Тень сомнений

— Дублировать сигнал «Гефеста» с комментарием: «Шлаки атаковали группу кораблей на орбите Леарха. Я — «Харон», выхожу в бой».

Капитан эсминца, не глядя, кивнул:

— Открыть портал гиперпространственного перехода.

И пространство перед кораблём снова исказилось — на этот раз не как вспышка, а как трещина в стекле. «Харон» нырнул в неё, исчезая из одной точки и появляясь в другой, ближе к аду, который ждал «Гефест».

////

Доклад оператора «Гефеста»:

— Фиксирую работу систем наведения.

Один из офицеров, молодой, с лицом, ещё не привыкшим к войне, тихо произнёс:

— У них три линкора. Нас будут уничтожать.

Капитан посмотрел на него, и в этом взгляде не было утешения:

— Мы тоже будем.

Его губы тронула не улыбка, а жёсткая усмешка.

— Орудия к бою! Главный калибр — на ближайший линкор. Вспомогательный калибр — в автоматический режим перехвата опасных целей, под контроль ИИ.

— Принято, — отозвался ИИ.

Оператор кивнул; его пальцы летали по панелям:

— Цели распределены. Главный калибр готов. Дистанция до линкора — 13 а. е.

Башни орудий главного калибра снова пришли в движение, плавно наводясь на указанную цель.

Обнаружено открытие портала гиперпространственного перехода. Из открывшейся воронки появился земной эсминец.

— Принимаем передачу, — сказал оператор.

На мониторе появился седой крепкий старик с окладистой бородкой. На мундире было множество планок: каждая означала годы службы и пролитую кровь.

— Эсминец «Харон» принял ваш сигнал. Вступаю в бой. Держитесь!

И сразу после этого экраны замигали: вражеские дроны обрушились на «Харон», как град.

Эсминец озарился вспышками: ракеты и снаряды сгорали в поле защиты, оставляя после себя короткие вспышки, похожие на бенгальские огни. Ореол силового поля пульсировал, принимая удары. Орудия ПМК очертили пространство трассами коротких очередей.

«Харон» нацелился на ближайший вражеский линкор и выпустил очередь из рельсотрона, проходящего через весь корпус корабля. Снаряды летели, как молнии, разрывая вакуум.

Доклад оператора:

— «Харон» под огнём.

Капитан «Гефеста» не стал ждать:

— ГК, залп!

Все пять четырёхорудийных башен выдали очередь из тандемных снарядов. Металл скрежетал, палубы вибрировали, и казалось, что сам корабль стонет от напряжения.

— Истребители, защищать «Калисту»!

— Задачу принял, — ответили сразу несколько голосов, и в этой синхронности было что‑то успокаивающее: они ещё могли действовать как единое целое.

Вся эскадра противника сконцентрировала огонь на «Хароне»; ПМК эсминца начал захлёбываться, не успевая поражать новые цели. Земной эсминец, получив серию попаданий, полыхнул термоядерным шаром. Это была не просто смерть — это был крик, вырвавшийся из металла. Взрыв испарил немало вражеских истребителей, роями вьющихся вокруг него, и на мгновение космос стал ярче.

Линкор шлаков захлебнулся от потока снарядов, выпущенных «Хароном», и ненадолго пережил гибель эсминца. Планетарную систему озарил второй термоядерный шар, и на секунду все экраны ослепли.

Доклад оператора:

— «Харон» потерян. Вечная память.

Капитан снял головной убор, как будто в комнате стало слишком душно:

— Ветераны знали, на что шли.

Но времени на скорбь не было.

— Приближается волна снарядов главного калибра противника, — доложил оператор.

Башни вспомогательных орудий выдали серии коротких очередей, уничтожая снаряды и ракеты на подлёте. Каждый выстрел был как удар сердца — чёткий, ритмичный, отчаянный.

Лазеры врагов бессильно плясали, натыкаясь на аэрозольную завесу. Но плотность обстрела была такой, что некоторые снаряды всё же достигали брони, и корпус «Гефеста» вздрагивал от каждого попадания, как живое существо от боли.

Оператор:

— Получены прямые попадания. Сработала динамическая защита. Герметичность не нарушена.

