Брачный контракт с опечаткой

Марк Мацкевич

Брачный контракт с опечаткой

Брачный контракт с опечаткой

Марк Мацкевич

Глава 1. Супругу

В день свадьбы у меня под юбкой промокло до колена. На нижней ступеньке причала волна накрыла сапог, а переобуться дома я уже не успевала. За столом шерстяной чулок понемногу остывал. Я сидела боком к жаровне и думала, что завтра наконец смогу возить людей с пристани, даже если при этом придётся зваться госпожой Тарвен.

Пристань отец брал у Тарвенов каждую весну на один сезон. После его смерти Ода перестала давать мне ключ. Три недели я таскала лодку волоком через ивняк. Последние две пассажирки, мать с дочерью, шли за мной босиком, придерживая юбки зубами. Когда мы выбрались на берег, мать заплатила как обычно, а девочка долго вытряхивала из башмака улитку. С тех пор я её на переправе не видела. Если и остальные пойдут через мост, придётся продавать лодку. Держать её для прогулок я себе позволить не могла.

Отдельный договор Ода даже не взяла у меня из рук. Когда Эмиль вписал год аренды в брачный контракт, она прочитала и согласилась. Я спросила его потом, чего он сам от меня хочет. Он сказал, что иногда приходит с мельницы уже затемно и, пока ест, слышит, как стынет печь. А ему хотелось бы услышать, как прошёл мой день. Я спросила, годится ли, если я до темноты на реке. Он сказал, что умеет разогревать ужин.

Теперь он сидел справа от меня и распутывал ленты на свёртке, который принёс писарь. Справлялся одной рукой. Другой держал за ножку мою рюмку, чтобы двоюродный брат не подлил в неё сливовицы.

— Подай чернила, — сказала ему Ода. — Как дочитаешь, сразу распоряжение подпишешь. От Семёна уже пришли.

Семён держал причал. Я обернулась к двери и увидела мальчишку, который помогал ему у цепи. Его пустили в переднюю, но дальше он не решался пройти. Держал шапку за подкладку, и с козырька на плитку капало. Я знала его имя. Летом он ходил по обнажившейся отмели и собирал свинцовые грузила, которые рыбаки оставляли на зацепах.

— Тишка, что там?

Он глянул на Оду. Она придвинула к себе блюдце, на котором с начала ужина лежала родовая печать.

— Сходни поднимаем, — сказал Тишка. — Семён спросил, цепь в сарай тащить или к воротам? У тёти Полины там ещё корзина. Она пошла за второй.

Я поставила обе ноги на пол. В мокром сапоге хлюпнуло, и этот звук за столом, среди свечей и чистых рукавов, рассердил меня сильнее, чем следовало.

— Пусть пока оставит цепь. Полину с берега кто повезёт?

— Ей передали про верхнюю дорогу, — ответила Ода. — Садись, Рута.

До моста по верхней дороге было семь вёрст, последние две по колее, в которой к ночи воды набиралось выше щиколотки. Полина ходила на базар с двумя корзинами. Когда одна пустела, она вкладывала её в другую и всегда держала на коленях, потому что на дне оставались укроп и пара яиц для внучки.

— Мне завтра открывать причал, — сказала я.

— Тебе сдали причал в аренду. Об открытии ещё надо говорить.

Подле локтя Оды лежал сложенный лист. Она расправила его ладонью и повернула к Эмилю. Я разобрала число, сегодняшнее, и два слова сверху, написанные широким пером. «Закрыть переправу». Ниже, где полагалось поставить оттиск нового главы, бумага была чистой.

Эмиль посмотрел на меня. Он уже выпускал мою рюмку, когда я вспомнила, как вчера он просил примерить ключ к поясу. Сам продел кольцо в петлю, дважды потянул, проверяя, крепко ли держится. Я тогда едва слушала, что он говорит. От его пальцев, случайно задевших кожу между жилетом и юбкой, у меня внутри стало тихо, как бывает посреди реки, когда весло на миг выходит из воды.

