Рассвет над Петербургом

Будучи натурой незаурядной, Александр Афанасьевич был вхож во многие известные дома столицы и старался получать удовольствие от любого момента своей жизни, а его нескромное состояние способствовало ему в этом. Спросите, за чей счет весь этот пир? Что ж, данным вопросом задавались многие с начала XX века, когда его фигура случайным образом замаячила в высшем обществе Петербурга. Его сравнивали то с графом Монте-Кристо, то с Калиостро; одним словом, имя его обрастало новыми сплетнями с каждым годом все сильнее и сильнее и тем самым притягивало к себе новых персонажей, желавших, так же как и он, просто получать удовольствие от жизни, забыться в тяжелые времена для страны и пополнить свой круг новыми интересными знакомствами.

***

Этим днем Александр Афанасьевич проснулся чуть позже обычного, по привычке откинул в сторону халат, висевший на дверце шкафа, и достал сюртук — неотъемлемую часть своего гардероба. Только после того, как его утренний туалет был полностью завершен, он вышел в гостиную. Убедившись, что кофе, хоть и был хорошо заваренным, к моменту его появления оказался уже холодным, он осторожно, на цыпочках, проследовал в сторону кухни. Там на табурете возле окна сидела Агафьюшка и листала «Вестник Европы». Политические темы ее мало интересовали, а вот литературная часть (рассказы, стихи, фельетоны) притягивала внимание. Александр Афанасьевич не имел ничего против этого, учитывая тот факт, что он всегда приветствовал тягу к знаниям и упорство Агафьи постичь непостижимое для её девичьего ума. Так раз в месяц, когда появлялось новое издание, он обнаруживал ее на кухне со сборником, но не мешал. Медленно шевеля губами и читая по слогам, она упорно водила по строчкам пальцем, боясь ненароком перескочить или, того хуже, потерять место, на котором она остановилась. Затем, спустя некоторое время, она, как бы между делом, начинала задавать ему весьма странные вопросы, стараясь разобраться в тех словах или фразах, которые ей были в диковинку. Таким образом, в ее вокабуляре появлялись интересные новые словечки, такие как «кредо», «альтер эго», «политес», «фразерство», а несколько раз в одном рассказе проскользнула глупая фраза «женщина с перцем», после чего Агафьюшка стала таковой именовать и себя. Но за копну рыжих вьющихся волос во дворе получила лишь прозвище «подсолнух», что жутко ее раздражало.

Заметив в очередной раз читающую горничную, Александр Афанасьевич аккуратно вернулся в гостиную и, усевшись за стол, громко крикнул:

— Все читаешь? А кофе-то мой уж совсем остыл!

На кухне тут же раздался жуткий грохот, кто-то или что-то упало, затем послышался чей-то топот, и в комнату вбежала запыхавшаяся горничная, держа в руке журнал. От волнения ее кудряшки выбились из-под белого чепчика и стояли торчком, а щеки зарделись румянцем. Осторожно положив «Вестник Европы» на край стола, она аккуратно взяла фарфоровую кружку с остывшим кофе.

— Ох, Александр Афанасьевич, все-то вы знаете, ничего от вас не утаить, — раздосадованно произнесла девушка. — Ведь нельзя все знать в этой жизни, а вы знаете! О вас уже весь Петербург судачит, а бабки в церкви поговаривают, что у вас так вообще третий глаз на затылке имеется!

Александр Афанасьевич тотчас же ухмыльнулся:

— Можешь проверить, если хочешь, но его там нет!

— А это не единственное, о чем они говорят, — продолжила Агафьюшка. — Вы бы знали, какие сплетни ходят по вашу душу!

— Ну, и что же обо мне судачат?

Агафьюшка моментально напряглась и еле слышно произнесла:

— Поговаривают, что вы с нечистой силой связались! — после чего она быстро перекрестилась. Александр Афанасьевич вдруг прыснул со смеху.

— Позабавила ты меня с утреца! Уж если я не ведал, о чем они судачат, то значит, точно ни с кем и ни с чем не связывался! — и добавил: — А ты меньше всяких глупых людей слушай, умнее на их фоне будешь выглядеть!

Горничная, призадумавшись на несколько секунд, словно подбирая верные слова, гордо вымолвила:

— Фразерство все это с вашей стороны!

Александр Афанасьевич удивленно поднял брови.

— Не вовремя это я вставила, да?

— Молодец, что догадалась сама!

