Брачный контракт с опечаткой

Глава 5. Калитка

Дина пришла раньше, чем Ода сняла с ночной печи горшок. На стол легли двенадцать талеров. Под первым, самым тёмным, сразу стало видно, как давно пора менять сукно на столе. Ода приподняла его за угол. Дина убрала локоть, чтобы она могла расправить складку, и спокойно подождала, пока я пересчитаю монеты.

Снизу, от затвора, с утра дважды звонили. Первый звон означал, что заслонку сдвинули. Второй дошёл до кухни, когда Дина уже стояла в дверях. Вода начала собираться за затвором. К обеду её должно хватить на одно колесо.

— Если захочешь видеть, что у меня получается на одном, приходи после обеда, — сказала Дина. — Второе вы уже вчера слышали. Оно и без воды стучит, когда в жёлоб попадает ветер.

Она ушла к мельнице, где ждали шерсть. Мы с Одой подняли конверты и встали по разные стороны стола. В каждом лежал листок с днями работы. Одни листки пахли печной сажей, у другого на сгибе прилипло сухое семечко укропа. Это была ведомость поварихи. Я знала, что за ужином её зовут просто позвякиванием пустого блюда у двери. Теперь на конверте прочитала полное имя, Клара Рош, и по ошибке произнесла его вслух.

— Клара сегодня на кухне, — сказала Ода. — Дай ей сполна, у неё двое мальчишек. Плотники внизу у сарая, им можно в следующий раз.

У плотников в конвертах стояли те самые дни, когда укрепляли лестницу, а потом по приказу Оды снимали её со старого причала. Один из них вчера придержал нам дверь, когда мы внесли мерку в контору. Мне не хотелось решать, чья жизнь у нас дороже, по тому, кого я чаще вижу.

— Как здесь отмечают, если выдали только часть? — спросила я.

Ода вынула из ящика книгу в обложке из грубой холстины. На сгибе кто-то прошил её толстой белой ниткой. Когда Ода развернула книгу, нитка натянулась и потянула за собой угол листа.

— Ставишь, сколько выдала. Когда выдашь остальное, рядом день.

— И человек распишется сейчас только за то, что взял?

Ода достала нижний конверт и показала мне строку внизу листка. Она действительно оставила место на две подписи. В графе за полный расчёт уже стояло число. Я придержала лист, чтобы не выпустить его раньше, чем она заметит.

— Так быстрее было писать, — объяснила Ода.

По ведомости мы были должны вдвое больше, чем лежало на столе. Пока Ода меняла на кухне серебро на медяки, я перечеркнула готовые суммы и взяла её нож для фитилей. На сгибе бумага тянулась за лезвием. Я прижала её ногтем и разрезала каждый листок надвое. На полоске, которую человек унесёт с собой, будет видно, за сколько дней мы ему ещё должны.

— Выдачу запишешь в книгу, — сказала я Оде, когда она вернулась. — Позовём всех.

Клара пришла первая. На переднике у неё белела полоса от муки. Она взяла конверт, но открыла его только тогда, когда я попросила посмотреть, что там за сумма. Медяки она высыпала на ладонь. Два зацепились за полоску муки и стали видны с края, круглыми тёмными пятнами.

— Хватит за муку отдать, — сказала Клара. — Утром обещала. А за молоко тогда до пятницы подождут.

Она не спросила, когда мы выдадим остальное. Её интересовало, можно ли сохранить полоску с подписью отдельно от денег, чтобы не затереть. Я нашла сухую тряпочку и завернула в неё монеты. Ода сдвинула чернильницу к самому краю стола, чтобы Клара могла расписаться и уйти, не снимая передника.

Последним пришёл плотник, который принёс верёвку. Он прочёл свой остаток дважды, свернул записку вдоль и засунул её за обмотку топорища. Монеты унес в кулаке. Когда он вышел, Ода расправила сукно до самого края. Из двенадцати талеров на проход ничего не осталось.

Во дворе, у нижней двери, кто-то перехватил доску за конец. Она скользнула по брусчатке и задела порог. Я выглянула. Эмиль и тот самый плотник примеряли доски к телеге, чтобы не разломать створку ворот. Внизу лежали четыре сухие, сверху две кривые, перевязанные отдельно.

— Из мельничного навеса? — спросила Ода за моим плечом.

— Из моей половины, — ответил Эмиль. — Я их на обшивку держал.

— К зиме опять покупать будешь.