Ключ сейчас был при мне.

— Дай сначала наш экземпляр, — попросила я.

Эмиль передал мне свёрток. Ода коротко стукнула ногтем по блюдцу, и он потянулся за печатью. Та легла ему поперёк ладони и вдруг выскользнула, хотя пальцы уже сомкнулись. Печать ударилась о стол, прокатилась по скатерти и оставила полосу в рассыпанной соли. Эмиль поймал её у моего локтя. Я подставила ладонь, чтобы он больше не гремел над ухом, и у меня в руке бронза сразу потеплела.

С дальнего конца стола перестали передавать хлеб.

— Писарь, — сказала Ода. — Прочтите пункт о держателе.

Он приподнял очки одним пальцем и наклонился над строкой. Я развернула наш экземпляр к свече. Строка нашлась сразу. На черновике я проскочила её глазами, пока искала аренду. Сейчас увидела, что в слове «супругу» последняя буква ушла хвостиком под строку, глубже, чем все прочие.

— Держателем родовой печати считать супругу, — прочитал писарь.

Ода пододвинула лист поближе к себе.

— Здесь было «супруга».

— В черновике, госпожа Тарвен. В Реестре теперь вот это.

Она взяла печать за ободок. Я разжала руку. Бронза стукнула о стол и на этот раз осталась лежать там, где упала.

— Утром подадим новый договор, — сказала Ода. — Рута подпишет передачу.

За дверью кто-то наконец дал Тишке полотенце. Он вытирал голову так усердно, что уши отогнулись. Я представила, как он побежит обратно по косогору с распоряжением под курткой. Если дать ему тот лист, к утру от пристани останутся сваи. Пожалуй, зря я злилась на чулок. Я промочила его, потому что нижняя ступень за неделю ушла под воду на целую ладонь. Отец велел бы сначала спуститься под настил и посмотреть, куда уходит земля.

— До утра пусть ничего не снимают, — сказала я. — Полину заберу сама с верхней отмели. На причал завтра спущусь при свете.

— На словах он от меня не примет, — сказал Тишка из передней. — Я в прошлый раз уже ходил.

Я отыскала на столе чистый лист и придвинула к себе чернильницу. Перо было расщеплено. На первом слове клякса задела край тарелки, и Эмиль молча убрал тарелку с моего пути. Пока я писала, он вынул пробку из банки с песком. Мы оба дотянулись до неё одновременно. Он придержал банку снизу, пока я насыпала песок на лист, и мне пришлось дышать через рот, чтобы не чувствовать, как от его рукава пахнет дымом и чем-то сладким, что он ел на кухне, пока ждал меня к ужину.

Писарь подал воск. Печать под моей ладонью вошла в него легко. На красной лепёшке проступила рыба с раскрытым ртом, которую я с детства видела на воротах. Под рыбой вышли мои «Р. Л.». До этого вечера там стояли Одины буквы.

Тишка сунул полотенце под мышку. Эмиль застегнул сюртук.

— Я отнесу, — сказал он. — Семён со мной спорит дольше, чем делает. Если выйду сейчас, успеет и то и другое.

Я сложила лист вчетверо и протянула ему.

— Чьё распоряжение? — спросила Ода.

Эмиль задержался у жаровни. Я видела, как по его рукаву от локтя к запястью проходит свет, когда он убирает бумагу во внутренний карман.

— Главы рода, тётя.

Он забрал с вешалки свой плащ и Тишкину шапку. Уже на крыльце окликнул меня по имени.

— Ты правда собралась за Полиной в этих сапогах?

— Правый сухой.

Он помедлил.

— Встретимся у нижней калитки. У меня на двоих сухих хватит.

Дверь за ним притворилась. Ода села на его место, близко, так что я почувствовала сквозь юбку тепло её ноги.

