Язык Ветра. Птица Свободы

– Ты любишь высоту?

Юдж поднял на неё взгляд. Он не знал, почему она спросила это. Но вопрос заставил его задуматься. Он всегда любил смотреть вверх. Любил смотреть с крыш. Любил чувствовать под собой пустоту, когда стоял на краю чего-то великого. Любил ощущение пространства, бесконечности, безграничности. Он не знал почему. Но знал, что это правда.

– Да.

Она медленно кивнула и улыбнулась, но в её улыбке была печаль.

– Я знаю.

Юдж почувствовал странный холод в груди.

– Ты что-то скрываешь.

Она вздохнула, переведя взгляд на горизонт.

– Ты поймёшь потом.

– Зачем ты меня спасла? – спросил он, сжимая кулаки.

– Потому что ты должен был выжить.

Юдж ощутил раздражение.

– Это не ответ.

– Но это правда.

Она не посмотрела на него, но тихо произнесла:

– Не падай.

Её голос был мягким, но в нём было что-то, что невозможно было проигнорировать. Юдж не сразу понял смысл.

– Что?

Она развернулась к нему с серьёзным взглядом.

– Не падай.

Он сморщил лоб, не понимая. Стало жутковато от всего этого монаршего предвидения.

– Ты о чём?

Она улыбнулась снова, но её улыбка была как у человека, который говорит с призраком.

– Вот смотрю я на тебя… – говорила она, словно потеряв свою учтивость и некоторую манерность, что доселе старалась удерживать на лице. – Ты не убийца, Юдж… Ты мальчик, которому нужна мать или старший брат… Ты обычный сирота, попавший в лапы голода… Так как же ты стал таким?

Юдж не знал, что сказать, челюсть его то открывалась, то закрывалась, в попытке издать хоть какой-то внятный звук. Казалось, что вопрос тот монархиня бросила сама себе, но тогда зачем было это произносить вслух, чтобы он услвшал?

– Я не… не понимаю. Я крал… Но абсолютно точно не убил никого…

– Это нормально.

– Нормально? – мальчик обомлел. – Не вижу теперь ничего нормального… Кто ты такая? Почему говоришь мне все это?

Монархиня глядела взглядом, которым смотрят в прошлое старики, когда вспоминают пережитые утраты. Так смотрят и лохеи, прошедшие боевые действия, и мужчины, потерявшие семью. Таких взглядов Юджу приходилось видывать еще в Карулукане, и у всех у них была общая переменная… Объяснимая переменная. Опыт, или утрата. Но взгляда такого на лице молодой девушки, Юдж еще никогда не видал. Он, казалось, прибавлял ее облику соб пятьдесят… Хотя, кто знает наверняка, сколько некоторым монархам соб. Одни живут сотни оборотов, другие чуть ли не ровесниками ему могут прийтись – а лица будут у всех гладкие, без старинки.

– Просто помни, что свобода не в том, чтобы быть в просторных полях, – заговорила монархиня, каким-то торжественно-печальным тоном. – Хоть ты думаешь о полях, как о свободе, на самом деле ты даже сейчас пленник. А ведь можешь идти куда взбредётся… Тут ты, наверное, спросишь: «Как же не в полях тогда?».

Масахи обронила тревожный смех, и, казалось, стала вытирать короткие слезинки с уголков глаз. К Юджу она стояла в профиль, так что он лишь по сменившемуся тону в голосе обнаружил, что что-то неладное происходит.

– А что тогдасвобода? Если не простор вокруг меня? Не контроль со стороны манхига и взрослых? – вдруг спросил он, не столько понимая, о чем они вообще толкуют, сколько просто решил поиграть в эту странную игру. И быть может, только лишь потому решил поиграть, что хотел удержать Масахи подольше, ведь их прощание уже витало где-то рядом, подобно разряженному воздуху, что предвещает грозу.

Она обернулась ещё раз, бросив последний взгляд на горизонт и рассмеялась. Юдж не понимал, что в этом смешного, но её смех был искренним. Она не смеялась над ним. Она смеялась над временем, над тем, как нелепо оно складывает судьбы. Она смеялась, зная, что это прощание.

Юдж взял было воздух в лёгкие, чтобы что-то спросить, но… Она уже спускалась по тропе вниз, в гущу леса. Её фигура постепенно исчезала среди деревьев. Юдж не пошёл за ней, его дербь был в другой стороне.

