4 урока патриотизма

– Гулял? – спросил он негромко, даже не поднимая глаз.

– Да, – ответил Лёша.

– Сынок, иди собирайся и садись завтракать, – ласково сказала мать.

Завтракали в молчании. Только ложка иногда звякала о чашку. Мама украдкой смотрела на сына. Глаза её были усталые, запавшие, кожа на лице тонкая, словно прозрачная. Она боялась слов, потому что каждое лишнее слово грозило разорвать хрупкое душевное равновесие.

Когда Лёша натягивал ботинки у двери, отец вдруг сказал:

– После школы сходим к Агриппине. Надо помочь. Мужиков-то в доме у неё не осталось теперь.

Лёша на секунду замер, потом кивнул. В груди что-то сжалось.

* * *

Улица была затянута серым утренним туманом. Асфальт блестел от росы, редкие прохожие шли быстро, ссутулившись, каждый в своих невесёлых мыслях. Лёша, наоборот, шёл медленно, глядя под ноги, и казалось, что каждый шаг отдаётся эхом где-то глубоко внутри.

Возле школы уже толпились ребята. Кто-то громко смеялся, кто-то гонял мяч прямо на асфальте, кто-то стоял с телефоном. Всё было, как всегда, но для Лёши «как всегда» уже осталось в прошлом.

На большой перемене в коридоре было шумно, как на базаре. Стук каблуков, ребячий смех, визг мобильных колонок. Десятки голосов сливались в единый гул, но среди этого всего всё чаще слышались одни и те же слова:

– Слышали? У Агриппины Савельевны сын погиб…

– Димка? Да ну? Когда?

– Вчера, похоронка пришла.

Слова эти перекатывались от одного к другому, обрастая подробностями, чужими домыслами, словно земля – опавшими осенними листьями.

Кто-то произносил их тихо и с уважением. Кто-то – равнодушно. Но были и такие, кто произносил их громко, с какой-то нарочитой грубостью, будто чужое горе – это способ развлечься.

Лёша шёл по коридору, сжимая лямки рюкзака так, что у него побелели пальцы. Он старался не вслушиваться, но каждое слово врезалось в сознание, словно гвоздь в дерево. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как тяжелеет дыхание.

И вдруг он заметил Машу Огневу. Она стояла у шкафчиков. Маленькая, тонкая, будто потерянная в толпе.

Её щёки были бледные, глаза красные от слёз. Она держала учебник, но пальцы дрожали так, что книга едва не упала на пол.

И тут раздался громкий голос, дерзкий, словно провоцирующий:

– Так это же был Машкин брат.

– Ага. Ну и чего? Сам виноват. Не надо было контракт подписывать.

Эти слова ударили Лёшу, как плеть. Гул коридора будто на секунду замер. Замолчали даже те, кто только что смеялся.

Маша вздрогнула. Книга выпала из её рук и с глухим стуком ударилась об пол. Губы задрожали, и она закрыла лицо ладонями. Из её груди сначала вырвался всхлип, а за ним – тихий, словно детский, плач.

У Лёши внутри что-то оборвалось. Он, не думая, шагнул вперёд, и он словно со стороны услышал свой крик:

– Ты как смеешь так говорить?!

В коридоре кто-то громко выдохнул: «Ого, смотри!»

Артём из параллельного класса, высокий, плечистый и наглый, скривил губы в ухмылке и, лениво обернувшись, добавил:

– А что такого? Это же правда. Что он ожидал? Что его украинцы с хлебом-солью, как итальянцы Гитлера, встретят? Сам пошёл – сам и…

Артём не успел договорить. В ту же секунду в Лёшиной голове словно что-то взорвалось. Артём своими словами перечеркнул всё: верность долгу, присяге, подвиг.

Будто смерть тех, кто защищал и защищает Родину – это пустяк, результат собственной глупости. Для Лёши это уже было не про какого-то далёкого неизвестного солдата. Это было про «сына Агриппины» и про его собственного брата.