— Ты его спроси, Рута, почему бумагу о закрытии я приготовила ещё вчера.

Я посмотрела на свой мокрый сапог. Из-под подошвы к жаровне уже протянулась тонкая дорожка воды.

* * *

Эмиль дождался меня у нижней калитки. Шляпу он оставил в доме, и ветер с реки раздувал ему волосы над ушами. В одной руке у него болтались сапоги. Вторую он держал над фонарём, пока Тишка пытался поджечь фитиль.

— Семён прочитал? — спросила я.

— Я до него не дошёл. Тишка говорит, они сегодня сняли лестницу с верхней тропы. Обходить через двор плотников.

Мальчишка поднял фонарь. Огонёк разгорелся, и на зелёном стекле стали видны жирные отпечатки его пальцев.

— Там дальше я дорогу знаю, — сказал он.

Эмиль достал сложенный лист и вручил ему. Тишка нырнул в калитку. Мы слышали, как он сбежал первые ступени, потом раздался стук, и Эмиль позвал его. Из темноты ответили, что всё цело, даже стекло.

Я села на скамью у калитки и задрала подол. Сапоги оказались старые, с мягкими голенищами. Подошва левого была пришита суровой ниткой. Я помнила такой шов у Эмиля на зимних сапогах: он как-то всю дорогу до посёлка сидел у меня в лодке, задрав ногу, и тёр узел о край скамьи. Тогда мы ещё звали друг друга по фамилии.

— Нашёл сухие, — сказал он.

— С чулком как быть?

Он присел, снял с шеи платок и протянул мне. Платок был тёплый, с белой полоской по краю. На свадьбе его расправляла Ода, чтобы угол лежал посередине. Я выжала чулок на землю и обмотала ногу платком. Подняв голову, заметила, что Эмиль всё ещё сидит на корточках. Между нами поместилась бы разве что ножка от скамьи. Он смотрел, как я подворачиваю край, и в первый раз за вечер мне захотелось, чтобы он ко мне прикоснулся. На реке внизу кто-то крикнул, и я сунула ногу в сапог.

К лодке мы пошли через двор плотников. Семён встретил нас у колоды, на которую сдвинули сходни. В свете Тишкиного фонаря виднелась стружка: Семён уже успел сколоть клинья с ближнего конца. Он прочитал мой приказ второй раз, сложил его по прежним сгибам и убрал за пазуху.

— Сходни назад не положу, — сказал он. — Под ногами ходят даже у берега.

— Оставь на колоде. Мне выйти по гальке. К носу можно пройти?

— Если правее. Там камни крупнее.

Он пошёл впереди, высоко держа фонарь. С тёмной воды свет возвращался длинной жёлтой полосой, дробился у самой гальки и пропадал под носом лодки. Мокрая верёвка на привязи разбухла. Я поддела узел костяшкой пальца и почувствовала, как за спиной Эмиль взял лодку за борт. Ему хватило одного движения. Лодка перестала толкаться у моих ног.

— Со мной пойдёшь? — спросила я. — У Полины две корзины.

— Пойду. Куда мне сесть?

Я указала на носовую банку. Под его весом мы чуть ниже сели в воду и прошли через обратку у берега ровнее, чем я проходила одна.

Полина увидела нас раньше, чем мы её. На отмели у неё в руке светилось что-то жёлтое. Когда мы подошли ближе, я разобрала половинку луковицы с огарком посередине. Полина поставила её на песок и пошла за корзинами, пока пламя ещё держалось.

— В одной тарелки, — сказала она. — Подашь голос, если начнёшь тонуть. Я ту сразу выброшу.

Нас прижимало течением к длинной косе, а короткой верёвки на носу едва хватало, чтобы держать лодку у края. Эмиль соскочил в воду по щиколотку. Когда Полина потянулась к нему, он уже протянул обе руки. Она отмахнулась, и он успел убрать одну. Вторую она взяла. Её башмак проехал по борту, и мы все трое замерли, пока Полина не нащупала ногой дно. Потом Эмиль поднял корзины. Свеча на отмели погасла, пока он садился.