Он просто остался стоять. Тогда он ещё не осознавал, что эта встреча останется с ним навсегда. Но когда-нибудь… На краю другой скалы… Он вспомнит этот момент и тогда поймёт.

Но вот вдруг она остановилась, уже сделав несколько шагов вниз по тропе, ведущей в глубь леса.

Солнце уже опускалось за горизонт, озаряя её белые волосы золотым светом. В этом нуаретнем сиянии её силуэт казался для Юджа бесконечно далёким.

Она смотрела вперёд, туда, где тянулась дорога, но что-то в её осанке изменилось. Юдж не знал, что это – грусть или облегчение. Он не мог разгадать её. Он не хотел признавать, что что-то внутри него уже ощущало потерю. Он не хотел слышать то, что она сейчас скажет. Но она всё равно сказала, чем сильно удивила.

– Я поняла… Что бы теперь ни сказала – всё будет неправильно расценено. И просторы уберёшь – будешь не свободен. Как тот лебедь, так? – она иронично улыбнулась и будто прямо сейчас что-то осмысливала, какую-то новую мысль, посетившую ее.

– Ты откуда про лебедя знаешь… – изумился Юдж, округлив глаза.

Он смотрел на нее теперь уже не то отстранившись, не то наоборот, исполненный горя и тоски по родным краям – желая подойти ближе. Она лишь улыбнулась – и хейлель его пойми, что такая ее улыбка могла значить.

– Ты хотел свободы, тебя презирали во дворце, но ведь мальчишкам легче не стало от того, что ты ушел. Они так же живут своей жизнью. Уйти не выход. Но Юдж, унести с собой жизни обидчиков – это тоже не выход.

– Я… я не понимаю… Что вы говорите…

Она вдруг считала с его лица потерянность, в которой уже было невозможно воспринимать факты здраво.

– Юдж, одно только запомни: мир лежит во тьме, а твоя клетка мало того, что заперта, так еще и среди тьмы.

– Какая клетка?… – испуганно прошептал Юдж.

Чуть запнувшись Масахи, продолжила свою странную прощальную речь.

– Ты выбрался наружу – стало ли тебе хоть чуточку легче? – это был риторический вопрос, в котором «нет» следовало из самой интонации девушки. – А значит клетка заперта не из-за того, что ты считаешь причиной, а из-за того, что… Быть может ребус вовсе не в том, чтобы попытаться ее взломать или открыть, а в том, чтобы избавиться от проклятья, что угнетает тебя изнутри?

Тут вдруг она поняла, насколько торопливо и несвязно все это выпалила.

– Юдж… – как-то волнительно обронила она, прикрыв глаза ладонью.

– Я не называл тебе своего имени… – глаза мальчика еще больше округлились, когда он вдруг осознал, что их знакомство было односторонним. Что всю солсмену он не обронил ни одного слова о себе. – Откуда ты знаешь меня? Откуда знаешь про лебедя… Про дворец…

Зажмурившись, она пыталась подобрать слова красивее, удачнее… Но для столь короткого времени, отведенного ей – ничего не казалось таковым.

– Важно то… То есть… – продолжала Масахи, теряясь в мыслях, – Важно не то, что клетка заперта, важно то, станет ли твоя клетка лунным фонарём среди мрака. Есть ли свобода в самом тебе, есть ли в тебе воля, и подчинен ли воле весь твой разум и каждая мышца твоего тела, понимаешь, о чем я? Свет он там, где воля, там, где лийцур… Да, ты не сможешь… То есть, ты не монарх, но лийцур, Юдж – это то, что простирается изнутри нас в этот мир! И если твоя клетка станет светильником – тебе не придется никуда улетать. Понимаешь? Скажи, что ты понимаешь…

Она навзрыд залилась слезами. Юджу всё это совершенно было не ясно. Ни ее слова о свободе, ни ее поведение, ни причина столь горьких переживаний. Одно он запомнил наверняка тогда из той беседы – воля. Сила воли – вот что определит его свободу.

Масахи была первой и последней, кто отнесся к нему хорошо в этом мире, и, если ее желание – это воля, значит он положит всю свою жизнь, чтобы подчинить себе все свои страсти и пороки.Воля – это и есть путь к истинной свободе, кажется так она сказала? – протянул в себе вязкую и почти неотвратимую мысль Юдж.

