Язык Ветра. Птица Свободы

Язык Ветра. Птица Свободы

Неужели не ясно, что, если вы подчинились кому-то и готовы его слушаться, рабами его становитесь: можете сделаться вы рабами греха, что к смерти ведет, или рабами того послушания, что ведет к праведности.

(Послание апостола Павла к Римлянам 6 глава 16 стих)

Предисловие Автора

Пока я работал над переводом этой истории, ветер шептал мне о разных ужасах, с которыми столкнулся наш герой. Я и сам не хотел бы описывать многое из того, о чём довелось здесь рассказывать, но сколько бы я ни боролся с собой, осознание, что эта история должна быть поведана – не давало мне покоя.

Вероятно, тому две причины.

Во-первых, судьба Юджа занимает ключевое место в общей повести, которую я собираюсь донести до читателя. Во-вторых, потому что его история помогает понять: плохими люди не рождаются. За многими, кого мы склонны осуждать, стоят сложные судьбы, и, если бы мы только могли знать их до конца – непременно обратили бы лица свои к всепрощающей милости Господа Бога.

Напомню: я лишь переводчик языка, рассеянного в ветрах, и повествую об утерянных мирах, что некогда существовали.

Эта рукопись отличается от прочих тем, что в центре её стоит человек одержимый. Прогнивший от собственных страстей и разрушенный страхом. Прошу не судить меня строго, когда дойдёте до сцен, которые покажутся вам жестокими. Они, возможно, и есть жестокие, но прошу помнить – подобных историй вокруг нас тысячи. Их можно рассказать не только языком ветра, но и любым другим.

Прежде чем вы приступите к чтению книги, позвольте уточнить: при переводе с языка ветра я оставил некоторые термины без изменений, а другие адаптировал, чтобы они занимали промежуточную ступень между языком ветра и вашим родным. Так, например, исчисление времени здесь происходит не в днях, а всолнечных сменах – ведь именно по движению солнца ведётся отсчёт в Небоземье.

Полный оборот планеты Небоземья вокруг своей оси занимает360 градусов, и именно в градусах небоземцы привыкли исчислять время, а вовсе не в наших часах.

Таким образом, новаясолсмена наступает не в полночь, а с восходом солнца – тогда на их часах стрелка указывает на 0 градусов, и начинается утро. Только вот у них нет слова «утро» – вместо него они используют что-то похожее слову образованному от нашего «заря», потому я его так и перевел: зарено; когда стрелка часов перекатывает за 90 градусов, и солнце встает в зенит, они вместо «день» так и обзывают это время суток – зенит; вместо «вечера», в их 180 градусов, а наши 18:00– наступает – нуарет; а «ночь», приходит после 270 градусов – это, как наша полночь, и такое время суток выражается словом лунь – простым и интуитивно понятным.

Когда речь идёт о меньших промежутках, чем градус, там действуют свои минуты и секунды, не совпадающие с нашими – скорее, они сродни угловым единицам, знакомым нам из курса геометрии.

Если же говорить о больших временных отрезках – то привычные нам недели в Небоземье не прижились. Их заменилидекады – связки из десяти солсмен, что логично, исходя из самого корня слова.

Год же, то есть полный оборот планеты вокруг солнца, называетсясмена оборотная, или, сокращённо, соба. Она занимает ровно 360 солсмен.

Есть и другие термины: какие-то я перевёл полностью, какие-то оставил в оригинале, а некоторые заимствовал у других народов Земли.

Как бы то ни было, надеюсь, вам удастся не только насладиться прочтением, но и уловить тот самыйязык ветра, что скрыт между строк.

С уважением, Марк Хэппи.

Ваш переводчик и проводник по мирам Небоземья.

Пролог 1. Небоземье

В мире, где ветер шепчет тайны, всё начинается с Песни.

Песни, что была первой и останется даже если исчезнут все слушатели. Её ноты рассыпаны по горам, по побережьям, по глазам младенцев и последним словам умирающих. Она дышит через дерево, сжигает пространство в сути огня, и взывает к тем, кто знает Её голос.