— Извините, ради Бога, но ведь молва-то о вас все равно ходит! А люди простые, — пролепетала девушка. — Если объяснения чему не находят, то начинают придумывать сами. Отсюда все эти домыслы!

— А вот с этим утверждением я не могу не согласиться! Людям заняться нечем, поэтому-то и лезут не в свои дела! — недовольно подытожил он.

Но Агафьюшка разошлась уже не на шутку и, судя по всему, прекращать не собиралась.

— Неужто вы думаете, что кто-то поверит во все ваши случайные выигрыши и что вам сопутствует лишь банальное везение? Никто никогда столько не выигрывал! Тем более человек вы неженатый, обжениться не успели, детишек тоже нет, вот и вызываете у людей сомнения уже столько лет! Связались бы уж с кем, — совершенно спокойно произнесла Агафья, наводя порядок на столе, и Александр Афанасьевич недоуменно вытаращился на нее, но она все продолжала: — Были бы женаты или родственнички какие-нибудь появились хотя бы, то они за вас и словечко замолвили, и людей успокоили бы.

Александр Афанасьевич, выслушав ее наставление смиренно и с полным безразличием на лице, вымолвил:

— Благодарю тебя за то, что столь толковым и прямолинейным русским языком все мне объяснила в сотый раз! Если тебя эти бабки науськивают, так передай им, что мои племянники живут в Париже, потому-то я и отправляюсь туда раз в год на лето, проведать. Жена моя, бедная, давно уж как отошла в мир иной, а к очередной семейной жизни я еще не созрел!

— Что значит «не созрели»? — насупившись, спросила Агафья. — Вы извините меня, Александр Афанасьевич, но, выражаясь вашими странными терминами, вы уже не просто созрели, вы уже давно перезрели! Пардон за такое откровение с моей стороны. У нас столько хороших и благородных дам в храм захаживает, и, главное дело, одиноких, неужто все ваши богатства наследникам прямым не оставите? Зачем вам все это: картины, украшения, мебель дорогая, если живете один? А ваши племяннички, судя по всему, жуткие эгоисты, коль за все восемь лет, что я у вас работаю, ни разу не навестили любимого дядюшку

— Агафья, — наконец-то перебил ее Александр Афанасьевич, встав из-за стола, — спасибо за прекрасное утро, которое ты успела мне испортить своими нравоучениями, надеюсь, что день у меня хотя бы задастся! — И с этими словами он, взяв свое пальто и шляпу, покинул квартиру, думая о том, что «подсолнух» далеко не самое подходящее прозвище для столь энергичной и болтливой девицы.

— Вы надолго? Ужинать будете дома или как обычно? — крикнула она ему уже с порога.

— Вначале заеду на вокзал, а там посмотрим!

— На Николаевский?

— Нет, на Варшавский! — едва уловила она с лестницы.

Горничная вернулась обратно в гостиную и, взяв «Вестник Европы», уселась в мягкое кресло возле эркера. «И зачем ему на вокзал понадобилось? Если что привезти должны, так посыльного отправил бы?» — подумала она, и тут на ее лице проскочила легкая улыбка: — «Точно, видимо, все же кто-то из родственников собирается приехать в ближайшее время! Ведь недаром он именно на Варшавский отправился. Ну наконец-то!»

***

13 августа 1906 г. командир Лейб-гвардии Семёновского полка Свиты генерал-майор Г.А. Мин на глазах жены и дочери был убит выстрелами из револьвера членом Боевой организации эсеров. 14 августа, на следующий день после убийства генерала Мина, Государь написал Столыпину: «Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. Не только занятие честным трудом, но сама жизнь людей находится в опасности. Только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что Правительство приняло решительные меры и успокоило всех». В итоге был принят закон о военно-полевых судах.

Николай 2 в письме к адмиралу Ф.В. Дубасову 4 декабря 1906 г. «С озверевшими людьми другого способа борьбы нет и быть не может. Вы меня знаете, я незлоблив, пишу вам совершенно убежденный в своей правоте моего мнения. Это больно и тяжко, но верю, что к горю и сраму нашему, лишь казнь немногих предотвратит море крови — и уже предотвратила!».

Глава 2 Приезд

Наше время.