– Столько времени мне понадобилось, чтобы понять тебя, Юдж… Прости… Прости что я только сейчас все это говорю… И спасибо.

Он моргнул.

– За что?

Она медленно развернулась, снова посмотрела на него. Все равно он ничего не поймет. Зато она теперь поняла, пусть было и не ясно – что именно.

В её взгляде было что-то, чего он никогда раньше не видел в глазах других людей. Как будто она уже знала его таким, каким он ещё не стал. Как будто он уже был для неё кем-то важным, и все то время, пока они прогуливались по городу – она сдерживала этот не высказанный секрет, но вот теперь не удержав эмоции – раскрыла.

– За то, что ты решил помочь мне, хоть даже не знал, кто я такая на самом деле… Пусть и помощь твоя не была праведной, все же Эмет твоею рукою свершил правосудие… – она вдруг изменилась в лице: возвела очи к небу и словно бы стала молиться навзрыд. – О, услышь меня, Повелитель, за неприкаянный нэфэш, этого беззащитного мальчика… Прости его, и дай упокоиться ему в примирении с хаимом.

Юдж сжал зубы, ему было страшно и грустно одновременно.

– Ты чокнутая. Я не понимаю тебя.

Масахи улыбнулась – мягко, печально, но без сожаления.

– Ты поймёшь, когда придёт время.

Она вытерла слезы рукавом, и тогда Юдж сделал шаг вперёд, он хотел что-то сказать, задать вопросы, понять, что происходит, но она опередила его.

– Ты думаешь, что мы прощаемся, но для тебя – мы увидимся завтра. Позволь мне лишь раз еще излить тебе мои чувства… Я так долго этого ждала… – долгая пауза легла между ними, пока монархиня не опомнилась и не продолжила. – Главное не мучай меня расспросами о том, что я сказала тебе сегодня, быть может тебе это не поможет. Но зато я буду готова выслушать тебя. Тебе ведь наверняка хочется так много всего мне поведать, не так ведь?

Её голос стал мягче, тише, но в нём была скрытая боль.

– А для меня… – она глубоко вдохнула, но так и не закончила фразу. – Я постараюсь спасти тебя…

– Спасти?

– Да, – коротко кивнула она. – Помнится мне, твой хаптамфу определяется с тысячи девятьсот восемьдесят седьмой собы, двадцатая декада, поместье Карулукан… Там ты родился?

Юдж обомлел. Он не знал исчислений, которыми она разбрасывалась, но с солсменой его рождения, а также местом она явно не прогадала, а потому, чтобы перепроверить самого себя он исправил ее дату, повторив вслух.

– Вообще-то триста восемьдесят третья соба по эпохе Фракций… – замерев ответил он. – Двадцатая декада, завершенная – это так, да. Карулукан – да… Поговаривают, это самый древний дворец дукэса, одно из его первых имений. Ты столько обо мне знаешь… Но откуда?

– У дяди большие владения, – быстро отмахнулась она от его вопроса, – Юдж, скажи мне, где конкретно ты родился.

– Флигель сто сорок пять – он был раньше местом, где повитухи держали рожениц. Так было пока Жахата – моя повитуха, жива еще была.

Почему он ответил ей, и как именно ей удалось выманить из него настолько личную информацию – он не знал. А самое главное не понимал вообще, о чем та говорит и для чего ей нужны были вводные данные его хаптамфу?

Время и место рождения в Небоземье имели особый смысл. Высшие монархи, а также архилы ордена Времени могли применять такие данные ко своим алгоритмам. И благодаря особым формулам были способны рассчитать будущее каждой живой твари в Небоземье. Конечно же одного лишьвремени и места было недостаточно, нужен был доступ и к другим переменным, таким как генетические особенности исследуемого человека, окружение в котором ему предстоит расти, надо было знать и проследить каждого авторитетного человека, который сможет повлиять на него, ведь именно они – являются гвоздями в узлах образующих характер… А характер определяет не мало, равно как и ничего не способен изменить…

И все это проследить, изучить и перемножить, казалось было невозможным, если только весь мир – не один большой спектакль, за которым стоит кукловод… Одновременно со всем этим истина хаптамфу – была неоспоримой, и порой лишь по капле данных, даже старики-материалисты были способны сказать очень много о судьбе какого-нибудь ребенка.

