4 урока патриотизма

– Спасибо вам большое! Может, перекусите? Хотите чай? – предложила Катя, стараясь хоть как-то отблагодарить отца с сыном.

– Нет-нет, спасибо. Мы пойдём, а то нас Надя уже, наверное, потеряла.

– Хорошо, – кивнула Катя.

Они вышли за калитку, сделали несколько шагов, и тут отец внезапно остановился. Он обернулся, посмотрел на закрытую дверь дома Агриппины, и его плечи, всегда такие прямые, сгорбились.

– Запомни, сынок, – сказал он тихо, и голос его стал хриплым от волнения. – Самое страшное горе – вот такое, молчаливое. Оно не выходит со слезами, не кричит. Оно… – он ткнул себя кулаком в грудь, – оно вот тут остаётся. И тихо, по капле, съедает человека изнутри, до тех пор, пока от него не останется ничего.

Лёша смотрел на отца и видел перед собой не сильного, уверенного в себе мужчину, а человека, который до дрожи боится, что такая же участь ждёт и его, вместе с женой. Горе предстало перед ним в облике бездонной, безысходной пустоты, в которой можно исчезнуть, даже оставаясь живым.

Лёша молча кивнул, соглашаясь с отцом, который, конечно же, был прав, и поэтому ему нечего было возразить. Лёша просто шагал рядом с отцом, чувствуя, как его слова не дают ему покоя.

Они зашли домой и вдруг услышали радостные возгласы мамы: “Сеня, Сенечка, родной!”

– Сеня? – вскрикнул Лёша и стремительно ринулся на кухню.

Мать стояла посреди комнаты, обеими руками прижимая к уху телефон, и громко плакала от счастья.

– Мам, это Сеня? Дай поговорить! – Сгорая от нетерпения, Лёша протянул руку к телефону.

– На громкую! Я включила на громкую! – мама не отдала телефон, а поставила его на стол и нажала на экран.

Из динамика, шипя и потрескивая, раздался усталый, но бесконечно родной голос:

– Мам, да у меня все хорошо, слышишь? Я жив и даже здоров…

Лёша навалился грудью на стол и закричал, перебивая брата:

– Сеня! Это я, Лёша! Я скучаю!

Голос на другом конце трубки на секунду замолчал, будто брат замер от неожиданности.

– Лёшка… ты? – голос брата дрогнул, стал тише, теплее.

– Ты как там, братишка?

– Да я нормально… – Лёша сглотнул ком, пытаясь говорить спокойно, но у него никак не получалось. – Главное, как ты. Родители уже все испереживались. От тебя ни письма, ни звонка. Где? Почему молчал?

– Я… далеко. Продвигаемся с ребятами к Константиновке. – Он снова сделал паузу, и в тишине было слышно только его неровное дыхание. Помолчав несколько секунд, он снова заговорил.

– Ладно, не будем терять время. В любую минуту может начаться обстрел или пропадёт связь. Лучше расскажи мне, как родители? Как сам? В школу ходишь, не прогуливаешь?

– У родителей всё хорошо, в школу хожу – поспешно ответил Лёша, чувствуя странный диссонанс между обычными вопросами и страшным словом «Константиновка», которое он несколько раз слышал в новостях. – Вот сейчас сочинение дописываю, завтра урок по литературе. Осталось доучиться две недели, а потом каникулы.

В этот момент на кухню вошел отец.

– Дай-ка мне, – отец осторожно взял телефон. Его руки дрожали. Мать стояла рядом с ним.

Лёше вдруг стало жалко родителей, ещё минуту назад таких взрослых и сильных, вдруг ставших совсем беззащитными перед маленьким экраном телефона, словно от него зависела вся их жизнь.

– Сынок? – голос отца прозвучал непривычно тихо и мягко. – Ты жив? Руки-ноги на месте? – отец задавал простые, но самые главные в его сегодняшней жизни вопросы.

Лёша слушал уставший голос брата, который сейчас, преодолевая сотни километров, рассказывал отцу о чем-то простом и повседневном.

Его голос был важнее любых громких слов о долге и подвиге. Он был доказательством жизни. И от осознания того, что его брат находится так далеко, а его жизнь так хрупка и зависит от малюсенького осколка или вражеской пули, у Лёши всё похолодело внутри, будто бы в нём образовалась мёрзлая пустота.

Он стоял и молча слушал. И перебиваемый радиопомехами голос брата для него был самым дорогим на свете.