Он оглянулся на доски. На одной проступало пятно, выгоревшее ровно по форме молотка. Наверное, он оставил его там ещё летом, когда брал доску за один конец, чтобы перевернуть на солнце.

— К зиме ещё будет время, — сказал он. — Ты хотела выдать людям деньги. Мы выдали. Для калитки дерево теперь есть.

Плотник взялся за оглоблю. Он согласился с нами пойти до полудня, пока в его мастерской сохнет клей. Я спросила, сколько нужно гвоздей, чтобы сделать ступень на Марениной стороне и укрепить сход у Левона. Он отмерил пальцами на ладони и сказал, что старых хватит. Дальше с нами останется Эмиль. Я взяла у него короткую пилу и пошла держать ворота. Телега прошла с ладонью запаса. Ода стояла в дверях с ведомостью, и когда мы свернули вниз, она подняла её над головой, чтобы я видела, что книга осталась у неё.

* * *

Калитку начали с Марениной ручки. Плотник отпилил от кривой доски здоровый конец и велел мне подержать его у столба. Марена встала на камень под бузиной и протянула руку. Пришлось поднять конец повыше. Потом она позвала работника, который чистил конюшню. Тому, чтобы взяться, пришлось согнуться почти вдвое.

— А если здесь два ухвата? — спросила я.

Плотник дал доске лечь вдоль склона. Марена схватилась ниже, работник выше. Оба вышли на тропу, не ступив туда, где под изгородью просела земля. Плотник провёл на дереве короткую косую черту. По этой черте мы и навесили поручень, а ступень сделали такой ширины, чтобы Марена могла встать на неё боком с ведром. Потом вырезали часть изгороди. Марена принесла створку от старого загона, и плотник навесил её на столб. Понадобилось всего переставить щеколду.

К полудню плотник забрал телегу. Мы погрузили в лодку две сухие доски для Левона, Марена принесла на спуск ведро с камнями и ещё одну верёвку. Она успела пройти через новую калитку трижды. На третий раз закрыла её за собой одним движением локтя, потому что несла воду. Щеколда шла туго. Марена вернулась, вытерла обухом ладони грязь и попробовала снова, пока засов не задвинулся мягко.

У Левона канава расширялась после каждого дождя. Сдвинуть доску на корень, как предлагал Эмиль, оказалось мало. Когда он встал у края, корень под сапогом скрипнул. Левон из-за ограды сказал, что это земля под корнем. Эмиль отошёл. Мы попробовали положить доски чуть в стороне от дороги. Там они легли плотно, зато к ним пришлось бы вести тропу по косой, через траву, где Левон весной пускал кур.

— Поставьте как было, — сказал Левон. — Я своими досками и так переберусь.

Мы вытащили доски на сухое. В канаве раздалось шуршание. Сверху по воде спустился жук, задел краем крыла корень и развернулся. У самой кромки он сделал два круга и ушёл под нависшую землю. Я нагнулась посмотреть, куда. Там, почти вровень с водой, виднелись два старых плоских камня. На них когда-то опиралась ещё одна кладка.

— Если на эти опустить? — спросила я.

Левон нагнулся рядом. От него пахло тёплой стружкой. Он весь день тесал колышки для ограды, которую собирался чинить ещё до нашего прихода.

— Тогда спуск крутой, — сказал он.

— Поднимем камнями середину тропы. Доски можно снять, когда закончится проба. Ничего в землю не забиваем.

Левон перевернул один из камней своей лопатой. Оказалось, что его плоская сторона куда шире, чем мы думали. Я набрала в подол мелких камешков. Пока выкладывала их к тропе, Левон сходил за сухими ветками и подложил их под самый край, чтобы землю не потянуло следом за ногой. Эмиль всё это время держал доски на весу. Когда мы наконец примерили первую, на ладони у него вспухла красная полоса. Он попробовал разогнуть пальцы и опустил руку. Я подержала доску, пока он встряхивал кистью. Обошлось без слов, и мы положили вторую ровнее, чем первую.

Левон ступил на кладку сам. На середине попрыгал, один раз, легко, как ребёнок на льду. От камней пошло короткое глухое эхо. Он вернулся, пропустил вперёд меня, а потом позвал Эмиля. После третьего прохода в одном месте всё-таки показалась вода. Мы сняли две верхние ветки, добавили плоский камешек и опять уложили доски. Теперь Левон прошёл не останавливаясь.

— До двух вечеров, — сказал он. — Завтра и послезавтра. Если сдвинется хоть на палец, я загорожу дорогу.

— Правильно, — ответила я. — Только дай знать, чтобы я не привезла людей к закрытой дороге.