На середине реки Полина спросила, надолго ли сняли сходни. Я слышала, как она перекладывает тарелки в корзине, чтобы не звенели.

— Утром посмотрю опоры, — ответила я. — Дай знать соседям. Завтра через старый причал пока никого не везу.

— Тогда отнесу заказ к мосту. Там сын подберёт.

Она произнесла это так, будто мост был через два огорода. Я посчитала, во сколько ей придётся выйти, и сбилась: подуло в лицо, пора было менять гребок. Эмиль взял корзины на руки, чтобы они не мешали мне разворачивать лодку, и до самой гальки просидел с ними. На дворовом берегу Семён проводил Полину вверх, к калитке. Мы остались у привязи.

— Ты знал, что она приготовит эту бумагу? — спросила я.

Эмиль держал нос, пока я продевала конец верёвки в кольцо. На этот раз он дождался, пока я затяну узел.

— Знал, что Ода хочет закрыть пристань. Думал, поговорим об этом после свадьбы. Был уверен, что смогу оставить тебе переправу.

— Как?

Он провёл ладонью по борту, где краска отсырела и отставала от дерева белыми чешуйками.

— Подыскать другое место. Выше по реке.

— Ты показал мне ключ от этого.

Он открыл рот, потом выпрямился. Там, где под его рукой был борт, качнулась вода.

— Показал.

По склону от дома ещё падал свет из столовой. Ужин у них шёл своим чередом. Можно было вернуться туда, положить бронзу рядом с солонкой и дождаться, когда Эмиль найдёт мне что-нибудь ещё. Место, сапоги, новый ключ, подходящий к новой двери. Нащупала печать сквозь подкладку. Бронза ещё хранила тепло.

— К утру мне понадобится верёвка подлиннее, — сказала я. — Такая, на которой ты сам полез бы под причал.

— Принесу.

Снятый Эмилев платок остался у меня на ноге. Я хотела его вернуть и уже взялась за голенище, но босиком по гальке в темноте далеко бы не ушла. До утра придётся в нём ходить. Печать я тоже оставила у себя.

Глава 2. Нижняя ступень

К рассвету вода поднялась ещё на два пальца. Белая метка, которую отец оставил на свае, виднелась только из лодки. С берега её закрывало отражение неба. За белой полосой была красная. Отец мазнул кистью в один раз и надавил в конце, там дерево взяло больше краски. Летом я могла дотянуться до красного босой ногой, если сесть на нижнюю ступеньку и съехать к самому краю. Сегодня ступенька ушла под воду целиком.

Эмиль пришёл с верёвкой и с куском горячего пирога на салфетке. У пирога разошлась верхняя корка. Когда он протянул мне салфетку, наружу упал кусочек яйца. Эмиль успел поймать его и съел сам.

— Спала? — спросил он.

— До первых петухов. На кухне.

В той комнате, которую мне приготовили наверху, на изголовье висел свежий венок. Я сняла его ещё до ужина, потому что мелкие сухие цветы сыпались на подушку. Ночью мне хватило сил дойти до кухонной скамьи. Повариха сунула мне под голову фартук и утром первая пошла будить мужа, пока я ещё застёгивала жилет.

— Зря не сказал, где буду, — ответил Эмиль. — Я лёг в кабинете. Подумал, тебе надо выспаться.

Он снял с плеча верёвку. Сухая пенька распустилась тяжёлыми кольцами. Я откусила от пирога побольше, чтобы руки у меня к тому времени, как он закончит, уже были свободны.

Семён появился с шестом и огарком мела. Оглядел верёвку, ткнул шестом в щель между двумя верхними досками, повёл остриём вниз. Доски у края скрипнули одна за другой.

— Началось с этой, — сказал он. — Вчера ещё не шевелилась.