В одно мгновение ему стало трудно дышать, сердце будто сжали железной рукой. Перед глазами вспыхнули красные, опухшие, мёртвые глаза Агриппины Савельевны, её губы, шепчущие одно слово: «сынок…»

И вот сейчас, в шумном школьном коридоре, среди смеха и звонких голосов, кто-то позволил себе так цинично и пренебрежительно плюнуть в лица всех, кто своими жизнями спасает таких, как Артём. В лица тех, кто добровольно ушёл воевать, зная, что может не вернуться. В лица тех, кто гибнет, чтобы другие дышали.

Лёша понял для себя одно: нельзя, нельзя молчать, когда оскверняют их память и цинично осмеивают их подвиг. Никогда.

Молчание для него было равноценно предательству.

– Да как ты смеешь?! – крикнул Лёша и ударил Артёма в лицо.

Удар получился неловкий и смазанный, кулак только скользнул по скуле наглеца. Но в этот удар Лёша вложил всё: ярость, отчаяние, Машину боль за гибель брата и свою обиду за погибших солдат.

Артём покачнулся, выругался и тут же ударил в ответ. Он был сильнее, и его удар был гораздо жёстче. Лёша почувствовал резкую боль в скуле и металлический привкус крови во рту.

Толпа загудела.

– Дерутся! Дерутся! – закричали со всех сторон.

Ученики сомкнули кольцо, телефоны взлетели в воздух – тут уже включились камеры. Кто-то громко смеялся, кто-то подзуживал: «Давай, Тёма, бей его!»

– Извинись! Ты не имеешь никакого права так говорить, – крикнул Лёша, бросаясь на Артёма и даже не думая о том, что тот выше, сильнее и может в два счёта уложить его на пол.

Артём оттолкнул его плечом, но Лёша снова кинулся в драку. Он бился уже не за себя. Он бился за Машу, за Агриппину Савельевну, за прадеда и за брата, который тоже мог погибнуть в любую минуту.

Он бился против самой мерзкой несправедливости: когда чужое горе превращают в насмешку.

Шум нарастал. Кто-то визжал от восторга, кто-то тянулся, чтобы оказаться ближе.

Казалось, что весь коридор превратился в одну сплошную арену.

И только тогда, когда раздался строгий голос: «Быстро разошлись. Немедленно!» – драка закончилась.

Лёша почувствовал, что у него дрожат руки и ноги, дыхание сбилось, а в горле стоит ком.

Толпа мгновенно разлетелась, словно стая воробьёв. Телефоны мгновенно исчезли в карманах и рюкзаках. Перед ребятами с каменным лицом стоял Валерий Палыч, строгий преподаватель ОБЖ со стальным голосом.

– Что здесь происходит?

Лёша поднял глаза на учителя и боковым зрением увидел Машу. Она сидела на полу у стены, закрыв лицо руками. Плечи её дрожали. Она плакала беззвучно, до судорог. И в тот миг сердце Лёши сжалось еще сильнее, и он понял: бывают моменты, когда нельзя молчать. Когда даже драка честнее тишины.

– В кабинет директора. Оба. Живо!

Голос Валерия Палыча был ровный, но такой, что спорить с ним не возникало никакого желания.

– И без каких-либо фокусов по дороге.

Они пошли вперёд. Лёша чувствовал, как саднит и жжёт скула, как течёт кровь из разбитой губы и ноют костяшки пальцев на правой руке.

Но сильнее боли его беспокоила злость. Артём тем временем топал рядом с ним и с горделивым видом смотрел по сторонам.

Перед кабинетом директора секретарь подняла глаза поверх очков, вопросительно глянула на разбитую губу Лёши и на распухшую кисть Артёма. Валерий Палыч тяжело вздохнул и постучал в дверь.

– Зайдите, – раздалось из кабинета.

Кабинет директора, Ирины Сергеевны, всегда казался Лёше отдельной территорией: запах полировки, аккуратно сложенные папки в шкафу, портреты, вечнозелёный фикус в углу, который никогда не желтел и не вянул.

Ирина Сергеевна сняла очки, сложила их и положила на стол.

– Сомов. Ковригин. – Она на секунду замолчала, удерживая взгляд на их ранах.

– Что произошло?

Первым заговорил Артём, торопливо и взахлёб:

– Да он первым на меня напал! Просто так! Я стоял, разговаривал, а он – бац! – и с кулаками! Я даже не понял ничего…

– Ложь, – вырвалось у Лёши. Голос сорвался, он сглотнул.