Над этим миром тянется невидимая ткань жизни. Песня. Призыв, что делает целым всё, что хочет расколоться. Гармония – имя Песни, композитор которой Превознесённый Эмет. Он и Создатель, и Сама Песнь в Едином лице. Всё вышло от Него, всё Им движется и существует, и всё стремится в его мечту – в хаим. Совершенный мир, где Гармония созидается Его творением.

До созданиямашиома – материального мира, Гармония заполняла безмерные пространства хала – мира, хранящего в себе суть, что стоит за всем, что имеет форму. И безжизнь хала заполняли нити, стремящиеся из бесконечности в бесконечность, сплетённые, словно живые мышечные волокна, образующие единый вектор, который небоземцы называют Вектором Гармонии, Королевской Лозой или Жизнью.

Когда Гармония закончила петь, тогда появились земли, звёзды и реки, и всё, что существует, обрело имя: машиом.

Потоки гармонии пронизывают мир и сейчас, создавая единение между небесным и земным.

Два мира: хал и машиом; небо и земля; агито и омоэ – сосуществуют вместе в Небоземье.

Когда-то хаэллэёны, те, кого теперь называют монархами, были носителями самой воли Творца. Они не только правили Небоземьем, но и отражали замысел, ведя мир к состоянию хаима. Их кровь знала мелодии, и потому им было поручено созидание гармонии – назначение, наделяющее силой, известное, как лийцур.

Лийцуром Высокое Искусство подчиняло железо, исцеляло раны, выжигало ложь, творило чудеса. Эти люди были связаны с потоками гармонии, невидимыми для других, и даже были способны манипулировать ими, что позволяло управлять машиомом не только через физическое созидание, но и через хал: внедряясь в саму суть, стоящую за отражениями материи.

Человек был руками Гармонии на земле. Высокое Искусство или же хаэллэён – вот подлинное имя каждого монарха, и любого другого человека, если бы он не утратил первородство.

Люди управляли землей, создавали научные центра и школы лийцура, первыми открывали тайны, сокрытые в творении, и умножали знания.

Но вскоре Небеса стали свидетелями одной из самых безрассудных человеческих затей – той, что должна была обрушить на Небоземье тень на долгие собы.

Появились люди, которые отвергли свою двойственную природу и выбрали следовать за земными желаниями. Вдохновлённые учением Нагхти – гнилым плодом Востока, – сотни тысяч отреклись от первородства и согласились на смертность. После утверждения фракционного решения, более трети человечества оторвались от Королевской Лозы, потеряв дар лийцура и связь с Источником. Их стали называть материалистами.

Но разрыв с Лозой не просто лишал их силы – он грозил гибелью и им, и всему творению. Ведь человек не теряет творческой способности даже утратив связь с Гармонией. А значит, его нэфэш – суть существа, что таится во плоти – начинает жаждать материала для лепки. И тогда начинается воровство: жизнь вытягивается из цветков, из гор и дождей, из измученных животных и обманутых людей. Так происходит разрушение, которое король определил, какалийцур. Алийцур не походил на поющие лозы Гармонии, но напоминал паутину хаоса, ворующую жизненные потоки из всего вокруг. Это была испорченная творческая способность, загнанная в угол человеческими пороками.

Чтобы остановить разрушение, совет нассихов пересобрал весь уклад общества, создав монаршие дома – убежища, где материалисты могли обрести покровительство и защиту от хаоса. Под крылом монархов им давали не только духовное наставление, но и вновь прививали на Лозу, словно дикие ветви. Пусть и лишённые собственной связи с Гармонией, всё же они продолжали жить – уже как крепостные при дворцах. Монархи научились транслировать силу, и стали делиться ей со своими учениками, образовав в семьях целые отряды из лийцурящих материалистов, прозванныхкабальеро – приближенных ко дворцу и Гармонии людей. Наиболее просвещенные, наиболее верные.

Жизнь текла, и люди привыкали к новому.

Но вот уже минуло четыреста соб, с момента, как Фракционное Решение открыло новую эпоху в Небоземье, и пришло время забвения. Солсмены сменяли друг друга, пока память о первых причинах – о милости и спасении – не размылась и не ушла в землю вместе с жизнью праотцов, кто ещё помнил об истинных мотивах Решения. Потомки материалистов становились упрямее и горделивее; забыв и повод, и благодать, они уже не видели наставников в своих хаэллэёнах. Теперь правители стали угнетателями в их глазах – теми, кто держит их во дворцах насильно, как псов на цепи.