— Покажи с воды.

Спуск с гальки расчистили вечером. Семён обнёс верёвку вокруг ольхи и дал мне конец. Эмиль сел в корму, чтобы выбирать слабину. Я поставила лодку носом к струе и повела вдоль внешнего края настила. Там, где зимой под берегом задерживался лёд, пахло ободранной корой. По поверхности тянулись тонкие светлые прутья. Они шли ровно, пока не доходили до крайней сваи. У самой сваи их на миг ставило торчком и затягивало под ступеньку.

— Помедленнее, — попросила я Эмиля.

Верёвка пошла с его ладони мягче. Семён подсказал с берега, что уже почти дошли, и я опустила шест рядом со сваей. Обычно в этом месте он упирался в дно прежде, чем до воды доходила моя нижняя рука. Теперь шест ушёл на целую ладонь глубже. Я попробовала ближе к берегу, потом отодвинула его на пол-локтя. У острия в одном месте был камень, дальше провал. Оттуда снизу шло течение. Лодка ощутимо вздрогнула, когда я вынула шест.

— Подтяни чуток, — сказала я.

Мы прошли ещё раз. На сваях остались чёрные рубцы от зимнего льда, подмытую опору можно было узнать даже с воды. Когда волна уходила из-под нижней ступеньки, свая едва заметно отходила от распорки. Туда, в открывшуюся щель, ускользал свет. Потом дерево сходилось обратно.

Я много лет знала, какой звук издаёт этот настил под человеком, который боится воды. Испуганные идут медленно, так что доска успевает отозваться на каждую ногу. У отца было правило. Если пассажир замер на середине, нельзя звать его с другого конца. Иди навстречу, сядь рядом, предложи посмотреть, где у тебя пуговица оторвалась. Он однажды спускался так к женщине с младенцем. У него в тот день все пуговицы были на месте, и он, пока она глядела на его жилет, оторвал нижнюю сам.

Сейчас на середину лучше бы никого не пускать. Если кто-нибудь там замрёт, вслед за ним и второго человека дерево может не выдержать.

— Всё, — сказала я.

Эмиль потянул верёвку. На обратном пути я заметила в воде перевёрнутый гвоздь, длинный, с квадратной шляпкой. Он был вбит в край снятой лестницы, которую Семён оставил на колоде. Один её угол лёг в воду. Когда мы проходили, я подняла этот угол и помогла Семёну втянуть лестницу на сухое место. Хотелось сделать хотя бы это. Гвоздь качнулся и выпал мне в ладонь.

Семён дождался, пока я поставлю лодку на привязь.

— Сколько людей скажешь выводить? — спросил он. — Если дело в свае, можно же через одну пускать.

Я вытерла гвоздь о юбку. До свадьбы я пообещала ему, что он останется смотрителем. По привычке открыла рот сказать, что вечером что-нибудь придумаем. Семён ждал, сунув большие пальцы под ремень. Смотрел ровно, как человек, который много раз с утра выходил работать и ни разу не знал, сколько ему заплатят к вечеру.

— Закрой настил, — сказала я. — Натяни цепь поперёк. Сам причал до решения не разбирай. Мне нужен смотритель, пока мы ищем, куда перенести лодку.

— Мы?

— Если ты согласен.

Семён снял ремень, чтобы привязать разбухшую дверцу к столбу. На ремне были две дырки так близко, что кожа между ними почти порвалась.

— День отработаю, — сказал он, протягивая ремень через скобу. — Про дальше спроси после ужина.

Эмиль привязал верёвку к лодке и потянул на себя, проверяя, выдержит ли узел обратное течение. Ни разу за всё утро он не сказал мне, что предупреждал. Когда я выпрямилась, он поднял руку, и я решила, что сейчас он возьмёт меня за плечо. Он подождал. Я шагнула ближе и только тогда почувствовала через жилет, какая у него ладонь. Он убрал её, когда я отступила от воды.