Разговор длился долго, целых двадцать минут. Перебивая друг друга, они говорили обо всём и ни о чем: о том, что отец с Лёшей починили забор, что мама вчера пожарила картошку. Они смеялись, и Лёше хотелось, чтобы этот разговор никогда не заканчивался.

Но эта минута всё же пришла.

– Пап, мам, простите. Мне очень приятно с вами разговаривать, но надо идти, – мягко сказал Сеня.

Мама побледнела, её пальцы сильно сжали край стола.

– Как уже, сынок? – в её голосе послышалась привычная тревога.

– Да, мам, уже. Но я позвоню вам ещё, как только будет возможность, – успокаивающим голосом сказал Арсений.

– Сеня, Сеня, что тебе послать? Может быть сладкое что-нибудь? – быстро, пока он не отключился, выдохнула мама.

– Сладкое?… – Лёша почувствовал, как его брат улыбнулся. Да ничего не надо, мам. У нас тут всё в порядке и всего хватает. Лучше себя чем-нибудь порадуйте, – повеселевшим голосом ответил Арсений.

– Ладно, всех обнимаю! До связи.

– Пока, сынок! Береги себя, – прошептала мама. Отец кивнул и отвернулся к стене, украдкой вытирая скатившуюся по щеке слезу.

– Держись, брат, поскорее приезжай, – крикнул Лёша.

Наступила тишина. В этой тишине ощущалось нечто светлое, почти неуловимое – словно эхо только что звучавших голосов продолжало жить в комнате. Родители вслушивались в неё, стараясь удержать каждое слово сына, каждый оттенок его интонации. Их сердца наполнялись смесью тревоги и тихой гордости, ведь за обычными словами скрывались сила и мужество родного человека.

Отец первым нарушил молчание. Он глубоко выдохнул, словно выпускал из себя тяжесть, что месяцами копилась в его душе. Потом приобнял маму и сказал:

– Слышишь? Он жив, наш Сенька. Целый. Голос у него… бодрый. И шутит ещё.

Отец покачал головой, и в уголках его глаз пролегли лучики морщин – первые за долгое время. Мать, утирая слёзы, уже не рыдала, а улыбалась – как раньше, улыбкой счастливой женщины. Их дом, вот уже несколько месяцев наполненный тревогой, снова ожил.

– Ну что ж, давайте ужинать, – и мать захлопотала на кухне.

Через 10 минут вся семья уже сидела за столом, и Лёша впервые за долгое время видел лица родных, светящиеся простым, безудержным счастьем. Родители шутили, вспоминали смешные истории про Сеню, и в их доме снова поселился смех.

После ужина Лёша пошёл в свою комнату, храня и согревая в душе это родительское тепло. Он сел за стол, открыл файл с сочинением и принялся его корректировать. Сейчас он лучше понимал, что хотел сказать.

Его пальцы легко и уверенно застучали по клавиатуре. Он писал о неожиданном звонке брата и о том, как самый обычный телефонный разговор может стать самым дорогим подарком.

Он писал о том, что слова «лучше себя порадуйте», сказанные человеком, который находится на передовой, значат гораздо больше, чем слова, сказанные в обычной, мирной жизни. Что преемственность – это не только память о прадеде в старой солдатской гимнастёрке, но и забота солдата о тех, кто остался дома, о родителях, братьях и сёстрах.

Он писал не останавливаясь, и слова ложились на чистый лист сами, как будто кто-то свыше водил его рукой.

После того, как сочинение было дописано и перечитано, Лёша принялся переписывать его на чистовик.

На следующий день в школе все было как обычно, будто бы ничего и не случилось. Единственное, что ощущал Лёша, – это негромкие шепотки за его спиной и взгляды в его сторону. Одни смотрели с уважением, другие с осуждением, а кто-то из приятелей Артёма с откровенной злобой. Но равнодушных не было.

Однако ему было всё равно. Драка вчера будто вытряхнула из него что-то старое и ненужное.

Лёша зашел в кабинет литературы одним из первых. Он сел на свое место, достал из рюкзака тетрадь с сочинением и положил на парту.

Он не заметил, как в класс вошла Маша и тихо подошла к нему. Её глаза всё ещё были красными и опухшими, но голос – ровный и тихий.

– Лёш, можно тебя на минуту?

Он кивнул, и они отошли к окну.

– Спасибо вам с отцом за помощь! – сказала Маша, и голос её дрогнул.

– Да что ты, – покраснел Лёша, – мы только рады помочь!