И быть может именно поэтому Юджа опасались, что его хаптамфу написан был у него на лице? Что с ним не так? Проклят? Это потому, что волосы алые? Генетика… Такая переменная есть. Место и время рождения? С ними тоже было что-то не так?

Теперь Юдж был совсем потерян. Он задавал себе вопрос за вопросом. И вновь приходил к самому главному: Она сказала, что собирается его спасти? Но спасти от чего?

Он не понимал, как не понимал и то, почему она прощается с ним именно тогда, когда у него появилось столько всего что бы он хотел ей рассказать.

– Останься… – хрипло попросил он, но уже не так настойчиво, как прежде заставлял ее отпустить руку зареном, но в полном благоговении, осознавая собственную зависимость перед ней.

Вместо каких-либо ответов Масахи прошептала:

– Воля должна пересилить проклятье твоего хаптамфу, только так ты сможешь выбраться из этого порочного уравнения… Не падай! – она оглядела его внимательно, с ног до головы. – И вот, возьми это.

Она сняла свою подвеску с груди, это был красный камень с узором цветка и передала ему вместе с мешочком перевязанным алой лентой.

Не падать? Не падать в смысле – духом? – обдумывал потом эти слова сам Юдж. Если так, то вполне возможно, ведь тогда это бы очень даже вписывалось в ее представления о свободе, которыми она так страстно делилась прежде.

А может быть не падать с высоты? Это еще что? Может дело в том, что он сказал ей что любит высоту? Или же дело в том, что ему не следует падать в грязь лицом?

Ну и последнее заключение, к которому Юдж вообще смог прийти этим нуаретром, прежде чем заснуть – Не падать морально, не опуститься низко до того, чтобы… Чтобы что? Что считается самым низшим деянием по монаршему кодексу? А впрочем, важно ли оно теперь, если он встретит ее завтра? Тогда зачем она плакала, если завтра они встретятся? Она ведь так ему и сказала в конце, не: «Прощай», а: «До завтра».

А еще она просила не спрашивать ее ни о чем из того, что сегодня ему поведала.Как же тогда быть?

Он смотрел в луннее небо уже из своего укрытия, прокручивая снова и снова момент их разлуки сегодняшним нуаретом.

После тех слов Масахи развернулась и пошла дальше. Юдж не двинулся с места. Он смотрел вслед уходящей монархини, пока её белая фигура не растворилась в лучах солнца, среди тонких троп, ведущих в зеленую глубь леса.

Ветер поднялся с уступа, закружил пыль и мелкие камни. Юдж так и не сдвинулся. Но впервые за долгие собы он почувствовал, что остался не только один, но и пустой.

На его ладони лежал мешочек, он его раскрыл и стал разглядывать серебро. Монеты слабым блеском отражали свет. Он проверил каждую грань, проводя пальцем по цветку, гравировке на ребре, знакам Гармонии. Деньги. Настоящие. Он мог купить еду, заплатить за ночлег, перестать красть. Он мог стать кем-то другим.

Он откинул голову назад, раскинувшись на ложементе, где некогда спала его гостья. Там же и остался лежать ее серый плащ, который она забыла. Переполненный эмоциями Юдж теперь вдруг задумался над тем, что такой же плащ подстилал себе последние несколько луней для сна. Было сложно сказать тот же ли плащ это был или другой. Он просто закрыл глаза и сон быстро окутал его разум, пусть и беспокойно.

Воспоминание 4. О Масахи II

Проснулся Юдж под пение птиц. Внутри дербя было тепло – солнце уже поднялось и пробивалось сквозь верхнее отверстие дупла, заливая его мягким светом.

Первое что он проверил – это наличие гостьи, как и ожидалось ее не было, как и не было ее серого плаща… Или его серого плаща… Он просто уже не хотел ничему удивляться, а встал и принялся за разминку.

Он нисколечко не чувствовал себя отдохнувшим, но смена сулила быть насыщенной, потому он не стал ждать, а вылез из убежища и направился обратно в город.

Сегодня он не крал, а шел, зная, что у него есть деньги: крутя носом перед каждой лавкой с безделушками. Он выбрал маленькую лавку у рынка, где продавали горячие пирожки с мясом и картофелем. Старый торговец бросил на него оценивающий взгляд, но ничего не сказал. Юдж показал монету, и тот кивнув завернул пирожок в бумагу и протянул вместе со сдачей из нескольких медяков.