Тем временем первые снаряды достигли вражеского линкора, испарив обширные участки обшивки. Проникшая за броню плазма выжгла всю начинку корабля, и он начал разваливаться изнутри, как сгоревший дом. Электромагнитные импульсы вывели из строя все сенсоры, радары и систему наведения противника, и вражеский флот на мгновение ослеп.

— Первый готов, точнее, второй, — сказал капитан, глядя на экран. В его голосе не было торжества — только усталость.

— Перевести огонь на следующий!

Оператор замер; его пальцы застыли над панелью:

— «Калиста» исчезла с радаров!

Истребитель с позывным «Полсотни второй» тут же вышел на связь:

— Я — «Полсотни второй». Наблюдал открытие портала на курсе «Калисты». «Калиста» не уничтожена: она прошла в неизвестный портал. Моё звено шло рядом, но портал закрылся до того, как мы успели войти в него.

Оператор не мог поверить:

— Портал на орбите? Это невозможно.

Истребитель ответил сухо:

— Шлаки вывели из строя спутники других рас‑наблюдателей.

— Заметают следы, гады, — процедил капитан.

— По «Калисте» была серия попаданий в районе ксенополигона.

— Внимание! Приближается новая волна! — доложил оператор.

Серия дистанционных взрывов развеяла противолазерный аэрозоль, и космос снова стал прозрачным — и оттого ещё более опасным.

По броне полоснули лучи тяжёлых лазеров, вызывая детонацию динамической защиты. Батареи вспомогательного калибра начали гаснуть, и плотность зенитного огня резко упала. Вражеские снаряды начали достигать основной брони, и внутри крейсера что‑то рвалось, ломалось, горело.

Капитан понял: долго не продержаться.

— Курс на линкор! — приказал он.

«Гефест», полыхая окнами прожжённой брони, медленно развернулся, как раненый зверь, решивший броситься на врага.

— Экипажу занять места в челноках, приступить к эвакуации. Через пять минут иду на таран.

На главном мониторе появилось лицо центуриона космодесанта в тяжёлом бронескафандре.

— Мы примем бой в своей броне. Прощайте, капитан. Был рад с вами служить, — сказал он, салютуя.

— Иного я и не ждал, — ответил капитан, прикладывая руку к головному убору.

— Беру управление на себя. Всем покинуть рубку, — сказал капитан.

— Я остаюсь, — сказал старпом, не двинувшись с места.

— Я тоже, — вторил голос оператора.

Две девушки неторопливо отодвинулись от мониторов и молча удалились, закрывая шлемы лёгких противоперегрузочных экзоскелетов. Их движения были спокойными, почти ритуальными.

— Я ещё повоюю вместе с космодесантом, — сказал штурман, закрывая толстое забрало шлема бронескафандра.

— Прощайте, братишки. Спасибо за всё. Пускай мы погибнем, но шлаки надолго запомнят наш бой, — сказал капитан в эфир. Потом добавил по внутренней связи:

— Три минуты до форсажа!

Крейсер содрогался от залпов и попаданий; его корпус стонал, как живой, и каждый удар отдавался в груди у тех, кто оставался на борту.

Космодесант покидал крейсер, сразу вступая в бой с истребителями и дронами противника. Пространство вокруг «Гефеста» было усеяно трассерами их рельсотронов — как гирляндами на похоронах.

Дрон шлаков протаранил один из вылетевших челноков, и тот вспыхнул, как сухая трава.

— Форсаж! — скомандовал капитан.

Оператор чётким уверенным движением послал крейсер навстречу смерти.

«Гефест», полыхая пробоинами и теряя пласты брони, рванулся вперёд. Двигатели вышли на критический режим, перегрузки гнули переборки, а уцелевшие орудия главного калибра продолжали вести огонь — будто корабль хотел умереть, забрав с собой как можно больше врагов.

Последний вражеский линкор озарил систему гигантским термоядерным взрывом — пространство вспыхнуло раньше, чем «Гефест» успел достичь цели. Крейсер землян преодолел взрывную волну, получив тяжелейшие повреждения, но не был уничтожен: его щиты погасли, броня обуглилась, системы мигали аварийными огнями, но он всё ещё держался.