Маша попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, словно она боялась, что если позволит себе хоть на секунду расслабиться, то снова не удержится от слёз. В её глазах мелькнуло что-то беспомощное.

– Я вот еще, что хотела сказать. У нас в школе открыт сбор гуманитарной помощи, – вымолвила Маша, глядя в пол. – Мы каждую пятницу собираемся в актовом зале. Принимаем вещи, сортируем, пишем письма. Их потом отправляют нашим солдатам, в зону военных действий, чтобы хоть немного их поддержать и словами, и делом. Если захочешь, приходи.

– Конечно, приду! – ответил Лёша. – Даже не сомневайся.

Маша впервые за эти дни чуть улыбнулась.

– А я в тебе и не сомневаюсь. Тогда я жду тебя в пятницу после уроков в актовом зале.

– Принял, буду, – сказал он.

– Знаешь… – Маша заколебалась, будто что-то хотела сказать, но не решалась.

– Хотела сказать… спасибо тебе. Тогда.

– За что?

– За то, что не промолчал.

Лёша ничего не ответил. Просто кивнул.

Прозвенел звонок на первый урок. Как по взмаху волшебной палочки, коридоры опустели. Открылась дверь, и в класс вошла Анна Петровна. Выражение её лица было обычным.

– Здравствуйте, дети. – Её голос звучал ровно и бесстрастно. Она положила папку на учительский стол и обвела класс взглядом. – Напоминаю, сегодня сдаём сочинения. У кого работа готова, подойдите, положите сюда, – она указала на угол стола.

Весь класс сразу же поднялся и понёс к столу свои аккуратно исписанные тетради.

Лёша видел, как Анна Петровна кивнула Маше, приняв её работу, и её взгляд при этом был самым обычным, деловым. Затем со своего места поднялся он, и когда положил тетрадь на стопку других, Анна Петровна подняла глаза на Лёшу, и в них на секунду исчезла привычная усталость, уступив место живому интересу.

Она взяла его тетрадь, как будто проверяя её вес, раскрыла и, не отрывая взгляда от страниц, медленно, с нарастающим вниманием, перелистнула первую страницу. Её глаза пробежали по нескольким строчкам, потом по следующим. Она не менялась в лице, но что-то в её позе изменилось: спина выпрямилась, плечи расправились. Она перелистнула ещё одну страницу, и читала уже не фрагментами, а с нарастающим вниманием.

Лёше показалось, что она забыла о классе и о звонке. Наконец, она медленно закрыла тетрадь и подняла взгляд на Лёшу. В её глазах не было ни одобрения, ни огорчения. В них было гораздо большее: абсолютно искреннее уважение.

Она смотрела на него не как на ученика, а как на человека, который прошёл трудный путь и нашёл единственно правильные слова.

– Спасибо, Алексей, – произнесла она. Её голос был не обычным, каким она всегда говорила с учениками, а ясным и звонким. – Теперь я вижу, что мой урок действительно прошёл не зря.

Лёша кивнул и вернулся на своё место. Его сердце билось ровно и спокойно. Оценка ему была не нужна. Реакция, которую он только что увидел в глазах Анны Петровны, была лучшей наградой и самым главным результатом. Он написал свою правду, и его услышали.

* * *

В пятницу Лёша, как и обещал, пришёл к Маше в актовый зал. Когда открыл дверь, ему в лицо ударил запах пыли, старой сцены и света.

В помещении уже находилось около четырнадцати девочек и двое мальчиков. Они сидели в зале у сцены: кто-то сортировал полученные вещи по пакетам, кто-то раскладывал их по коробкам, кто-то писал письма. На полу и на сидениях лежали носки, чай, жгуты, лекарства, футболки, средства гигиены, влажные салфетки и много всего другого.

Когда Лёша вошел, все подняли головы.

– Привет. Я к вам.

– О, Лёша! – Маша улыбнулась. – Проходи. Можешь начать раскладывать вещи по пакетам, чтобы в каждом было все необходимое. Потом мы будем раскладывать их в коробки вместе с открытками и письмами.

Лёша закатал рукава и принялся сортировать вещи. Поначалу дело шло не очень быстро, но постепенно он втянулся, и дело пошло быстрее.

Ребята болтали между собой, кто-то тихо напевал себе под нос. А Лёша всё делал молча и методично.

– А у нас есть список нужных вещей? – вдруг спросил он.

– Есть, – ответила Маша. – Вот, от волонтёрского центра. Но мы не всё можем достать.