Левон снял с ограды старую жестяную кружку и постучал по ней костяшкой. Звук был тонкий, зато ушёл по воде дальше, чем голос. Решили вешать её на отдельный столб. Два удара подряд означают, что на той стороне подход закрыт. У Марены будет старая сковородка на крюке. Звук от неё, по словам Левона, слышно даже в его дворе, особенно когда Марена очень сердится.

Мы забрали Марену ближе к вечеру. Перед тем как сесть в лодку, она подложила камень от затвора под край ступеньки и встала на самый угол. Ступенька не качнулась. У Левона мы втроём прочли разрешение.

— Два дня по тропе, во двор ни ногой? — спросила Марена.

— Два, — сказала я. — За лодку беру как раньше. Что вам нужно за проход, обсудим после пробы.

Левон придержал пальцем нижнюю строку.

— Доска сдвинется или уговор нарушат, я свой проход закрою.

— И я свой, — сказала Марена.

— Тогда я больше никого не повезу. Даже если на другом берегу ждут.

Марена подписала. Левон поставил подпись чуть ниже и дождался, пока я опущу печать в воск. После работы бронза лежала на ладони тяжело. Меня тянуло положить её на стол и оставить там на вечер. Я завернула печать в чистый угол фартука и убрала.

Марену отвезли обратно. Лодку оставили у неё на ночь с её согласия. До дома шли медленно. У Эмиля на рукаве лежала стружка, тонкая и почти прозрачная. Он хотел её смахнуть, но я сняла сама. Под пальцами он задержал руку, пока я расправляла стружку. Она распрямилась, проломилась посередине, и обе половинки ветер унёс к ограде.

— Где хочешь есть? — спросил он у дома.

Из столовой слышно было Оду. Она велела переставить жаровню к стене и спросила, почему одно место так близко к двери. Меня сегодня посадили бы во главе стола. Можно было заранее сказать, что я туда не сяду, и потратить вечер на объяснение, почему.

— У себя, — сказала я Эмилю. — Хочешь со мной?

Он нёс две тарелки вверх так, будто успел вымыть руки и взять их за края ещё до того, как я позвала. В комнате было прохладно. После свадебного вечера над изголовьем остались две нитки, на которых висел венок. Я решила снять их и полезла на кровать в чулках. Эмиль поставил тарелки на комод, подождал, пока я оторву первую, и протянул руку.

— Вторую дать тебе? — спросила я.

— Хотел придержать кровать. Скрипит.

Я села на край. Он подставил под ножку сложенную вдвое бумажку, которую вынул из кармана. Кровать перестала качаться. Эмиль не сел, пока я не подвинулась.

Мы ели с колен. В тарелке была репа с поджаренной корочкой. Последний кусок остался у меня, и я спросила, будет ли он. Эмиль согласился. Я поднесла ему вилку, но он поймал её у самой моей руки, прежде чем я успела отдёрнуть пальцы. Кусок репы качнулся. У него дрогнули губы. Я видела, что он сдерживает смех и что руки у меня сегодня пахнут затворной верёвкой, сколько бы я ни тёрла их мылом.

— Я тогда всерьёз говорил про ужин, — сказал он.

— До свадьбы?

— До. А потом почти не спросил, хочешь ли ты сама сидеть со мной.

Я передала ему вилку. За окном в ту сторону, где стояла мельница, на небе оставался светлый просвет. В нём дрожал пар над водой.

— Сегодня хотела, — ответила я. — Завтра спросишь ещё раз.

Он доел репу и собрал тарелки. У двери остановился, чтобы я могла взять с комода свечу. Так и стоял, пока я искала фитиль пальцами. Мне захотелось его окликнуть, попросить остаться подольше. Я уже открыла рот, но поняла, что, если попрошу его остаться, не захочу сидеть на другом конце кровати. Мне нравилось, что сегодня я смогла позвать его просто на ужин. Я отдала ему пустую вилку и сказала, что утром хочу сама открыть калитку. Он пообещал разбудить меня до первого стука.

Когда он ушёл, я поставила свечу на пол у двери. Через щель шёл воздух, и огонь тянуло в сторону коридора. Внизу у затвора стучало одно колесо. Теперь я различала, где удар приходится ровно, а где молот чуть запаздывает. Второго колеса за весь вечер я так и не услышала.

Глава 6. Двойная зарубка

Марена вышла, пока я смазывала щеколду. В руках у неё была миска, накрытая полотенцем. Она переступила через новую ступень, прижала миску к боку и качнула калитку локтем. Та сразу закрылась.