– Вот и всё? – спросил продавец.

Юдж на секунду нахмурился и дерзко отозвался, еще, прежде чем успел укусить своё лакомство.

– Что всё?

– Вчерашний воришка, а сегодня платишь серебром.

Юдж застыл.

Продавец усмехнулся, наблюдая, как тот медлит, словно не знает, что сказать.

– Богатые друзья полезны, да? – продолжал мужчина свое злорадство.

Юдж сжал зубы.

– Это не твоё дело.

– Возможно, но таких, как ты, я видел много, а вот чтоб менялись… – бросил он вызов юноше и сделал вид будто задумался над чем-то. Спустя короткую паузу он отрицательно покачал головой. – Ни разу.

Юдж не ответил. Он взял еду, быстро отвернулся и ушёл, чувствуя на себе взгляд продавца. Всю солсмену он шатался по кузнецам, ища места, где бы его были готовы принять на работу. Сегодня его репутация была уже очищена, и только одно интересовало зевак теперь, при виде его –где же та монархиня теперь и кем она ему приходится.

Юдж, как всегда, попусту не болтал, а лишь давал всем понять, что не их это дело.

Манерами он не отличался, да и характером не был готов уступать, так что ему сразу же не понравилась идея прислуживать в таверне, где он уже успел побывать и несколько градусов попробовать себя в роли официанта. В кузницах его отсылали, а вот шанс в гильдии он разглядел, правда вступительные взносы требовались слишком уж большие. Он было почти даже и определился со вступлением в одну из таковых, кстати даже не решившись сравнить условия участия среди других объединений торговцев.

Гильдия называлась «Двенадцать Врат», чьи покои занимали старую башню из чёрного базальта на склоне нижнего яруса. В последние собы гильдия принимала новых участников неохотно, с торжественным холодом.

Воздух здесь хранил запах сургуча и старой пыли, с примесью холодного металла – не гнили и не жирных прилавков, а той сухой важности, которой пропитаны печати, архивы и сама иерархия коммерсантов. На стенах – гербы союзных гильдий, выгоревшие гобелены, свитки в стеклянных нишах, и даже один обугленный кусок полотна, как сказано было в табличке, принадлежащий самому Памаду Рейбзенкрули – тому, кто, мол, подписал первый устав Северного Торгового закона, акта, что регулировал торговлю всех северных наделов, облегчая пошлины торговцам в зависимости от их стажа, типа торговли, и прочих тонкостей.

Регистрационный пост, или как здесь его называли – каменный переносиц, представлял собой длинную полукруглую стойку из старого белого камня, усеянную надрезами, потёртостями и чернильными пятнами. За ней сидел мужчина с длинной бородой, опоясанный жгутами с печатями разных цветов – каждая означала гильдию, через которую он когда-либо оформлял приём. Его звали Курат Гривель, а по уставу – Ведомец Писарей, и он имел обыкновение разговаривать, не отрывая взгляда от своих записей.

Юдж стоял, переминаясь с ноги на ногу, у него в руках был свиток заявления, уже почти заполненный. Осталось только подписать имя и вдавить каплю крови – обычная практика, чтобы потом не отпирался. Он читал строки, щурился, снова перечитывал. Всё это начинало казаться чем-то тяжёлым, обязывающим. Монет он уже отдал достаточно. Медяки и пара серебряных были аккуратно положены в коробку рядом с Ведомцом Писарей.

Позади, у кованого поручня, негромко переговаривались двое – одетые не слишком богато, но в этих складках на локтях и бронзовых застёжках чувствовалась гильдейская уверенность: не писари, не лавочники, а старшие, те, кто сидит в приёмных заседаниях и решает, кого ставить на перевозки в западные долины, а кого – на уборку складов. Голоса не были злыми, но в них сквозила осведомлённость, как у тех, кто знает слишком много, чтобы говорить громко.

– Вчера нуаретом её точно видели у врат второго яруса. Белый наряд. Волосы – как иней. И не одна.

– Не одна?

– Не одна. С пацаном была. Маленький, в рваном. Кто-то шепнул – с Хромного пригорода, карманник вроде.

– Карманник? С ней?