Так началось брожение. Не со зла, а с неблагодарности. А неблагодарность – всегда первая трещина в любой эпохе.

Хоть зло и жило теперь в сердцах материалистов, покровительство монархов всё ещё сдерживало его. Ещё действовала граница, ещё звучал голос наставничества, и нити Гармонии хоть и тускло, но звенели в их судьбах.

Но в тени набирало силы и другое покровительство. Потайное. Тонкое. Почти незаметное. Орден Равенства – древняя структура, ведомая иным началом, идущая по иному пути, нежели путь Гармонии. Их нити не искрились светом, но клубились дымом. Орден следовал за Вектором Грёз – искаженным вектором, за той самой паутиной, ворующей жизнь. Он не разрушал прямо, но уводил, склонял, подменял смысл.

Где Гармония соединяет природу материи с сутью, Вектор Грёз размывает границы между формой и иллюзией, в которую он эту форму направляет. Он берёт человека – и не возвышает его, а расширяет вбок. Не вглубь, не вверх, а в бесконечность теней, пока тот не утратит грань между мечтой и волей, и не будет выпит другими носителями грёз.

Орден находил таких сбившихся, обманутых, одиноких, опекал их, обрабатывал, приучал к боли и страху, давал им мучительные сны, и шептал кошмары. В какой-то миг этот шёпот становился зовом и тогда происходило первое преломление – материалист, становился адептом, питающим Вектор Грёз.

И лишь немногие после становились неофитами —существами, способными не только отдавать, но и пропускать через себя силы Вектора Грёз, разрушая гармонию путями алийцура. И совсем единицы шли выше, дойдя до позиций минервалов – командиров невидимых фронтов, в чьих руках сосредотачивается вся сила, украденная грёзами.

Неофиты могли входить в хал, но их прикосновение оставляло шрамы. Их алийцур калечил мироздание. Они были подобны монархам, но в точности, наоборот.

В Западной Земле, где страх и гордость сплелись воедино, Орден Равенства добился своего. Западная Республика – так они назвали свою новую политическую конструкцию. Новый порядок без королей, без вечных, без памяти. На в этой Земле монархи были вырезаны под корень. Те, кто нес волю, были объявлены мифом, и унизительно названы старой фракцией. Так Республика выросла на обломках феодального строя, заложив кровавый фундамент.

Их меч заменил слово, а страх стал оружием. Они построили железные дороги, вырыли шахты, извлекли из гор могущественный красный минерал – мехак, чтобы насытить энергией свои машины и разжечь войны.

И всё же… династия монархов в Западной Земле не исчезла, остался Элео – сын нассиха, последнего правителя континента, теперь скрывающийся от глаз Республики. За ним по сей момент ведется охота. И среди тех, кто его выслеживал, был Гром Юдж: капитан специального отряда, цепной пёс Сенатора, человек, привыкший не задавать вопросов.

И вот однажды, когда клинок Юджа уже был занесён над головой шпиона, защищавшего Элео, вдруг весь мир в его глазах перевернулся. Шпион должен был умереть от руки Грома, но в последний момент сказал ему что-то очень важное. Несколько слов, и всё пошло трещинами по льду.

Юдж дал шпиону уйти, из-за чего оказался предан под трибунал за измену. И теперь эта книга не об Элео. Не о монархии. Не о шпионе, который сбежал. И даже не о войне.

Она – о нём.

О Громе Юдже и о том, что происходит внутри человека, которого отучили чувствовать. О том, как такой человек меняется. И зачем. О том, кто задается вопросами: «Кто я? И откуда пришёл?» для того, чтобы понять и то: «Куда мне идти?».

И именно с этого начинается история. Не с подвига. Не с битвы. Не с пророчества.

А с младенца.

Пролог 2.Рождение проклятого

Есть у северян одно поверье. И тут надо сразу, верно, изъясниться, что именно у северян, никак не у перемешек северо-западных, а чистокровных, кто от дукэса Купа считает свою родословную, по династии Карула.