Уцелевшие истребители землян и шлаков, вперемешку с элитным космодесантом, продолжили бой в космосе, активно маневрируя на предельных перегрузках, гоняясь друг за другом в невероятной мешанине боя, убивая и погибая. Траектории сходились и расходились, вспышки двигателей сливались с разрывами снарядов, и космос превратился в хаотичный калейдоскоп смерти.

Части космодесантников удалось прорваться к уцелевшему вражескому эсминцу — начался абордаж. В узких коридорах корабля вспыхнули ожесточённые перестрелки: вспышки выстрелов отражались от металлических стен, и каждый коридор становился ловушкой. Несмотря на потери, земляне одерживали верх — не потому, что были сильнее, а потому, что им было что терять.

Покинувшие крейсер транспортно‑боевые катера возвращались обратно, подбирая на обратном пути катапультировавшихся лётчиков и раненых космодесантников. Они лавировали между обломками и вспышками, рискуя быть сбитыми, но продолжали выполнять задачу.

На мостике «Гефеста» экраны гасли один за другим. Капитан смотрел на тускнеющий тактический дисплей, где метки исчезали быстрее, чем успевали появляться новые.

— Системы жизнеобеспечения — на минимум. Остатки энергии — в маневровые и орудия. Будем держаться, пока есть хоть одна пушка, — спокойно, почти буднично произнёс он.

Старпом кивнул, не отрывая взгляда от панели:

— Есть, товарищ капитан.

Оператор, пальцы которого уже едва слушались от усталости и перегрузок, тихо добавил:

— Русские не сдаются!

Капитан чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к стонам умирающего корабля, стер кровь с рассечённого лба.

— Русские не сдаются, — подтвердил он.

И в этот момент из помех радиоэфира прорвался новый сигнал — чистый, резкий, как удар хлыста:

— «Гефест», это оперативная группа «Орион». Мы на подходе. Держитесь ещё пять минут. Повторяю: держитесь. Мы видим вашу позицию.

Капитан прикрыл глаза на долю секунды — не от слабости, а чтобы удержать то, что рвалось наружу. Потом снова посмотрел на экран, и в его голосе появилась новая твёрдость:

— Принято, «Орион». Мы здесь. И мы не отступим.

Где‑то на границе системы пространство снова исказилось — не как вспышка, а как волна, прокатившаяся по ткани реальности. Из гиперперехода выходили корабли: тяжёлые силуэты линейных крейсеров, острые формы эсминцев, мерцание силовых полей. Оперативная группа шла плотным строем, и в этом порядке было обещание: они пришли не просто воевать — они пришли спасать.

Огонь противника на мгновение ослабел: шлаки перегруппировывались, оценивая новую угрозу. Этого хватило, чтобы «Гефест» смог перевести дух — насколько вообще может «перевести дух» израненный крейсер.

— Передайте всем: помощь пришла. Продолжаем прикрывать сектор. Пусть «Калиста» будет найдена, — капитан говорил ровно, без пафоса, как будто отдавал самый обычный приказ.

И тут же новый доклад:

— Фиксирую множественные гиперпереходы. Противник отступает!

На тактической схеме метки начали смещаться, выстраиваясь в новые векторы — но теперь это был не наступательный клин, а хаотичный отход. Шлаки сворачивали операцию, бросая подбитые корабли и мелкие дроны, чтобы сохранить главные силы.

— Не дайте им уйти! — крикнул капитан, и даже в этом крике не было торжества, только холодная необходимость.

Орудия «Гефеста» дали последний залп — уже не такой мощный, как прежде, но всё ещё опасный. Несколько вражеских истребителей вспыхнули и рассыпались на обломки, не успев уйти в прыжок.

А потом наступила тишина — не та тягостная, что была в начале вахты, а другая: звенящая, наполненная эхом только что отгремевшего боя.

Корабли оперативной группы занимали позиции, сканируя сектор, подбирая выживших, фиксируя потери. «Гефест» медленно дрейфовал, его корпус был изрешечён, многие отсеки разгерметизированы, но реактор ещё пульсировал, а на мостике всё ещё горели несколько экранов.

Капитан снял головной убор и провёл ладонью по лицу, стирая пот, кровь и усталость.

— Старпом, подготовьте отчёт. И… найдите список экипажа. Надо знать, кто выжил.