— Ода будет в конторе до обеда, — сказал Семён. — По затвору там сегодня разговор. Она знает, что на старой свае. В прошлом месяце ещё спрашивала, стоит ли менять.

Я положила гвоздь в карман, где уже лежала печать.

— Вот об этом тоже поговорим.

* * *

В конторе пахло сушёной мятой. Ода хранила её в чашке из-под чернил, возле решётки, через которую выдавали жалованье. В детстве я принимала запах за приглашение. Когда отец привозил сюда плату за причал, мне всегда хотелось постучать в решётку и спросить, дадут ли чай. Отец оставлял меня у двери держать лодочный шест. Он ставил его мне прямо на носок, чтобы я чувствовала вес.

Решётку сняли. На её месте лежала стопка бумажных конвертов, и Ода писала на них имена. Нестор, вчерашний писарь, сидел у окна с собственной чернильницей на коленях. Я узнала его по очкам. Вчера в стёклах отражались свечи. Здесь у окна я видела его глаза. Он смотрел на оставленное мне кресло и изнутри кусал щёку.

— Достали черновик? — спросила я.

Он указал на два листа рядом с собой. На одном над печатью оставили место для подписи и внизу карандашом приписали имя Эмиля. Второй лист был копией записи. Нестор разложил их рядом так, что обе строки можно было прочесть разом.

— Подписывали чистовик. Я его подшил к книге. Последняя буква уже стояла вот эта.

Я помнила, как подписывала. У Нестора на столе было вмятое место, и лист пришлось повернуть, чтобы перо не прорвало бумагу. Я перечла про год, про границы земли и про право держать лодку у свай. Строку выше пропустила. В ней, как мне казалось, договаривались люди, у которых и без этой бумаги было всё необходимое.

— Если сегодня составить другую запись? — спросила Ода.

— С подписью нынешней держательницы, — сказал Нестор. — Я принёс бланк. Брак переписывать не понадобится.

Ода отложила перо. Под последним именем осталось влажное пятно, где она долго не отнимала острие.

— Хорошо, — ответила она. — Оставьте нам бланк. Пусть Рута посмотрит.

Нестор поднялся, положил на край стола плотный лист и ушёл. Мне в нём предлагалось согласиться с передачей полномочий. Имя следующего главы ещё не вписали.

— А тот приказ, что ты велела подписать Эмилю? — спросила я. — Он останется?

— Его придётся подписать, — сказала Ода. — Суконщики хотят набрать весеннюю воду. После подъёма там нечего будет открывать до лета. Кое-что лучше снять заранее, хотя бы доски.

— Сваи ты тоже заранее проверила?

— Семён говорил, что одна ходит. Я собиралась чинить. Пока суконщики не предложили задаток.

Она опустила ладонь на конверты. У неё под рукой было несколько знакомых имён, в том числе сестра Тишки, которая скребла жёлоба за мельницей. Читая дальше, я нашла женщину, которая вчера ставила передо мной тарелку и обещала забежать утром убрать свадебный венок. На кухонной скамье мне достался её фартук.

— Они ведь уже сделали работу, — сказала я.

— Сделали. Вот теперь и надо платить.

Из коридора показался Эмиль. Он вымыл руки, но в сгибе большого пальца осталась рыжая нитка от верёвки. Он заметил её, только когда взял один из конвертов. Прочёл имя, потёр пальцем бумагу и положил обратно.

— Я думал, ты скажешь про затвор после обеда, — сказал он Оде.

— А я думала, ты сам скажешь своей жене.

Ода подняла на него глаза. Эмиль побледнел так заметно, что я впервые поняла, сколько времени он привык сидеть перед ней с ровным лицом. Он подтянул к себе табурет, но остался стоять.

— Затвор ниже пристани, — сказал он мне. — Суконщики хотят придержать за ним воду, чтобы колёса крутились и когда после разлива вода пойдёт на убыль.