Это был один из тех весенних дней Петербурга, которые напрочь отбивают какое-либо желание выходить на улицу. Если бы из поезда, только что прибывшего на вокзал, вышел иностранец, ни разу не бывавший в здешних местах, то первое, о чем он подумал бы, звучало примерно следующим образом: «Интересно, в этом городе точно бывает лето или так всегда?». К счастью, этим утром в 10:40 из «Сапсана» вышла молодая особа, бывавшая здесь многократно и убежденная в том, что из-за такой мелочи, как холод и дождь, ее оптимизм не иссякнет. Девушка накинула на себя ярко-желтый дождевик, изрядно контрастировавший с серыми лужами на перроне, и бодро последовала за толпой к выходу, с легкостью таща за собой огромный чемодан на маленьких круглых колесиках, побрякивающих на неровном асфальте. «Можно было бы взять вещей и побольше!» — промелькнуло в ее голове. — «Было бы чем город удивить!». Но на самом деле не она, а он будет ее удивлять, причем всеми возможными и невозможными способами. Она чувствовала: что-то невероятное, потрясающее ожидало ее в этой поездке, да и дождь — это к добру! Правда, если так рассуждать, то надо полагать, что добро никогда не оставляет Петербург.

Покинув здание Московского вокзала, она огляделась по сторонам, ища глазами знакомые ориентиры: Лиговский проспект, гостиницу «Октябрьская», мемориал городу-герою, а за ним и самую оживленную часть Невского. Маршрут свой она изучила заранее и досконально, поэтому сориентировалась крайне быстро. Перейдя через Невский, девушка свернула налево и прошла мимо круглого вестибюля станции «Площадь Восстания» в сторону ближайшей троллейбусной остановки. Она любила этот город и все, что с ним было связано: его историю, архитектуру, атмосферу, которая была пронизана духом имперского величия. Все в нем столь сильно отличалось от ее родного города — Москвы, что априори притягивало и манило своей загадочностью.

А между тем, как ей казалось, на улицах северной столицы периодически встречались персонажи, совершенно не вписывающиеся в его величие. Вон парочка сидит на скамеечке: девица крепко держит парня за ногу чуть выше колена, и из величия — только ее гордый взгляд: смогла застолбить за собой недотепу, который одной рукой копается в телефоне, а второй ведет раскопки в своей правой ноздре. Мимо проходит очень громкая и крикливая молодежь с волосами всех цветов радуги; странный растутуированный парень в розовых пластмассовых шлепках в цветочек и в клетчатых штанах прогуливается с маленьким мопсом, который выглядит в разы приличнее своего хозяина. Спрашивается: кто кого выгуливает? Город сплошных контрастов, но ведь когда-то здесь было совсем по-другому, наверное?

Девушка недовольно отвела от них свой взгляд. В ее рафинированных мыслях и воображении Петербург ассоциировался с другими людьми и с совсем другой «прекрасной эпохой». Наконец-то подошел троллейбус, и она бодро запрыгнула внутрь, подумывая о том, что в скором времени окажется в теплой уютной квартире, а после того как обустроится, организует себе пешую экскурсию. Заняв свободное место возле окна, она продолжила с упоением изучать город через мокрые стекла. Даже в такую пасмурную и унылую погоду Петербург казался ей сказочным и неповторимым. Один прекрасный образ дворца сменялся другим, и каждый уникален, неповторим, словно все архитектурные задумки нашли здесь благодатную почву для своего воплощения: дома с резалитами, рустованными фасадами, окна с прямоугольными и треугольными сандриками, антаблементы, пилоны, колоннады, аркады, портики, горельефы, фронтоны, не говоря уже о множестве скульптурных композиций и это все собрано лишь на одной улице! Нигде не встретить такого переплетения эпох, как в этом городе: дома в стиле итальянского Возрождения, модерна, неоклассицизма, эклектики, неоренессанса Самые лучшие зодчие трудились над его оформлением несколько столетий, и их труд не был забыт, не прошел даром, он восхищает, а потому и притягивает сюда самых разных людей со всей нашей необъятной Родины.