Старпом молча кивнул. Его лицо было серым от пыли и напряжения, но в глазах читалась та же решимость, что и у капитана.

Глава 5

На почти безоблачном небе солнце подернулось дымкой, отчего его свечение стало нежнее.

Казалось, ветер затаил дыхание: шелеста листьев и травы не было слышно. Птицы не перекликались, внимая иному, завораживающему всё живое звучанию.

Пение Нивелиры было слышно дальше, чем можно было увидеть воинство леархид. Как всего лишь одна нота, без слов, меняя тональность, силой женского голоса способна ввести в транс всех окружающих?

От этой песни без слов цепенели, приходя в шокирующий ужас, враги, а тёмные эльфы получали такое сильное воодушевление, что были способны, презрев смерть, без устали идти в бой на любого врага, сколько бы их ни было. Смерть не была страшна, ибо сталь теряла способность поражать их, а доспехи врагов теряли прочность.

Уникальный дар Нивелиры, её невероятная, божественная сила, казалось, меняла саму природу материи в момент песни. Сейчас две сотни всадников верхом на единорогах возвращались в замок Афраменогы, погружённые в ностальгические воспоминания о былой славе народа леархид, словно в гипнотическом трансе.

Далеко позади чадили дымом руины города ненавистных всему живому монахов.

Патриарха шлаков не спасли высокие инопланетные технологии. Природа перерождённых леархид была иной стихией — чистой энергией, способной силой сознания некогда живого существа управлять материей на молекулярном уровне. Выстрел бластера в грудь Эфариарха просто зарядил его ещё одной порцией энергии, не причинив вреда.

Патриарх осыпался прахом к его ногам, потеряв тело и душу.

Все, кто не считал тёмных эльфов своими врагами, покинули город, унеся свой скарб нетронутым.

Илюзора, дав войску живых уйти на достаточное расстояние, внезапно вспыхнула, обернувшись в гигантский плазменный шар. Мощная вспышка зажгла всё, что способно гореть, далеко за границами города. Взрывная волна снесла до основания все постройки и повалила несколько километров леса, затушив его пламя. В самом центре города, под зависшей на высоте Илюзорой, образовалась идеальная полусферическая воронка, покрытая слоем идеально гладко отполированного матового стекла.

Осмотрев результаты своей деятельности, Илюзора полетела вслед за ушедшим войском, стремительно набирая скорость. Её кожу озарило свечение разогретого воздуха, а с кончиков её крыльев срывались струйки закрученного вихрем конденсата.

Внезапно облачность пробила пара космических истребителей шлаков. Высокотехнологичные машины часто незаметно для землян посещали планету. Они ещё на орбите зафиксировали взрыв города патриарха и вошли в атмосферу, чтобы разведать обстоятельства происходящего. Средства обнаружения и наведения оружия истребителей не видели никаких иных воздушных объектов в этом районе, кроме друг друга.

Илюзора развернулась в сторону сбрасывающих скорость небесных машин. Она не знала, что это, кто внутри и откуда они прилетели. Она чувствовала только их враждебные мысли и сразу вынесла им приговор. Её хрупкую фигурку окружило сферическое сияние, и раздвоенная молния в мгновение дотянулась до ничего не подозревающих пилотов. Истребители превратились в два огненных шара, опавших на поверхность дождём огненных искр сгорающего металла.

Она расправила крылья, прислушавшись к каким‑то далёким отголоскам. Кто‑то за пределами уже знал о потере и не мог найти объяснения этому явлению. Не испытав никаких чувств, она развернулась в воздухе и увеличила скорость полёта, чтобы наконец‑то присоединиться к ушедшему далеко вперёд войску живых леархид.

Во главе войска, на своём могучем единороге, в чёрных доспехах ехал Эфариарх, а слева от него — Целестия, по‑прежнему сжимавшая в руке боевую косу. Она то и дело поворачивала голову и смотрела на него влюблённым взглядом, а потом мечтательно закрывала глаза, и её лицо озарялось улыбкой, будто к ней вернулась юность, минувшая сотни лет назад.

Пение Нивелиры стихло. К войску приблизилась Илюзора, совершая изящный пируэт вокруг подруги. Они перекинулись взглядами и закружились в воздухе, словно играя.