– Ага. Видишь, до чего дошло? Говорят, ушла лунью. А теперь… Видели сегодня. Мелькнула у балкона, возле сада на арке. Но это только учёным, да студентам известно. Кто ж из работяг там бывать мог, – бросил мужчина на ветер, как бы намекая на авторитет слухов, которые вероятно были начаты не кем-то там, а образованными людьми с верхнего уровня. – А вот пацана сегодня уже с ней нет.

Юдж замер. Сначала – просто ухом. Потом – плечами. Потом – всей кожей. Перо что он держал в руке, теперь немного раздвоилось, как от сильного удара по голове. Прядь волос упала на лоб.

– Простите, вы про кого…? – голос у него сорвался, как будто пришлось вдохнуть горячего воздуха.

Мужчины переглянулись. Один из них – с гладким лицом и глазами, в которых, казалось, навсегда прописалась усталость от молодых – смерил его от плеч до носков.

– Ты лучше смотри, куда печать ставишь, – проговорил он, и от его тона у Юджа кольнуло в затылке.

Перо. Свиток. Бланк, где уже значилось почти всё, кроме подписи и капли крови. Ведомец Гривель как раз вертел в пальцах пломбу – тот самый знак, который должен был припаяться к свитку, если бы всё пошло по плану.

– Это она… – в исступлении вдруг промолвил Юдж.

Его пальцы отпустили документ так резко, будто тот его обжёг. Свиток распахнулся, чернила растеклись, серебро и медяки остались лежать рядом – чужие, не имеющие теперь никакой власти над тем, что происходило внутри него.

– Эй! – выкрикнул Гривель, вскакивая, словно в нём на секунду пробудился былой чин. – Молодой человек! Так печать не ставят!

Но дверь уже распахнулась, и воздух вырвался наружу, как из горящего дома, и Юдж – вместе с ним. Ступни гремели по камню, сердце колотилось о рёбра. Одна только мысль звучала громче прочего:«Если она здесь – всё остальное подождёт.»

Солнце уже клонилось к закату, и его лучи, застрявшие в арочных просветах первого яруса, как бы рассыпались по всему склону медной пылью: оседали на выцветших флагах, цеплялись за купола дворцов, стекали по крышам, покрытым острым резным камнем, который, несмотря на сырость и обломки птичьего помета, всё ещё сохранял ту монархическую строгость, которой отдавал сам город. Хромный не был построен – его выдолбили, вытесали, вырезали из склона, как высекали бы великана из скалы. Он был не на горе – он был горой, но такой, которая подчинилась человеческой воле и стала многослойной, как легенда, пересказанная и перекроенная сотнями менестрелями: у каждого на свой лад.

Промчавшись по плитам широкой террасы, он свернул к балюстраде, где пересекалась одна из триумфальных лестниц, – не новодельных подъёмов с лийцурными приводами, не гильдейских лифтов с зеркальными внутренностями, а одной из тех самых лестниц, древних, как сам дукэс, идущих от Дворца Самоктарта вниз, пересекая сердце города. Двенадцать их всего, по числу наделов, и каждая носила имя потомка. Но не имена были сейчас важны.

Дыхание сбивалось уже на первом пролёте. Он хватался за перила, пальцы скользили по изъеденному ветром мрамору, ступни больно ударялись о широкие, потертые ступени.

Дурак… пять медяков, – подумал он с горечью, вспомнив что воспользоваться подъемником обошлось бы куда дешевле, – пожалел, а теперь платишь собственными ресурсами.

Он поднялся чуть выше и остановился. Не потому, что не мог дальше, а потому что в этом порыве чувствовалось что-то необратимое. Если она уже наверху – он может её не догнать. А если спускается по другой лестнице? Вчера ведь они поднимались по этой… Значит, и сегодня…

Он оперся лбом о холодный камень. Сквозь шум в ушах пробивались запахи: каменной пыли, горелого масла с нижних мастерских, сухой пыли от чьей-то метлы, ароматных трав, высыпающихся из лотка какого-то носильщика. Звон металлической цепочки от подвески, трепет ткани на балконе, гул лифта где-то сбоку. Мороз, который вытягивал из его горячего тела густой пар. Всё сливалось в вязкую, жгучую ностальгию – не светлую, а ту, что впечатывает момент в самую сердцевину, как татуировку: вот он, этот поворот, этот запах, эта пятнистая тень, осевшая от трубы. Когда-то он всё это вспомнит. Может быть, и не раз.