— С утра уже легче, — сказала она. — Хоть масло зря не перевела.

Я спросила, не её ли это масло. Марена ответила, что моё до первого дождя. Из-под полотенца пахло горячим хлебом. Она оставила миску на крайнем камне у изгороди и ушла кормить кобылу. Я думала, она так и останется за плетнём. Но когда с дорожки пришёл первый человек, оттуда негромко спросили, закрыли ли калитку.

До открытия мы с Эмилем переплыли проверить кладку у Левона. Она выдержала ночную сырость. Вернувшись, я попробовала поручень и принялась стирать воду с банок. Эмиль ждал у нижней скобы. Под ступенью звенело железное кольцо. До начала рейсов оставалось время. Я вытерла днище мешковиной, развернула лодку и оставила её носом вверх по течению, чтобы легче было выйти из обратки.

Семён пришёл пешком от старого причала. Он принёс короткую доску, которую я вчера не просила. На доске мелом были выведены две кривые стрелки. Одна смотрела к калитке, другая к берегу.

— Куда ставить? — спросил он.

— Верхнюю нарисуй вдоль изгороди. Пока только там стоять.

Он уложил доску на выступ, пошёл пробовать, видно ли стрелки с дороги, и едва не ушёл за угол. Я догнала его у бузины.

— Останешься у калитки? — спросила я. — Без человека на берегу придётся каждый раз привязывать лодку и бегать наверх самой.

Семён опёр доску о столб. Изнутри изгороди на неё легли круглые тени от листьев. Над второй стрелкой он провёл ребром большого пальца, чтобы остриё снова стало видно.

— Сегодня могу. Завтра тоже, если скажешь до вечера. Потом у меня свои дела.

Я сказала, что за два дня нам и надо узнать, сколько человек приходится на берег. На это он покачал головой.

— Сколько бы ни вышло, я здесь один. Человек за двоих не получается. Скажи Эмилю, чтобы он отнёс с дороги всё, что могут принять за место в очереди. Там скамья стоит. Сядет один, подойдут остальные, и пойдут ко мне через двор.

Вместо скамьи мы приволокли длинное бревно. Устроили его снаружи изгороди. Оттуда и до калитки был виден прямой проход. Семён нарисовал новую стрелку, а вторую доску Эмиль отнёс в лодку для Левона. Её можно будет поставить после первого рейса. Пока мы укладывали бревно, по тропе пришли первые трое. Одна женщина хотела спросить, где отдать плату, но Семён велел ей сначала подождать, пока лодка вернётся. У бревна можно было сидеть и видеть, подошла ли очередь.

В первые два часа люди приезжали по одному. Я брала обычную плату и складывала монеты в мешочек, который привязала к банке. Из него при каждом крене шёл тихий шорох. На дальнем берегу Левон отцеплял короткую цепочку, когда видел, что лодка уже встала у схода. Он делал это медленно. Пассажиры стояли на дороге и ругались между собой, зато ни один не спустился раньше времени.

Позже приехал тот двоюродный брат Эмиля, который на свадьбе всё пытался подлить мне сливовицы. Звали его Стас. С ним был работник из суконной, обе руки в белых крапинах. Стас сунул голову в калитку, увидел Семёна и сказал, что им на тот берег прямо сейчас.

— После женщины у столба, — ответил Семён.

— Она с рынка идёт. Мне надо к мастеру, прежде чем пустят молоты.

Он назвал Дину по имени и спросил, где Эмиль. Эмиль стоял чуть ниже, подтягивал колышек у новой ручки. Он услышал своё имя, обернулся и оставил колышек в земле.

— Рута в лодке, — сказал он. — Спрашивай у неё.

Стас спустился на один шаг. Семён встал так, что проход закрылся его плечом. Женщина у столба поправила узел на корзине и никуда не отошла. Я видела её лицо с воды. Когда Стас второй раз сказал «прямо сейчас», у неё из-под платка показались уши. Она оттянула ткань, чтобы лучше слышать ответ.

— Подождёшь у бревна, Стас, — сказала я. — С одного берега двоих возьму, если лодка ляжет ровно. Она была первой.

— Я тут с работником.

Работник в белых крапинах снял шапку. Положил её себе на ладонь, развернул и снова надел. Когда Стас повернулся к нему за поддержкой, тот сказал, что мастер уехал к Дине и молоты раньше его возвращения не пустят.