– Он… —Лёша запнулся, горло внезапно запершило.

– Он про Машу сказал. Про её брата.

Ирина Сергеевна наклонила голову набок:

– Пожалуйста, конкретнее.

– «Сам виноват. Не надо было подписывать контракт», – тихо произнёс Лёша, не отрывая взгляда от директора. – При Маше такое сказал. А она всё услышала.

Директор перевела неодобрительный взгляд на Артёма. Тот дёрнул плечом, губы растянулись в привычную ухмылку, но глаза трусливо забегали.

– Ну я что… Я просто… Это же… Мало ли кто и что говорит.

– Мало ли кто что говорит?! – повторила Ирина Сергеевна.

– А теперь скажи мне, Ковригин, ты вообще понимаешь, что ты сказал? И какое горе у Маши? Ох… Сядьте оба.

Ирина Сергеевна повернула голову к двери и добавила:

– Позовите, пожалуйста, классного руководителя.

Ждать пришлось недолго. Анна Петровна вошла быстро, но как будто неслышно: тёмное платье, тонкая, сжатая в пальцах папка.

Увидев Лёшину разбитую губу, она чуть заметно вздрогнула, а потом взгляд зацепился за Артёма и стал твёрдым.

– Садитесь, Анна Петровна, – кивнул директор. – У нас тут непростой случай.

– Я в курсе, – тихо ответила Анна Петровна. – Я была в коридоре.

Она села рядом с Лёшей. До него донёсся знакомый запах её духов, и почему-то от этого запаха ему стало спокойнее.

– Итак, – продолжила Ирина Сергеевна, – мы имеем драку, осложняющую и без того тяжёлую ситуацию в школе. Ковригин, поверь, я не прыгаю от радости, что у меня в стенах школы дети устраивают мордобой. Но ещё меньше меня радует, что в стенах школы у меня учатся практически взрослые люди, которые способны на подлые поступки.

Артём дёрнулся:

– Но я же не хотел!

– Не хотел – не делай, – резко возразила Анна Петровна и впервые за всё время посмотрела ему прямо в глаза. – Надо думать, прежде чем что-то говорить. Когда ты, Артём, цинично смеёшься над человеком, который погиб во время защиты Родины, ты плюёшь не только в тех людей, которые уже никогда не вернутся. Ты плюёшь в лицо тем, кто сейчас жив, кто защищал и защищает нас. Ты плюёшь в лицо их семьям. Ты говоришь, что их жертва пустая, и тем самым обесцениваешь самое дорогое.

Артём дёрнулся, хотел возразить, но не нашёл нужных слов.

– Ты можешь не соглашаться со мной и спорить, – продолжала Анна Петровна, – но ты не имеешь права так говорить о человеке, который встал на защиту своей страны и погиб, потому что за спиной этого человека остались его близкие: мирные люди, которых он защитил и их спасённые жизни. А твое «сам виноват» – это предательство.

Лёша слушал, и ему было страшно и радостно одновременно. В этих словах была та правда, которую он чувствовал, но не мог выразить.

– Да что вы… – начал было Артём, но осёкся под её взглядом.

Ирина Сергеевна сложила пальцы домиком.

– Спасибо, Анна Петровна! Наказаны будут оба. Драка – это вопиющее нарушение. Но и ты, Сомов, слушай меня внимательно. Я очень хорошо понимаю, почему ты так отреагировал, но это не отменяет ответственности. Ты дрался?

– Да, и я не жалею об этом, – честно ответил Лёша.

Он вдохнул осторожно, чтобы губа снова не начала кровить:

– Он не имел права. При Маше. И никто не имеет.

– Вот это и называется «настоящий выбор», – сказала Анна Петровна, глядя на директора. – Когда ты не заранее сочиняешь правильные фразы, а встаёшь между болью и теми, кто в неё плюёт, – добавила Анна Петровна.

– Анна Петровна, – строго сказала Ирина Сергеевна, – давайте не будем поощрять насилие.

– Я и не поощряю, – так же спокойно ответила учительница. – Знаете, Ирина Сергеевна, я тоже против насилия.

Она сделала паузу, вздохнула и посмотрела в окно.