Лёша пробежал глазами листок.

– Тут ещё маскировочные сети нужны, – сказал он.

– Ага, – кивнула Маша. – Только мы не знаем, как их плести.

Он задумался и открыл интернет.

– Смотри, тут пишут, что можно сделать их из рыболовных сетей и камуфляжных тканей. Давайте попробуем?

Девчонки оживились и затараторили.

– Я сегодня спрошу у папы, у него, кажется, были сети.

– А я принесу ткань.

– Нет, давайте лучше закажем, чтобы получилось побольше маскировочной сети.

Маша посмотрела на него чуть растерянно, словно не ожидала, что именно Лёша, самый тихий и спокойный парень из её класса, вдруг проявит инициативу.

– Спасибо тебе, Лёша!

– Да ладно, – отмахнулся он, улыбнувшись, – дел-то.

Работа закипела. Время летело. Коробки заполнялись одна за другой: чай, тёплые носки, салфетки, футболки, письма. Кто-то шутил, кто-то читал вслух строки из писем, и зал наполнился каким-то новым воздухом: живым, добрым, настоящим.

Спустя четыре часа кропотливой работы, когда солнце уже клонилось к закату, ребята выпрямились, потянулись, посмотрели на аккуратно сложенные коробки у стены.

– Прекрасно! – сказала Маша, улыбаясь, – в понедельник ребята из волонтёрского центра всё заберут и отправят нашим солдатам.

Лёша вытер ладонью вспотевший лоб. В груди было странное чувство… лёгкость и что-то вроде гордости. Он посмотрел на ряды коробок и понял, что впервые за долгое время делает что-то по-настоящему важное.

Когда они вышли из актового зала, в школе уже никого не было. Уборщица протирала подоконник, где-то хлопнула дверь. И в этой тишине их шаги звучали особенно громко.

– Не думала, на самом деле, что ты придёшь, – тихо сказала Маша, когда они шли по пустому коридору.

– Почему? – удивился Лёша.

– Ну… ты как-то всегда сам по себе был. Всё мимо тебя проходило.

Он усмехнулся, но не от обиды, а потому что и самому стало смешно от своего прошлого отношения к людям и к миру.

– Не знаю… может, я просто раньше многого не понимал.

Он помолчал и добавил:

– Раньше я думал, что наша жизнь – результат череды событий, чьих-то геройских поступков, решений. Что кто-то за тебя должен работать и воевать. А теперь понял, что если ты хочешь сделать жизнь лучше, то надо или что-то делать самому, или помогать тому, кто работает или воюет за тебя.

Маша долго молчала. Потом едва заметно улыбнулась.

– Ну, ты прямо философ.

Лёша пожал плечами, но в его глазах были спокойствие и уверенность.

* * *

На улице стоял тёплый майский вечер. Воздух был густой, прозрачный, пах свежей травой, листвой и нагретым на солнце асфальтом.

Легкий ветерок шевелил молодую, изумрудную листву, заставляя её тихо шелестеть. Солнце держалось ещё высоко, но уже не жгло. Лёша и Маша остановились у перекрёстка.

– Мне на Новоданиловскую, – сказала она, кивнув в сторону своей улицы.

– Тебя проводить? – спросил Лёша.

– Нет-нет, я сама.

– Понял, тогда хорошего вечера и до понедельника.

– Пока! – она чуть помедлила, будто собираясь с духом. – И… правда, спасибо тебе, Лёш, за всё!

Он посмотрел на неё спокойно, и в его глазах что-то блеснуло.

– Это не мне спасибо, – тихо сказал он. – Это им.

Он кивнул в сторону памятника неизвестному солдату с выбитыми фамилиями, мимо которого каждый день проходил по дороге в школу и обратно.

Маша проследила за его взглядом и чуть улыбнулась, потом, не задавая лишних вопросов, ушла, растворившись за поворотом.

Лёша остался стоять на том же месте. Вокруг стояла тишина, будто сама улица устала от дневной суеты. Спокойно и уверенно горел вечный огонь, пламя лишь иногда колыхалось от ветра.

Лёша подошёл ближе и долго смотрел на него. Он никогда раньше не задумывался, чьи фамилии выбиты на плитах. А ведь каждая строка – это чья-то судьба или жизнь.

Там перечислены имена тех, благодаря кому он сейчас может спокойно жить, любить, думать о будущем.