Стас ещё немного постоял в проходе. Потом поднялся к бревну и сел на самом краю. Женщина подвинулась к столбу, чтобы работнику тоже нашлось место. В лодку первой сошла она. После неё я взяла Стаса: он сел дальше от кормы, как я попросила, и всю дорогу держал её корзину, чтобы она не катилась мне под ноги.

Назад лодка вернулась пустой. Эмиль ждал у скобы. Я подумала, что он сейчас спросит, как я поладила с его роднёй, и уже готовилась сказать, что Стас заплатил сполна.

— Есть хочешь? — спросил Эмиль.

Он держал кусок хлеба, завёрнутый в Маренино полотенце. Корка с одного бока была ещё тёплая. Мы поделили его у калитки, пока Семён водил мелом по второй стрелке. У Эмиля на костяшке осталась белая крошка. Когда он заметил её, слизнул и посмотрел на меня. Я чуть не потянулась губами к тому же месту, сама не зная, зачем мне понадобилась эта крошка.

С дальнего берега ударили в жестяную кружку. Один раз, потом ещё. Я отдала Эмилю хлеб. Лодка была на привязи, и я оставила её так.

* * *

— Это что звенит? — спросили у бревна.

— Левон закрыл проход. Кто занял место, ждите здесь. За калитку пока никому.

— Мне к повитухе, — сказала женщина с корзинкой.

Она ещё постояла, перекладывая из руки в руку корзинку с чистым полотном, потом пошла к мосту. Край скатки прихватила придорожная ветка.

— Если откроете, передайте, — попросила женщина, высвобождая полотно.

На том берегу Левон показался у канавы и сразу исчез. Потом оттуда донеслось, как скребут по камню. Мы не могли разглядеть, что он делает. Семён принёс мне низкий чурбак, чтобы встать повыше. С него видно было, как Левон ведёт за ограду человека с пустой тачкой. Человек держал одну ручку, Левон другую. На середине тропы они остановились и переставили колесо через камень.

— Если он там задвинул доску, надо будет глянуть, — сказал Семён.

Мы дождались, пока Левон спустится к воде. Он обошёл камыш и поднял обе руки, чтобы я видела, что можно подойти. Я отвязала лодку, переправилась пустая и причалила ниже схода. Левон пропустил меня к канаве. На краю доски остался свежий след от колеса. Оно продавило землю возле камня, но кладка стояла на месте.

— Увидел, что люди идут, и решил срезать путь, — сказал Левон. — У меня завтра тачек по этой дороге будет четыре. Может, ещё чужих пустим?

— Пассажиров пока можно?

Он присел, вытянул из-под колеса пучок примятой травы и проверил пальцем опору. Я встала на край доски, потом перенесла вес на другой. Дерево отозвалось ровно. Левон сам прошёл до дороги и вернулся по тому же месту.

— Пеших пущу, — сказал он. — Утром поставим поперёк две жерди. Колесу не пролезть, а человек пройдёт.

На обратном пути села Полина. Сегодня у неё была одна корзина, она поставила её на дно и придерживала ногой. Когда мы отошли, я заметила на крышке круглый след. Полина поймала мой взгляд и сказала, что это от миски с яйцами. Миску оставила у внучки, вечером обещала забрать.

— Вот только мы теперь сколько будем платить? — спросила она.

— Как раньше, за рейс. Если хозяева захотят плату за проход, сначала скажу всем.

— Я про доски.

Полина откинула крышку. Под полотенцем лежал уголок бумаги, завёрнутый в обрывок клеёнки. Она протянула мне свёрток, я попросила придержать его до берега. Пока мы подходили к скобе, Полина несколько раз оправляла клеёнку, чтобы бумагу не взял ветер.

Наверху она разложила её на бревне. Бумага была серая, на ней с одного края сделали две зарубки. Одна глубже другой, так что между ними получался узкий зубец. Отец нарезал такие листки от руки. Нож он точил о наружную ступень, и прежде, чем вынуть его из-за пояса, всегда отряхивал сапоги, чтобы не занести песок в лодку.

— Ещё осенью внесла, — сказала Полина. — На весну, когда доски поведёт. Раз вы новую дорогу сделали, я и принесла. Два раза за одно мне многовато.

На квитанции стоял день, сумма и подпись отца. Внизу поместилось два слова: «Содержание прохода». Я знала отцовский почерк по спискам, которые он оставлял дома. Однажды он попросил меня поставить на целую стопку листков эти надрезы, а я уговорила его вырезать на моём три. Он отказался и дал мне точить нож. До сегодняшнего дня я думала, что это просто его способ не перепутать разные квитанции.

