставалось полдня. Из них можно было вычесть дорогу, обед, за которым я обещала пересказать всё Марене, и столько времени, сколько понадобится, чтобы измерить высоту воды у затвора. Сам разговор я пока в этот расчёт не поставила. Ода могла потратить на него весь вечер, а могла открыть рот и закончить, пока я ещё стою в дверях.

* * *

У затвора нам пришлось кричать. Вода шла под заслонкой и разбивалась о жёлоб, а над ней на помосте дрожала разболтанная доска. Эмиль протянул мне руку, чтобы я перешла эту доску одним шагом. На другой стороне к столбу была прибита мерная планка. На нижней зарубке в выемке сидела песчинка. Эмиль выковырнул её ногтем и показал выше, туда, где на дереве сохранилась выцветшая красная краска.

— Вот сколько они просят. К завтрашнему обеду затвор можно прикрыть. Часа за три наберётся до краски.

Я приложила мерку к планке. Между зарубкой и краской была пядь с лишним. Мы отметили обе высоты, а потом прошли вдоль берега до старого причала. Рейка встала на промокшем камне у цепи. Эмиль держал её прямо, пока я прикидывала, где окажется кромка при красной отметке. За один день вода ляжет на нижнюю часть дороги. Туда, куда Семён проводил Полину в ночь свадьбы, мы больше не спустимся по суше.

До нижней зарубки ещё можно было поднять воду и оставить дорогу выше неё. Мы проверили это дважды, потому что второй раз я поставила рейку уже на гальке, где вчера садилась в лодку. Там тоже оставалось место.

К вечеру мерку пришлось внести в контору боком. Марена и Левон пришли раньше нас. Они спорили над чертежом, который Левон нацарапал углём на обёртке от хлеба. Марена никак не могла понять, почему он рисует ворота с двумя ручками, если у неё одна. Левон говорил, что рисует собственные.

— Завтра делаем оба прохода, — сказала я, поставив мерку к стене. — Если примете работу, попробуем два дня. За калитки каждый отвечает у себя.

Марена провела по углю пальцем и смазала одну ручку.

— У меня сперва ступень и ручка. Потом открываем.

Левон сложил обёртку и убрал под локоть.

— Без них никто не пойдёт, — сказала я.

Ода сидела на своём месте. Она снова разложила конверты, теперь по стопкам. Когда дверь открылась, она накрыла их листом, как накрывают тесто, чтобы до времени не подсохло.

Из суконщиков пришла Дина Коваль. Я возила её однажды зимой. Тогда она полдороги держала на коленях замёрзший кусок сукна, а на середине реки вынула нож и отколола угол, чтобы войти с ним в дом раньше, чем растает. Теперь она принесла с собой маленький дощатый лоток и поставила его прямо посреди стола. В лотке лежали два лоскута. Один был плотный, с ровным ворсом. Второй выглядел почти чёрным, мокрый по краям.

— Оба с одного куска, — сказала Дина. — Этот прошёл под молотами. Второй лежал сырым два дня, пока воды не было. Я принесла его тому, кто спросит, зачем мне столько.

Ода потянула за край мокрого лоскута. Из ткани вышла длинная нить и легла ей на пальцы.

— Ответ нужен сегодня, — сказала Дина. — Людей позвали к завтрашнему утру. Если я их снова распущу, на этой неделе половину не соберу.

Я поставила мерку у края стола. Из-под её нижнего конца на пол выпала галька, которую мы зажали в щели, когда мерили затвор. Никто не нагнулся её поднять.

— До нижней зарубки сколько колёс пойдёт? — спросила я.

Дина придержала лоток, чтобы его не задели рейкой.

— Одно. Второе можно поставить только когда наберётся до красного.

— С завтрашнего дня держим нижнюю. На неделю. Крутишь одно колесо, а за неделю узнаем, как идёт переправа по новому месту.

Дина взглянула на Эмиля. Он стоял у стены возле мерки, и ладонь у него была прижата к дереву как раз там, где сегодня пришлось выковырять песок.

— До красной старую дорогу зальёт, — сказал он. — Нижнюю можем держать. Затвор проверили.

— Мне хватит на срочное, — ответила Дина после паузы. — Но аванс тогда меньше.

Ода подвинула к краю стола накрытые конверты.

— Сколько?

— Двенадцать талеров завтра утром. Остальное, когда согласуем, сколько воды будет дальше. На полное обещание у меня и задаток был другой.

Под листом у Оды выступал угол одного конверта. Она подтянула его, и на секунду открылась первая буква имени. Я вспомнила, как утром у ворот Марена принесла совок и как человек, которого она не пустила, всё равно встал собирать шелуху. С каждой стороны в дело приходилось класть то, что было своё. Хорошо, если это всего лишь утро.

— Эти двенадцать сразу идут людям за сделанное, — сказала я. — За неделю ты получишь нижнюю зарубку. До красной поднимать не будем. Если понадобятся другие условия, поговорим заново при всех.

Под Диниными лоскутами лежал готовый лист. Она показала, где вписать первый день. Эмиль зачеркнул прежнюю высоту и сумму задатка. Дина прочла поправки и подвинула лист обратно. На второй строке Ода наклонилась к самому его уху. Эмиль положил перо.

— А на восьмой день что будет с водой? — спросила Ода уже на весь стол.

— Старое положение затвора, если не подпишем нового, — ответила я.

Дина согласилась. Семь дней, начиная с завтрашнего. Мы подписали обе копии. В мой оттиск попала шерстинка с мокрого лоскута. Я подцепила её ногтем, пока воск ещё поддавался.

— Завтра к первому часу, — сказала Дина. — Деньги принесу сама.

Она сложила мотки обратно и ушла. Ода сняла лист с конвертов, пересчитала их и оставила передо мной. Когда я пододвинула к себе первую стопку, по столу зашуршали сухие края бумаги.

— Будешь выдавать? — спросила Ода.

— Буду. Покажешь, сколько кому причитается.

Она не ответила сразу. Я уже видела её руку, тянущуюся к ящику. Потом услышала, как в замке повернулся ключ.

У двери Эмиль присел за галькой, которая выпала из мерки. Я думала, он выкинет её во двор, но он поднял и сунул в карман.

— Подложу завтра под калитку, когда буду навешивать, — сказал он.

С утра он ещё не был уверен, есть ли доски. Я спросила, успел ли посмотреть. Эмиль ответил, что нашёл шесть. Две кривые, зато остальные сухие. Их хватит, если мы завтра не ошибёмся с первой.