В этот день, как обычно, по Невскому хаотично разгуливали туристы, на проспекте уже образовалась небольшая пробка машин, все кафе и рестораны были забиты посетителями, а вот наконец-то показалась и набережная Фонтанки, впереди уже завиднелись белокаменные колонны Аничкова дворца. Когда-то в далеком детстве она была в нем на экскурсии с родителями и помнила прекрасные интерьеры кабинетов, огромную парадную лестницу и просторные залы, где до самого утра проходили царские балы «Остановка метро «Гостиный двор»», — произнесла кондуктор, и девушка, вернувшись из своих воспоминаний, тут же встала со своего места. Путь ее был коротким, так как ей предстояло жить в самом сердце Петербурга. Пройдя в сторону набережной, она остановилась возле серовато-розового здания. Вид отсюда открывался восхитительный: на Национальную библиотеку, Аничков мост, а еще виднелся угол дворца Белосельских-Белозерских. Правда, очертания его были слегка размыты из-за туманной дымки, странным образом возникшей над Фонтанкой, столь легкой и невесомой, что никто даже не обращал на нее внимания, продолжая заниматься своими делами.

Девушка радостно вошла в парадную и, поднявшись на нужный этаж, несколько раз позвонила в дверь, но ей почему-то никто не открывал. Подождав еще пару минут, она снова позвонила, после чего застывшая улыбка стала исчезать с ее лица. Она почувствовала, что что-то идет не по плану. Достав из сумочки телефон, быстро набрала чей-то номер, но в ответ послышались лишь долгие гудки.

— Ну и что мы тут топчемся? Как ты вообще сюда попала?

Из квартиры напротив появилась сморщенная физиономия противной старухи, которая, видимо, долго наблюдая за девушкой, все же решила приоткрыть дверь и высунуть свою седую голову.

— Здравствуйте, — нерешительно пробормотала молодая особа. — Меня зовут Анна Павлова, я подруга Лизы.

— Анна Павлова? — повторила бабка. — В честь десерта, что ли?

— Нет, в честь балерины — Павлова Анна Павловна!

— Ладно, балерина! Что тебе здесь надо? — злобно прокряхтела старуха.

— Я же говорю, к Лизе приехала в гости, мы договорились, что она встретит меня и я поживу у нее в квартире пару недель, пока она будет отсутствовать, — пояснила девушка слегка нервным голосом.

— Так она уже отсутствует, — мигом выдала бабка. — Со вчерашнего вечера отсутствует!

— Как? — удивилась Анна. — Но мы же с ней договорились

Внезапно у нее в руках задребезжал телефон, и на экране высветилось «Лиза». Девушка сразу же прижала его к уху.

— Алло, Лиза? Ты где? Я уже приехала! — затем она сделала резкую паузу, на другом конце послышался чей-то звонкий голосок. — Что значит, ты меня вчера ждала? Я же тебе высылала билеты? И когда ты собираешься возвращаться?

Затем глаза Анны увеличились вдвое от удивления, и она уставилась в одну точку перед собой. Пальцы на правой руке, придерживающие чемодан, моментально разжались, и он с грохотом упал на пол.

— И что мне теперь делать? — наконец вымолвила девушка. — Где жить все эти две недели?

Голос в трубке стал еще звонче, затем даже перешел на верхние ноты и резко смолк, после чего в ответ послышались одни лишь гудки.

— Ну и че сказала? — с любопытством спросила бабка, все это время подглядывавшая за ней. Анна вздрогнула от неожиданности, позабыв уже о старухе, и перевела на нее сердитый взгляд.

— Сказала найти себе комнату в отеле.

— Подруга называется, — хмыкнула та и быстро захлопнула за собой дверь.

— Не называется, а называлась, — прошептала Анна и, подняв свой чемодан, вышла из дома.

Невольно для себя она заметила, какой ужасный серый день был в Петербурге, и, рассмотрев свое отражение в витрине ближайшего кафе, пришла к печальному выводу, что яркий желтый дождевик совершенно не сочетается с ее малиновыми сапогами. Сделав такое суровое умозаключение, она с грустью поплелась вдоль набережной, просматривая в своем телефоне свободные номера ближайших отелей. «Планировала сэкономить и пройтись по магазинам», — подумала Анна, — «Теперь ни магазинов, ни отеля!». Дозвонившись до нескольких доступных ей по цене гостиниц, она с ужасом услышала, что на нужные даты свободных номеров не осталось. В этот момент ее охватила паника, но она продолжала машинально идти вперед, таща за собой свой, как ей уже казалось, неподъемный чемодан. Мокрая, холодная и голодная в голову приходила лишь одна мысль: купить обратный билет и переночевать где-нибудь на вокзале, если ей так и не удастся присмотреть доступное жилье. Затем, выйдя на какую-то совершенно безлюдную улицу, она наконец осознала, что не понимает, где находится и куда бредет. По правую руку от нее было серое старинное здание под стать этой погоде, на первом этаже которого находилась небольшая булочная в советском стиле. Хотя, может быть, она и сохранилась на этом месте с советских времен. «Какое странное сочетание эпох: советский интерьер в полудворцовом здании — такое возможно встретить только здесь!» — моментально проскочило в ее голове.