— Верхний настил тоже уйдёт под воду?

— Тоже. Им обещали ответ послезавтра к вечеру. Дадут задаток, когда мы согласимся.

— И что будешь делать, если я подпишу этот бланк?

Эмиль бросил взгляд на Оду. Она перевернула пустой конверт и принялась писать на нём имя, придерживая бумагу кончиками пальцев.

— Мне придётся решить, как платить людям, — ответил он.

— Понятно.

Мне хотелось унести бланк к реке, сесть на своё место и подумать, как отвечают на такие вопросы люди, которые утром просыпаются у себя дома. На краю стола лежал гвоздь. Я сама положила его рядом с печатью, чтобы не проколоть карман. На шляпке засохла светлая крошка дерева, совсем свежая. К той лестнице ещё недавно приставляли новые планки. Кто-то делал работу и думал, что на ней будут стоять люди.

— Старый настил я сегодня закрыла, — сказала я Оде. — Семён вешает цепь. Никого там не будет, даже если затвор останется как есть.

Ода перестала писать.

— Тогда зачем тебе печать?

Я нащупала ключ на поясе. Вспомнила, как шла за босой девочкой, держа её башмаки.

— Если отдам печать, у меня останутся ключ, год аренды и лодка, которую опять тащить через ивняк. Пойду к соседям просить проход, а они отправят меня обратно к тебе. Пока печать у меня, с ними могу говорить от имени дома.

— До послезавтра хочу найти место для пробного рейса, — сказала я. — Потом сядем с суконщиками. Пусть покажут, до какой метки им нужна вода и когда пойдут деньги людям. Тогда решим.

— Ты сама сказала, что причал закрыт, — напомнила Ода.

— Этот закрыт.

Эмиль наконец сел. Табурет под ним щёлкнул. Ода много раз просила его подбить ножку, и я помнила, как он в прошлую среду нёс сюда молоток, увидел меня у двери и пошёл следом, так и не починив.

— Есть лесная пристань, — сказал он. — Выше по реке, за поворотом. На той стороне дороги Левоновы ворота, на нашей Маренин двор. Раньше там грузили брёвна. Берег каменный.

Я слышала о той пристани. В детстве нас туда не пускали из-за подводных брёвен, которые поднимали баграми. Много лет никто там не грузился, зато за поворотом шли каменные гряды и туда подпор от затвора не доходил. Прикинуть, как подступиться, можно за утро, если кто-нибудь покажет дорогу.

— Почему она до сих пор пустая? — спросила я.

— Потому что договаривались с одним берегом, а возили через два, — ответил Эмиль. — Левон однажды закрыл ворота при отце. Марена потом ещё неделю возила чужие подводы со своего двора.

Ода разгладила готовый конверт и подвинула к остальным. Теперь оба её запястья лежали на столе, и ни одно не накрывало печать. Я завернула бронзу в чистый угол салфетки от пирога.

— Если до послезавтра успеешь, поговорим, — сказала Ода. — Если не успеешь, тоже поговорим. Только про пустые конверты.

На лестнице Эмиль спросил, идти ли к Марене одному. Я чуть не сказала, что пусть идёт. Мне очень хотелось, чтобы сегодня хоть что-то нашлось без моих уговоров.

— Завтра пойдём вместе, — ответила я. — Идти первой буду я.

На этот раз он сказал «да» сразу. У нижней двери мы разошлись. Я вернулась к воде и увидела, что Семён уже натянул цепь. Чтобы закрыть проход, ему пришлось вбить новый крюк. Он торчал в столбе на уровне моего ключа.

Глава 3. Пробный рейс

Марена встретила нас с ковшом овса в руке. Она несла его кобыле, привязанной у ворот, и по пути отбирала крупные камешки. Камешков набралась горсть. Марена высыпала их на столб и кликнула работника, чтобы тот принёс ей мешок показать.