«Они все герои! Настоящие», – Подумал Лёша. Ему стало немного стыдно за то, что совсем недавно он проходил мимо, не обращая никакого внимания на обелиск. Компьютерные игры занимали его гораздо больше. Но, как оказалось, на свете есть гораздо более важные вещи, чем компьютерные игры, мелкие обиды или ссоры.

И есть те, кто заслуживает не только памяти, но и искренней благодарности.

Лёша стоял, глядя то на пламя, то на фигуру солдата. И вдруг позади раздался знакомый, хрипловатый от старости голос:

– …Пока горит – живём не зря.

– Дед Иван, – радостно воскликнул Лёша.

– Привет, Лёш! Ты куда это так поздно? Время то уже седьмой час.

– Я со школы домой.

– У вас так поздно заканчиваются уроки?

– Нет, просто я вступил в волонтерский клуб, и каждую пятницу после уроков мы пишем солдатам письма, а еще собираем посылки, и потом их почтой отправляют в зону СВО.

– Ого, какие молодцы! Аж гордость берет! – И похлопал Лёшу по плечу. – Мировой ты парень, Лёша!

Лёша улыбнулся и потом вдруг спросил:

– Дед Иван, а нет у вас случайно рыболовной сети?

– Это зачем же тебе сеть? Никак на рыбалку собрался?

– Нет, я прочитал, что нашим солдатам на СВО маскировочные сети нужны. Предложил в волонтерском клубе их сплести. Так вот, для этого нужна рыболовная сеть. Я обещал найти, а девочки ткани закажут и принесут.

– Ну ты даешь, конечно! Посмотрю у себя, где-то лежала парочка.

– Правда? Спасибо, дед Иван!

– Да ладно, – махнул тот рукой. – Это ведь для меня мелочь, а вон какую пользу принесёт. И людям поможет, может быть, побольше наших ребят живыми останутся.

Они долго стояли рядом, молча глядя на огонь. Пламя тихо трепетало, будто живое.

– Видишь, – сказал дед Иван после короткой паузы, – этот огонь горит не просто так. И такие, как ты, не дадут ему потухнуть.

Лёша кивнул. В груди у него стало тепло. Он посмотрел на деда, на вечный огонь, и понял, что можно быть частью чего-то большего, чем ты сам.

* * *

Дома было хорошо и уютно. Ещё в коридоре он почувствовал вкусные запахи, идущие из кухни. Мама возилась у плиты и обернулась на его голос: «Мам, я дома!»

На её лице уже была не та вымученная улыбка последних месяцев, а тёплая, живая, будто возвращённая из забвения. В этой улыбке светились надежда и тихая радость, которую она боялась показывать даже самой себе. Казалось, вместе с улыбкой к ней вернулась уверенность – хрупкая, но настоящая.

– Ты уже дома, сынок? Как прошёл день? Как дела в школе? – спросила мама, пока он снимал куртку.

Лёша присел на стул, и слова полились сами: про то, как он вступил в волонтерский клуб, как сегодня, после уроков, они четыре часа работали в актовом зале.

– Мы сегодня больше ста писем написали, мам, – с гордостью в голосе сказал он.

– Представляешь? Я раньше и одного бы не написал. А сегодня… слова будто сами шли. И посылки собрали. А еще я деда Ивана встретил, он нам рыболовные сети для маскировочных сетей даст.

Лёша помолчал, глядя на пар, поднимающийся над сковородой.

– И Анна Петровна… она мое сочинение первым проверила. Из всего класса только мое сразу же прочитала. Отложила все остальные и прочла до конца.

Мать выключила плиту, подошла и села напротив него, внимательно глядя ему в глаза. Она слушала, и в ее взгляде не было удивления: лишь глубокая радость.

– А я и не сомневалась, что ты у меня молодец! – прошептала она.

Лёша смотрел на нее, на ее уставшие, но сияющие глаза, на руки. Он видел не просто маму, а человека, который понимает его и гордится им.

Унаследованное время – это не то, что написано в книгах, – вдруг с абсолютной ясностью понял он. Это взгляд матери, полный надежды и веры. Это память о прадеде, героически павшем под Сталинградом. Это жизнь твоего брата, который воюет на СВО. И я обязан оберегать и хранить это время.

– Мам, – тихо, но очень четко спросил Лёша, глядя ей прямо в глаза, – а мы победим? Сеня ведь вернется?

Она ответила не сразу. Пристально обвела взглядом их кухню: теплую, уютную, наполненную мирными вечерними звуками, пахнущую хлебом и пирогами. Потом ее ладонь крепко и уверенно легла поверх его руки.