Воинство леархид вышло из забытья, воины начали перешёптываться, делясь впечатлениями. Все были довольны результатами похода, несмотря на полное отсутствие трофеев, ибо у смертных не было ничего достойного внимания леархид.

Впереди был древний легендарный город, воспетый менестрелями давно минувших веков. Этот город помнил мир и великолепие первого рассвета и все последующие войны, кровь которых унесла широкая бурная река. Город, словно гигантский корабль, вечно плывший против течения, стоял ровно посередине реки. Город‑крепость был центром, через который пролегал единственный мост через эту реку. Его стены, словно борта корабля, веками держали бушующую стихию воды, разрезаемую форштевнем передней башни, вечный огонь в которой ни разу не гас за все века.

Едва войско ступило на мост, вдалеке уже показалась статуя всадницы. Целестия и Эфариарх переглянулись: он подмигнул ей, она улыбнулась в ответ.

Илюзора и Нивелира поднялись выше, пропуская под собой воинство, возвращающееся домой. Они тоже увидели сходство Целестии со статуей всадницы, идущей в бой верхом на боевом единороге и держащей в руке боевую косу.

\\\\\\\\\\\\

Город леархид раскинулся перед войском, будто воплощённая песнь камня и света — грандиозная, торжественная, величественная. Это была монументальная симфония, высеченная в камне и закалённая веками.

Единственный проспект, прямой и беспощадно ровный, словно лезвие судьбы, вёл прямо к замку: ни свернуть, ни укрыться — только идти вперёд, навстречу славе. По обе стороны взмывали вверх здания, будто лезвия, пронзающие небеса, — из полупрозрачного кварца, излучающего холодное голубоватое свечение, которое казалось не отражением света, а внутренним огнём самого города.

Колонны и контрфорсы поддерживали невесомые галереи, где в нишах дремали статуи древних вождей. Каменные взгляды их были устремлены вперёд, в вечность, и в этом взгляде читалась не просто память, а непреклонная воля, пережившая тысячелетия. Между башнями тянулись хрустальные мосты, и ветер, проходя сквозь их тонкие грани, рождал тихий, звенящий гул — словно город сам тихо напевал себе древнюю мелодию, знакомую каждому леархиду с рождения, мелодию, что могла заставить замереть даже время.

Улицы были вымощены плитами из чёрного обсидиана, отполированного до зеркального блеска. В их тёмной глубине отражались не только небо и башни, но и едва уловимые всполохи энергии, пульсирующей в самой ткани города: леархиды не просто строили — они вплетали в камень свою силу, и город жил, дышал, отзывался на присутствие своих детей едва заметным трепетом, будто сердце, бьющееся в толще скал.

По этому единственному проспекту, чеканя шаг, двигалось воинство. Всадники на единорогах шли ровной, неотвратимой волной, и в их движении была не просто дисциплина, а первозданная мощь, отточенная в тысяче битв. Их доспехи не звенели — и потому казалось, что войско скользит, как тень, лишь изредка нарушая тишину глухим стуком копыт и тихим шелестом знамён, расшитых серебряными нитями, которые мерцали, словно отголоски звёздного света.

Единороги ступали с царственной неторопливостью, их рога, словно тонкие иглы света, едва заметно мерцали, отзываясь на энергетические потоки города, будто сами становились проводниками его древней силы. В воздухе витал тонкий аромат — смесь озона, нагретого камня и чего‑то неуловимо древнего, будто сам воздух здесь хранил память веков, шептал забытые имена и имена тех, кто ещё будет прославлен.

С обеих сторон на воинов смотрели немые свидетели истории: барельефы, изображавшие великие битвы и триумфы, и витражи из цветного стекла, в которых плясали отблески вечного огня, горящего на главной площади. Простые жители — торговцы, пекари и ремесленники — замерли, заворожённые зрелищем: ведь давно здесь не было таких шествий, способных пробудить эхо минувших эпох. Леархиды же лишь слегка склоняли головы, отдавая дань статуям предков, и продолжали путь с достоинством тех, кто уже сам стал легендой.

Проспект неумолимо вёл вперёд, постепенно сужаясь и превращаясь в торжественную аллею, обрамлённую рядами каменных стражей — фигур, высеченных из монолитного обсидиана. Их лица были лишены эмоций, но в позах читалась готовность в любой миг пробудиться и встать на защиту, будто они не были изваяниями, а лишь на мгновение застывшими воинами, ждущими приказа.