Ребёнок, родившийся с алыми прядями – проклят. Он принесёт и в семью несчастье!

Эти слова не произносились вслух, но знали их все. Рыжие волосы – это позор, знак осквернённой крови, слабости рода, его упадка.

И если в южных землях алый цвет ассоциировался с теплом, солнцем, жизнью, то в северных, где шпили прячутся под тяжёлым небом, среди вечных снегов и камня, он был цветом разрушения.

Такое поверье не появилось случайно.

Кто-то говорит, что давным-давно, в Эпоху Людей, у одного из северных дукэсов родился сын с огненными волосами, и этот ребёнок предал свою семью: привёл чужеземцев в их земли и обрёк род на падение. А затем и другие его отпрыски с похожим цветом волос повторяли трагедии.

Другие же верили, что рыжие – это проклятье Гармонии. Что их кровь не способна к связи с Лозой, что они лишены Высокой Воли и потому несут только хаос и разрушение.

Как бы там ни было, вердикт был прост: если младенец родился рыжий – семья обречена.

Такие дети изгонялись, скрывались под чужими именами, иногда их даже убивали – не прямо, не открыто, но так, чтобы их не стало, чтобы никто не сказал, что Карулукан дал трещину.

И вот…

В один из суровых зимних смен, когда над поместьем нассихов надела Карулукан гудели ветра, а горные хребты покрывала снежная мгла, в одном из высоких замков старейшего северного рода родился мальчик.

Малыш, который с первых секунд жизни обрёл проклятье.

Зима в Карулукан всегда была суровой. Ветра гуляли по горам, завывая между каменных стен, пробираясь сквозь узкие щели, в не менее узких окнах, в коридоры замка. Снег ложился на широкие крыши, на башни с остроконечными шпилями, на дворы, где даже в самый холодный миг слышался стук копыт.

В ту солсмену, когда родился Юдж, зима выла особенно яростно.

Комната для родов была просторной, но тёмной, скрытой в глубине здорового флигеля, куда не проникал ни единственный луч солнца. Пламя свечей колыхалось на стенах, отбрасывая длинные тени, а воздух был наполнен терпким запахом трав и крови.

Рядом с постелью стояли две повитухи, женщины, чьи руки знали, как держать новорождённого, но чьи глаза сейчас дрожали от неуверенности. Они видели его первыми. И первые же поняли, что судьба этого ребёнка решена ещё до его первого крика.

Мальчик лежал в их руках, маленький, розовый, с крошечными пальцами, едва сжимающими воздух. Он был живым, тёплым, здоровым – но этого было недостаточно, потому что его волосы, едва высохшие, ложились на лоб густыми, медно-алыми прядями.

Одна из повитух всмотрелась внимательнее, надеясь, что это просто игра света, но её сомнения исчезли, когда она провела пальцами по влажным, мягким завиткам.

Тяжёлая тишина легла на комнату. На кровати, сжав пальцы в простынях, тяжело дышала мать ребёнка. Она не сразу подняла голову, не сразу спросила, как прошли роды. Она чувствовала их заминку, их напряжение.

– Что с ним? – наконец спросила она.

Повитухи переглянулись и в этот момент решение было принято без слов. Та, что держала ребёнка, осторожно накрыла его лицо тканью, чуть глубже прижимая к себе. Другая неуверенно оглянулась на мать, которая ещё не поднялась с постели, не видела, что происходит.

Мгновение тянулось жестокой, молчаливой сделкой. Лучше так. Он не проживёт долгой жизни. Зачем мучить и его, и семью? Пальцы сжали ребёнка чуть крепче, и тогда… Пламя в светильнике дрогнуло, затрепетало, будто ветер прорвался в комнату. Но окна были закрыты и дверь никто не открывал, однако все же кто-то стоял здесь.