– Но ведь суть совсем не в том, что Маше было больно, – продолжила она, уже глядя на Лёшу, – хуже другое. Человек, не задумываясь, одним пренебрежительным словом перечеркнул всё. Всю боль, всю кровь, всю цену, которой оплачена наша мирная жизнь. Артём плюнул в лицо памяти. В лицо всем тем, кто жил, верил, умирал ради того, чтобы он мог без страха стоять в этом коридоре и говорить что угодно. Понимаете, Ирина Сергеевна?

Она замолчала, потом добавила почти шёпотом:

– Вот за это Лёша и ударил. Не за Машу. А за то, чтобы те, кто отдал свои жизни, не стали пустым местом в глазах таких вот равнодушных.

Директор вздохнула. Взяла ручку и постучала ей по столу.

– Так. Формально: вы оба получаете по выговору. Сомов, тебе – обязательные беседы с психологом. Ковригин, а тебе – строгий выговор с уведомлением родителей. И отдельным пунктом – публичные извинения перед Машей Огнёвой, сегодня же, при всем классе.

Артём покраснел.

– Я не буду перед ней…

– Будешь. – Ирина Сергеевна повысила голос. – Потому что это не про «победил – проиграл». Это про урок, к которому ты сегодня, может быть, впервые в жизни подошёл вплотную. Вы свободны. Анна Петровна, задержитесь на минуту.

Артём и Лёша вышли. Дверь закрылась. В коридоре стояла тишина. Уже шёл первый урок. Не сказав друг другу ни слова, ребята разошлись. Лёша отправился в туалет, чтобы умыться, а Артём пошёл на урок.

В туалете холодная вода обожгла кожу, смыла липкую кровь с губы. Лёша посмотрел на себя в зеркало: чуть взъерошенный, с красными глазами, совсем мальчишка. Но внутри он уже не мальчишка.

Направляясь на урок алгебры, Лёша увидел Анну Петровну, стоящую у подоконника рядом с кабинетом директора.

Анна Петровна подняла глаза на Лешу и заботливо спросила:

– Как ты?

Руки Лёши дрожали, поэтому он схватился обоими за лямки рюкзака, остановился, но ничего не ответил.

– Знаешь, Лёша, я не могу сказать, что драка – это способ решения всех вопросов. Любой вопрос можно решить цивилизованно. Но то, что сказал сегодня Артём, было слышать очень больно.

Лёша внимательно посмотрел на Анну Петровну.

– Знаешь, мой муж… – Она улыбнулась еле заметно, какой-то тёплой и обезоруживающей улыбкой.

– Мой муж – отставной военный, – сказала она тихо, будто оправдываясь перед кем-то невидимым, – Он воевал, получил ранение… а потом и инвалидность. С тех пор сидит дома. Ходит по квартире кругами. Он в хорошей форме, сильный, но внутри него, кажется, что-то надломилось.

Она на мгновение замолчала, глядя в окно.

– Ему теперь говорят: «не положено». А он этого «не положено» не переносит. Говорит: «Меня не пускают к своим». А потом молчит полдня. Вот ты спроси, кто из нас троих сильнее переживает? – она горько усмехнулась. – И знаешь, он бы в этом вопросе тебя поддержал.

Лёша благодарно посмотрел ей в лицо.

– Хотя я и не оправдываю драку, – сказала Анна Петровна. – Но спасибо тебе за то, что ты не отступил. Маша это запомнит.

– Она плакала, – выдавил он.

– И будет плакать, – мягко ответила учительница. – Потому что у неё погиб брат. Ей больно и обидно. Это нормально. Это человеческое. У нас, понимаешь, в школе дети учатся писать «сочинение-рассуждение», а жизнь всё время подсовывает сочинение-исповедь. И не на оценку, а на жизнь.

Лёша стоял молча. Слова Анны Петровны были близки к его правде и будто осели в его сердце. Он хотел что-то ответить – умное, благодарное, – но так и не смог быстро сформулировать ответ.

Засмущавшись, он посмотрел на часы и сказал:

– Анна Петровна, извините. Мне… мне на урок пора.

– Иди, конечно, – мягко ответила учительница.

* * *

Лёша шёл по пустому коридору. Сердце в груди всё ещё стучало, но это уже был не сигнал тревоги, а что-то другое.