Идти дальше у нее уже не было сил, и девушка решила заглянуть внутрь, дабы погреться и выпить чего-нибудь горяченького. В помещении никого не было, никого, кроме грузной дамы в белом головном уборе, напоминающем армейскую пилотку. Она с полным безразличием окинула девушку недобрым взглядом и встала за прилавок. Анна брезгливо оглядела зал: потертый старый пол, частично отбитый кафель на стене, мебель в стиле 80-х годов, но все это перестало иметь хоть какое-либо значение, когда она почувствовала сладкий, ароматный запах теплой выпечки. Словно ее унесло в прошлое, в далекое детство, когда на передвижных деревянных поддонах в магазины завозили свежий, только что испекшийся хлеб и от него веяло этим вкусным, таким родным и домашним ароматом аж с улицы. Как жаль, ведь в Москве и не сыскать больше таких булочных. Девушка подошла к продавщице, обратив внимание на ее массивные золотые кольца на руках, которые подчеркивали бесформенную толстую ладонь. Женщина недовольно посмотрела на Анну, словно та оторвала ее от какого-то важного дела и теперь бедняге приходится обслуживать эту девицу.

— Мне, пожалуйста, черный чай и какую-нибудь булку, — произнесла Анна, доставая кошелек.

— Булку целую или половинку? — раздраженно спросила женщина, нахмурив лоб.

— Что значит половинку? — удивилась Анна. — Целую, конечно! Зачем мне чья-то половинка?

После чего продавщица с еще более недовольной гримасой принесла ей чай и батон белого хлеба.

— Что вы делаете? Зачем мне батон белого? — выпалила девушка. — Я же попросила булочку, любую булочку, хотя бы вон ту, — и она ткнула пальцем на пончик, красовавшийся на витрине.

— Это булка, — со злостью ответила продавщица, тряся перед ее носом батоном. — А то, на что ты сейчас указала, именуется пышкой! Понаедут же всякие, а мне ходи туда-обратно!

— Город, конечно, красивый, но жители явно не от мира сего, — процедила Анна сквозь зубы и, взяв поднос с чаем и пончиком, уселась за стол с клеенчатой клетчатой скатертью около пыльного окна.

Немного подкрепившись, она решила, что сдаваться так быстро не собирается, поэтому принялась обзванивать все гостиницы, начиная с центральных и заканчивая уже теми, которые располагались ближе к окраине. Услышав разговор девушки, которая с каждым новым звонком становилась все подавленнее, продавщица подошла к ее столику и протянула клочок бумаги, зажатый между двумя пальцами. Красный, облупившийся лак и перстни — это было первое, что бросилось Анне в глаза, а затем уже и кусок бумаги, на котором было что-то нацарапано кривым почерком.

— Моя знакомая решила сдать комнату в своей квартире, — прояснила женщина. — Она — дама приличная, преподаватель в институте, комната еще пустует, оплата невысокая.

Девушка перевела сердитый взгляд на продавщицу и насупилась. Глядя на нее, и не скажешь, что у такой могут быть приличные знакомые.

— Да бери-бери! — повторила продавщица, тряся перед ее носом огрызком бумаги. — Вижу я, что девушка ты нормальная, попала, видимо, не по своей вине, в тяжелую ситуацию. Квартира у знакомой находится в центре, совсем неподалеку отсюда. Ну, уж если ты не понравишься ей, то тогда поедешь в один из этих захолустных отелей на окраине, куда ты там только что звонила.

— Спасибо, — тихо поблагодарила Анна и взяла в руки бумажку, а затем, схватив свой чемодан, двинулась к выходу.

— Значит так, — продолжила женщина, направившись вместе с ней на улицу. — Сейчас пойдешь по улице Некрасова до конца и повернешь налево. Первый дом по правую руку, парадная 4 сразу же возле остановки. Номер квартиры указала, скажешь, что от Светланы, она поймет!