Чужая тень простёрлась по полу, мягкая, тонкая, бесшумная. Повитуха, та, что собиралась сделать последнее движение, замерла, вдруг почувствовав на себе чей-то взгляд. Медленно, будто её шею стягивала чья-то невидимая рука, она подняла глаза. Сизая фигура стояла у стены – в углу, в самом тёмном месте комнаты, где секунду назад никого не было. Девушка. Её длинные волосы, словно густой белый дым струились по плечам, слишком светлые, слишком мягкие, чтобы сливаться с темнотой, но всё же её не заметили сразу, а когда заметили, стало уже слишком поздно.

– Что ты… – начала было вторая повитуха, но тут же содрогнулась от холода, пробежавшего по телу.

Взгляд. Глаза девушки были алыми, живыми, горящими, но не яростью – чем-то другим, чем-то большим. Чем-то, что не должно было быть в глазах человека. Та, что держала младенца, невольно отшатнулась, но в последний момент сжала его крепче, как будто чужое присутствие заставило её действовать быстрее. Как будто она понимала: если она сейчас промедлит, это станет её последним мгновением.

Она попыталась закрыть его маленькое лицо тканью, но… Пальцы не дошли. Её запястье резко дёрнулось назад, словно бы невидимая сила вступилась за малыша, и вырвало его из ее лап. Она ахнула и оступаясь обронила дитя. Чудом малыш не ударился о каменный пол – чужая рука подхватила его в воздухе, легко, плавно, будто так и должно было быть.

Теперь девушка держала новорожденного, причем в этом образе таилось что-то сакральное и трепетное. Держала она его осторожно, но в её движениях не было сомнений. Она оставляла за собой шлейф какого-то убийственного осуждения. Казалось, как только она закончит осматривать малыша, то сразу же перейдет к расправе над двумя убийцами.

Девушка подняла на них взгляд, как опешившая тигрица, оскорблённая вторжением чужаков, те плотно прижались друг ко другу, в дрожащем полумраке. На их лицах был распят страх, скорой смерти.

– Вы должны были подумать, прежде чем выбирать его судьбу, – властно приказала незнакомка. Её глаза казались жерновом вулкана, который вот-вот вскипит, и выплеснет наружу раскаленную смерть. При всей своей властности и осуждении, голос ее оставался каким-то мягким, в мягкости которого не было тепла.

– Хаптамфу этого дитя уже предрешен, – попыталась оправдаться повитуха, из чьих рук выпал малыш. Она больше не чувствовала своей правой руки, хоть и могла ее ощупать левой.

– Кто ты?! – сорвалось у второй повитухи, та не сводила с незнакомки глаз, а её руки судорожно сжимали передник.

Девушка медленно опустила взгляд на младенца, погладила его по волосам.

– Кто вы, чтобы рассчитывать чей бы то ни было хаптамфу? Решать судьбы человеческие. – осудила их девушка, на что разумеется перепуганные повитухи не проронили ни слова. Тогда девушка взглянула на младенца и нежно добавила: – Он должен жить.

Повитуха, что пыталась задушить ребёнка, отступила ещё на шаг назад, теперь до нее дошла острая боль, тянущаяся в ладони. Она вздрогнула, глядя вниз, и увидела, что её пальцы покрылись белыми следами, словно от сильного мороза. Она почувствовала холод, но не знала, откуда он пришёл. Не знала, как именно он появился. Но знала, что это проделки незнакомки, которая очевидно была хаэллэёном. Вот только из каких Земель, и для каких задач она здесь оказалась?

Мать ребёнка не видела ничего. Она всё ещё лежала в изнеможении, чувствуя лишь тяжесть собственного тела, неспособного подняться. Но когда она наконец приподняла голову, в комнате уже никого не было.

Только одна из повитух, обхватив ладонь, дышала часто и поверхностно, не решаясь взглянуть туда, куда ушла та, кто не должна была быть здесь. Другая стояла у стены, молча смотря перед собой, всё ещё чувствуя прикосновение холода.

А на кровати, в руках матери, теперь лежал её сын. И уже позднее она узнает, что в ту лунь ему уже предназначалась смерть, и что кто-то не позволил этому случиться. Кто-то, кого не должно было быть в этом доме. И этот взгляд – алые глаза, горящие в полумраке комнаты – останется в памяти повитух навсегда.

– Мальчик… – ответила вдруг мама сама себе. – Это мальчик!