После первого урока, когда прозвенел звонок, в класс вошла Ирина Сергеевна, вместе с ней – Валерий Палыч и школьный психолог, незаметная женщина с тетрадью. Позади неохотно плёлся Артём Ковригин.

Он встал у доски, как провинившийся первоклассник. Маша

сидела за первой партой, её руки были сцеплены в замок.

– Дорогие ученики, прошу всех задержаться на три минуты. Мы не будем устраивать суд, но обсудим один очень важный вопрос, – начала Ирина Сергеевна. – Я хочу, чтобы вы понимали только одно. Зачастую слова ранят сильнее ударов, а заживают дольше синяков. Сегодня в стенах нашей школы произошла драка, что является недопустимым. И я хочу, чтобы вы все поняли, что любой конфликт можно решить диалогом, а не кулаками. Всех участников конфликта я прошу высказаться. Ковригин, начинайте.

Артём кашлянул, поднял глаза и посмотрел на Машу. Впервые Лёша увидел в них не наглость, а растерянность. Может, Артём всё-таки понял, что сделал.

– Я… – начал он и замолчал. Потом смущённо прокашлялся и продолжил: Я сказал глупость, простите меня. Маш, прости. Я… сказал не подумав и больше так не буду.

– Спасибо, Артём, – сказала Ирина Сергеевна. – Этого, конечно, мало. Но это первый шаг. Сомов, ты хочешь что-то добавить?

Лёша встал. Сердце снова заколотилось, но он выдержал.

– Я был не прав, что ударил Артёма… и мне стыдно, – слова давались тяжело, но он продолжал говорить. – Но… если бы я промолчал, мне было бы ещё стыднее. Простите меня за драку, – он повернулся к Маше, – Маш, прости, что тебе пришлось это слышать.

Маша кивнула, её губы дрогнули. В глазах у некоторых девчонок блеснули слёзы.

– На этом, пожалуй, всё, – подвела итог Ирина Сергеевна. – И запомните: у нас в школе можно спорить, можно ошибаться, можно быть разными. Но ни в коем случае нельзя смеяться над чужим горем. Всем понятно?

– Да, – хором ответил класс.

– Тогда вы свободны. И напоследок – попрошу уважительно относиться к одноклассникам и к их жизненным обстоятельствам.

Класс зашумел. Кто-то даже хлопнул Лёшу по плечу, прошептав: «Красава!» Лёша отмахнулся.

Вдруг к Лёше подошел Валерий Палыч.

– Удар у тебя поставлен плохо, – сухо сказал он. – Силой давил, а корпус забыл. Но не в этом дело, – он задержал взгляд. – Молодец, что заступился, но ударить легко. Гораздо сложнее – не опуститься до чужих слов. В следующий раз попробуй защитить без кулаков. Это будет по-взрослому.

– Постараюсь, – ответил Лёша, и впервые улыбнулся – коротко и по-настоящему.

После уроков он задержался у шкафчиков. Привычный шум в школе уже затихал, длинные коридоры пустели. Краем глаза Лёша заметил, как к нему приближается Маша.

– Диме всего двадцать один было, – сказала она, не глядя на него, будто продолжала давно начатый разговор. – Моему брату. Двадцать один, – она выдохнула. – Он был очень спокойный, – сказала Маша, и её голос вдруг окреп. – Он не был героем из кино. Косил траву у дома, ругался с мамой из-за немытой кружки, весело смеялся, когда кот падал со стула. А потом он ушёл на спецоперацию и всё время мне писал: «Я ничего не боюсь». Знаешь, вчера я нашла его блокнот с заметками. И поняла, что на самом деле он боялся. Очень. Но всё равно не струсил и пошёл добровольцем.

Она повернулась к Лёше.

– Вот ты сегодня ведь тоже боялся?

– Да, – честно ответил он.

Маша кивнула в ответ, опустив глаза. Ему показалось, что она ищет нужные слова, но не находит. Пальцы так сильно сжали лямки рюкзака, что побелели костяшки.

– Спасибо тебе, – выдохнула она наконец. Голос дрогнул, будто она из последних сил удерживает слёзы.