— Это ты ему отдавала? — спросила я.

— В руки отцу. Они с конторским сидели вдвоём. Твой выписал мне бумажку, а деньги сразу передал ему. Я тогда ещё спросила, успеют ли поправить нижнюю ступень, пока лёд не пошёл.

Край бревна под моим большим пальцем был гладкий от чужих рук. Три дня я никого не подпускала к старым доскам. Сегодня Полина дошла до лодки по Эмилевым. За проход она заплатила ещё осенью. Куда пошли её деньги, я не могла ей сказать.

— Дай до утра посмотреть, — попросила я. — Верну. И перед тем как брать за новый проход, разберусь с этим.

Полина завернула квитанцию, но узел не затянула. Подержала на ладони и только потом отдала.

— В сумку к рыбе не суй. Я эту бумажку всю зиму хранила.

Она пошла домой. Я спустилась к лодке за следующим пассажиром. При каждом толчке в мешочке шевелилась сегодняшняя мелочь. До вечера я привезла ещё двоих с дальнего берега, оба пришли без тачек. Под конец Левон ударил по кружке один раз, и Семён отозвался сковородой. Так мы договорились закрывать обычный день. Я попросила Семёна прийти и завтра, он согласился. У бревна остались следы от двух каблуков, на тропе у калитки россыпь свежей земли. Завтра её надо будет смести до начала работы.

Эмиль помог вытащить лодку под ступень. Марена дала оставить её ещё на ночь. Я распустила мешочек, пересчитала деньги и завязала горловину, чтобы убрать его в карман. Квитанция Полины была в другом, отдельно. Я вынула её, когда мы поднялись на дорогу.

— Ты эти зарубки знаешь?

Эмиль взял бумагу за середину. Сначала поднёс к свету подпись отца. Потом перевернул и пальцем провёл по узкому зубцу.

— Знаю. Такие платежи принимали и в конторе. В ведомости шли вместе со сборами за причал.

— На что их тратили?

Эмиль долго смотрел на оборот. Там был только след от клеёнки, мягкий жёлтый квадрат.

— Могу завтра достать книгу, — сказал он. — За столом мы видели, сколько внесли. Что ушло на доски, по памяти не скажу.

Я протянула ладонь, и Эмиль сразу вернул квитанцию.

— Одной книги хватит?

— Пока не знаю. Начнём с неё. Если там всё записано одной суммой, попросим Полину сказать, кто ещё платил.

До дома мы шли вдоль нижней дороги. Через мокрую траву воздух поднимался холодный, а у стены двора ещё держалось тепло. Эмиль остановился под лестницей. Ему надо было идти через кухню, мне можно было подняться прямо отсюда. Я подтянула ворот жилета, чтобы за него не забрался холод, и вспомнила, как Эмиль слизнул с пальца хлебную крошку.

— Ты куда сейчас? — спросила я.

— Поставлю сапоги у печки. Потом пойду наверх к себе.

Он уже взялся за ручку двери. Я стояла на первой ступени, и мы оказались почти одного роста. С этой высоты было видно, что он держит ручку еле-еле. Дверь могла открыться от его веса, если бы он подался вперёд.

— Поцелуй меня, — сказала я.

Он выпустил ручку. Сначала коснулся губами уголка моего рта, так осторожно, что мне захотелось наклонить голову и самой найти, куда. Я взялась за ткань у него на плече. Она была холодная снаружи, в складке от руки осталась тёплой. Когда мы отступили, его лоб ещё касался моего. Никто из нас не спешил к лестнице.

— Завтра книгу покажешь мне с утра? — спросила я.

— До калитки. Если понадобится другая, скажи.

Уже в комнате я развернула клеёнку. Квитанция всё время пыталась свернуться по старому сгибу. Я прижала её ключом от отцовского причала и придвинула свечу поближе, чтобы прочитать мелкое число перед подписью.

Глава 7. На общей строке

Эмиль постучал, когда у меня была продета только одна рука в жилет. Я узнала его по тому, как после второго стука он отступил от двери. Половица там выгибалась у стены и скрипела даже под кошкой.

— Книгу принёс, — сказал он. — Могу оставить на подоконнике.

Я дёрнула жилет за ворот, и вторая рука наконец нашла пройму.

— Входи. Подоконник холодный.

Эмиль вошёл с книгой под мышкой и поставил на комод две чашки. В одной плавал чайный лист, уже почти чёрный. Он подтолкнул эту чашку ко мне.