Анна медленно направилась по указанному адресу, неторопливо таща за собой чемодан. Как только девушка отошла на довольно приличное расстояние, продавщица достала из кармана телефон и быстро набрала чей-то номер:

— На ловца и зверь бежит, — произнесла она, все еще провожая взглядом Анну, чья фигура с каждым новым шагом, отдаляясь, становилась все меньше и меньше. — Кажись, у меня назрела одна грандиозная идея, как провернуть наше дельце наилучшим образом! Встретимся вечером, все обсудим, — после чего она, ухмыльнувшись, вернулась на свое рабочее место.

Путь был и впрямь близкий, пройти нужно было совсем ничего, да и моросящий дождь, к счастью, прекратился. Правда, над городом все еще висели свинцовые тучи, через которые пытался пробиться луч света. Этот яркий, живой, тоненький лучик, возникший словно ниоткуда — как он вообще посмел противостоять этому темному царству, да еще так игриво и насмешливо? Тяжелые тучи пытались вытеснить его, а он снова и снова пробивался сквозь них, перескакивая с одного дома на другой, будто подсказывая Анне правильный путь и давая надежду на то, что все еще может поменяться в лучшую сторону. Она обернулась назад, чтобы запомнить то здание, в котором находилась булочная, но появившийся туман, все это время следовавший за ней по пятам с самой набережной Фонтанки, сомкнулся позади нее огромной плотной стеной. У нее была лишь одна дорога, один путь — идти вперед!

Глава 3 Друг

1907 год

Вернувшись домой, Александр Афанасьевич подошел к книжной полке в гостиной и, взяв небольшой томик Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», сел в свое излюбленное кресло «Бержер», купленное полгода назад. Два таких одинаковых кресла начала XVIII века были приобретены им на одном из мебельных аукционов, и, если верить организаторам, некогда они принадлежали французским Бурбонам. Из чего Александр Афанасьевич сделал вывод, что семейство, хоть и королевских кровей, но, по факту, жутко прижимистое, если довело кресла до такого состояния, что в них совершенно невозможно было сидеть. Потратив немалую сумму денег на их приобретение, ему пришлось выложить еще примерно такую же на реставрацию. Правда, пока он решил восстановить лишь одно, а второе спрятал в надежном месте от греха подальше. И вот теперь, когда кресло наконец-то привезли в его просторную гостиную, Александр Афанасьевич мог считать себя полноправным членом семейства Бурбонов.

Кстати, томик Некрасова, в отличие от кресел, ему достался совершенно бесплатно: был подарен на одном из литературных вечеров Зинаиды Гиппиус по случаю тридцатой годовщины смерти поэта. Получить нечто бесплатное в наше время дорогого стоит, поэтому этот подарок всегда стоял у него на самом видном месте. Открыв книгу, он окинул взглядом портрет великого автора, который был размещен на первой странице, и тут же усмехнулся. «Внешность обманчива», — подумал он, разглядывая лицо добропорядочного писателя. Ведь Александр Афанасьевич был очень любопытным человеком, и его любопытство проявлялось во всем: его интересовали люди, их судьбы, действия и мотивы. А вот личность Некрасова была для него крайне противоречивой. Талантливый поэт, классик русской литературы, получивший свою популярность в Российской империи, писал книги, которые изрядно пошатнули репутацию империи. При этом сам Некрасов благочестивостью не отличался: долгое время жил с замужней женщиной в одной квартире с ее супругом; женщина родила Некрасову двоих детей, умерших в раннем возрасте. Что сказать, тройственные союзы и по сей день модны среди современной просвещенной интеллигенции, а под старость лет он, кстати, выбрал себе в подруги девушку из «заведения», на которой позже и женился. Несмотря на то что он красочно описывал суровый быт простого русского мужика, писатель тем не менее питал огромную страсть к предметам роскоши и карточным играм, которые позволили ему сколотить немалое состояние. А ведь если посудить, то обыгрывал он игроков исключительно из высшего общества, которые были постоянными посетителями Английского клуба, в том числе императорских сановников. Если бы Некрасов успел полностью дописать свою поэму «Кому на Руси жить хорошо», то, скорей всего, самым счастливым человеком, по его мнению, стал бы пьяница из кабака, хотя, по сути, сам автор вел весьма зажиточный образ жизни, ни в чем себе не отказывая. Что касается журнала «Современник», некогда основанного Пушкиным и выкупленного Некрасовым и Панаевым, вложившими в него огромный труд, то он был окончательно закрыт в 1866 году после того, как его обнаружили у революционера, покушавшегося на жизнь Александра III. Слово обладает огромной силой, а посему может побудить человека совершить нечто непоправимое.