И вот впереди, на высоком холме, вознёсся замок Афрамегоны. Он стремился не только ввысь, но и вширь, будто вырастал из самой земли, сливаясь с ней, становясь её продолжением — вечным и несокрушимым. Стены его были не гладкими, а словно сложенными из тысяч слоёв кристаллического камня, каждый из которых ловил и преломлял свет, создавая иллюзию, будто замок окутан живой радугой, переливающейся в такт дыханию города.

В этом замке находилась древняя академия некромансеров, таившая в себе великие знания жизни и смерти, — хранилище тайн, которые могли возвысить или погубить целые миры. Лишь немногие избранные могли завершить обучение, развив в себе дар возрождения и преображения, дар истинного бессмертия, что был не просто вечной жизнью, а способностью переписывать саму ткань бытия.

Воинство приближалось, и с каждым шагом воздух становился гуще, насыщеннее, будто реальность уплотнялась вокруг, подчёркивая значимость момента. Шелест знамён сливался с едва уловимым гулом города, превращаясь в единый торжественный ритм.

Ворота медленно, без скрипа, раскрылись, пропуская всадников внутрь. И когда последний из них пересёк порог, город тихо вздохнул — не звуком, а едва уловимым колебанием энергии, пробегающим по камням, словно по жилам, — словно признал: его дети вернулись домой, и сама земля готова была служить им вновь.

\\\\

Далеко за системой Леарха, в командном модуле флагманского линкора «Клык Шлаки», экраны вспыхивали тревожными маркерами. Капитан Вракс, сжимая подлокотники кресла до побеления костяшек, смотрел на данные телеметрии, которые не укладывались ни в одну из известных моделей боя. Он болезненно морщился и злобно поглядывал на подчинённых, отчего те выполняли приказы бегом, вжимая головы в плечи.

— Ещё раз! Повторить сканирование сектора! — рявкнул он, и голос гулко отдался в герметичном отсеке.

Техник, не поднимая глаз от консоли, быстро щёлкал переключателями, боясь впасть в немилость.

— Данные не сходятся, капитан. Тепловые сигнатуры истребителей резко взлетели до уровня термоядерного взрыва, а потом — ноль. Никаких обломков, никаких спасательных маяков. Как будто корабли просто… перестали существовать.

«Шанкар вам в глотку!» — выругался Вракс, ударив кулаком по подлокотнику, отчего тот жалобно скрипнул.

На соседнем экране мелькнули кадры со спутника‑наблюдателя: вспышка над руинами города, яркая, как миниатюрное солнце, и следом — странная гладкая воронка на месте эпицентра.

— Прилёта какого‑либо боеприпаса в этот район зафиксировано не было, — доложил дрожащий от страха голос техника.

— Это не обычное оружие, — пробормотал старший аналитик, вглядываясь в спектральный анализ. — Энергетический выброс выходит за пределы всех наших моделей. И последующая аномалия на поверхности… Это не результат ядерного взрыва. Это как будто материя была переплавлена и выровнена по какой‑то идеальной геометрии. Нет радиоактивного следа вообще.

Вракс злобно стиснул зубы.

— Объявить боевую тревогу. Передать на все корабли эскадры: выдвигаемся в сектор Леарха. Похоже, под видом исследования земляне испытали какое‑то новое оружие. Нужно срочно оповестить Галактический совет о том, что земляне нарушили конвенцию о невмешательстве в развитие зарождающихся цивилизаций. Пусть на них наложат санкции, и они наконец‑то перестанут совать свой нос куда не следует. Мы этих приматов загоним обратно в каменный век! — зло прохрипел он.

По залу прокатился тихий гул командных каналов — сотни голосов сливались в единый поток приказов, предупреждений, отчётов. На голографической карте системы красные метки кораблей шлаков сдвигались, выстраиваясь в атакующий порядок, готовясь к открытию гиперпространственного перехода.

Тем временем над обратной стороной Леарха дрейфовали, ничего этого не зная, научно‑исследовательское судно землян «Калиста» и тяжёлый крейсер «Гефест».