Мама, лежащая в постели, медленно выпрямилась, силясь встать. Откинув с лица прилипшие тёмные локоны, она протянула руки. И увидела огненные пряди на крошечной голове своего сына. Она не отпрянула, не вскрикнула, но её пальцы на мгновение дрогнули, когда она прижала мальчика к груди.

Она знала, что это значит.

Рядом, за занавесками, за каменной перегородкой, сидели старшие женщины рода, ожидая вестей. Скоро кто-то поднимется в эту комнату, чтобы узнать, как прошли роды. И что она скажет тогда?

Она долго смотрела на ребёнка. Он был таким же, как все новорождённые – беспомощным, не осознающим своего проклятия, но даже сейчас, едва появившись на свет, уже нёс на себе его тяжесть.

Она глубоко вдохнула.

– Никому нельзя знать. Мы будем брить его… Может тогда никто не узнает, – прошептала она, пытаясь сама в себе удержать панику.

Повитухи переглянулись и тихо кивнули, однако все трое понимали, что скрыть это будет невозможно.

Этой лунью никто не скажет вслух, что случилось. Но в таких домах, как Карулукан, молчание редко могло скрыть правду. Ещё до рассвета слух уже разносился по замку. Женщины у очагов, слуги в тёмных коридорах, даже стражники у ворот шептали друг другу сжатые вести: «Мальчик с алыми волосами». «Это проклятье». «Что с ним будет?». «А с нами?».

Но никто не знал ответа, потому что такого в Карулукан не случалось уже очень давно, и теперь монархи, что держали в руках порядок этих земель, столкнулись с выбором. Они не могли его убить – слишком поздно, слишком явно. Они не могли его оставить – слишком опасно, слишком противоречиво, но они могли найти выход.

Они могли искать причину, искать повод, чтобы сделать так, чтобы этот ребёнок сам стал чужим.

Юдж не знал этого тогда. Но когда-нибудь поймёт.

Глава 1. Подсчет ошибок

Три собы в тюрьме для Юджа растянулись в бесконечность, словно само время замерло в рамках его безысходности. Каждая солсмена, лишённая смысла, повторялась с пугающей монотонностью, превращая его жизнь в непрерывный поток однообразной пустоты. Тусклый свет из узкой щели насмешливо напоминал о мире за стеной.

Давно утраченная гордость воина осела где-то на дне его сознания, а её место заняла небрежность, выросшая из апатии. Он сжимал в руках кулон – реликвию прошлого, единственную вещь, которую ему удалось с собой сюда пронести. Когда-то этот предмет был символом тепла и утешения, но теперь он напоминал только о горечи утраченного.

– Почему я ослушался? – эта мысль возвращалась к нему вновь и вновь. Злость грызла его до крови: ногти сточены, ладони и лицо в шрамах. – Почему я такой слабак?! – спрашивал он себя, когда самоосуждение подступало к горлу. Вскоре приходила усталость, и он засыпал с тревогой в сердце. Сны превращались в гнобящие мысли, а зениты и луни тянулись в одно больное дыхание, полное кашля и хрипов.

Три собы назад он нарушил приказ сенатора Манакры, и это стало моментом, изменившим всё. Он ясно помнил тот взгляд сенатора, словно застывший лёд, его голос, полный разочарования и подавляющей силы.

В тот нуарет Юдж застыл, когда шпион с Северных земель, истекающий кровью, назвал имя, которое вспыхнуло в его сознании ярким светом – Софи Масахи из семьи Лим Квиноу. Это имя, давно погребённое под пластами боли и воспоминаний, стало для него ключом, который открыл клетку его разума, пусть и не до конца.

– Моя госпожа… – выдохнул тогда шпион, обращая свои последние слова к прошлому, которое теперь взрывалось в голове Юджа.

Все это было так давно, минуло уже три собы с тех времен. А сейчас, вспоминая ту роковую сцену, Юдж припоминает, что там, в зале с мехаковым реактором – большим цилиндрическим устройством в центре промышленного зала, спрятанного в подвалах здания Администрации, он стоял, подняв клинок над сраженным врагом: тем самым шпионом, который начал заговаривать ему зубы.