– Не надо, – покачал головой Лёша. – Это не я…

Маша подняла на него заплаканные глаза, и он заметил теплиться что-то едва заметное. Может быть, надежда или благодарность, которую нельзя выразить словами.

– Ты сейчас домой? – спросила она, словно не зная, что ещё сказать.

– Да, – ответил Лёша, – но после школы мы с папой к вам зайдём. Агриппина Савельевна просила помочь.

Маша кивнула, прикусив губу.

– Да, маме… сейчас тяжело, – прошептала она и отвернулась, будто высматривая что-то вдалеке, но на самом деле она просто прятала слёзы.

Лёша не стал ей ничего отвечать. В такие минуты любые слова кажутся лишними. Он вспомнил, что где-то прочитал фразу: «Мысль изречённая есть ложь». Это, кажется, сказал русский поэт Фёдор Тютчев. Фраза показалась ему красивой, и вот сейчас вспомнилась.

После короткой паузы он нерешительно предложил:

– Хочешь, пойдём домой вместе? Я только сначала к себе должен зайти, а потом к вам.

– Пойдём, – тихо ответила Маша, и её глаза радостно блеснули. Не от радости, а от какого-то нового, светлого чувства. Будто на мгновение рядом стало не так страшно. Они двинулись по пустому коридору в сторону выхода.

Мир не рухнул, но как будто бы немного сдвинулся. Как мебель после большого ремонта: всё вроде на месте, но ощущения другие. И Лёша понял: то, что случилось сегодня, было не про драку, а про точку. Про ту самую, от которой чертят новую линию. И эта линия – его.

Он ещё не раз ошибётся, сорвётся, скажет глупость. Но эту точку уже не стереть. Потому что рядом с ней на граните выбиты имена погибших за Родину солдат, их письма, написанные неровным детским почерком, и им всегда будет двадцать один год.

Лёша подошёл к своему дому. У калитки стоял отец: высокий, немного сутулый, с усталым, но добрым лицом.

– О, пришёл, сынок! – сказал он. – Иди, переоденься, поешь, и потом пойдём. Я подожду тебя здесь.

Маша подошла чуть ближе, не зная, стоит ли заходить. Отец заметил её и улыбнулся:

– Маша, пожалуйста, проходи! Не стесняйся. Чай попейте, пообедайте с Лёшей, у нас суп с курицей очень вкусный. Надя вчера сварила.

Девочка замялась и опустила глаза.

– Спасибо, – тихо ответила она, – но я, пожалуй, пойду.

– Всё в порядке, что ты. Зайди хоть во двор, – заботливо сказал Сергей Иванович.

Маша, стесняясь, прошла во двор за Лёшей и сказала:

– Ты тогда иди, я тебя здесь подожду.

– Точно зайти не хочешь? – спросил Лёша.

– Нет-нет, иди.

– Тогда я быстро переоденусь и выйду.

– Хорошо.

Лёша прошёл в дом, скинул рюкзак у кровати, наспех переоделся, умывшись холодной водой. Сердце всё ещё билось от недавних разговоров, от Машиной благодарности, от чего-то нового, непонятного, но важного.

Когда он вышел во двор, отец и Маша стояли у ворот. Она взволнованно и чуть запинаясь ему что-то рассказывала. Сергей Иванович внимательно слушал.

Заметив сына, он повернулся, и в глазах его мелькнуло что-то между гордостью и удивлением.

– А ты у меня, оказывается, тоже герой, – сказал он, усмехнувшись уголком губ. Лёша остановился, не сразу понимая, о чём речь.

– Маша рассказала, как ты за неё геройски дрался, – пояснил отец, заметив его недоумение.

– Просто не смог промолчать, – выдохнул Лёша.

Глаза Маши чуть потеплели, в них мелькнуло что-то вроде благодарности и уважения.

Отец, улыбнувшись, поправил рукава куртки, вздохнул и скомандовал:

– Ну что ж, пойдёмте. Поможем всем, чем сможем.

Они подошли к знакомому двору. Маша остановилась у калитки, рука уже тянулась к защёлке, но вдруг её пальцы ослабли. Она стояла молча и просто смотрела на свой дом. Ей вдруг показалось, что он стал другим. Все осталось прежним, но ощущалось, будто в тех же самых окнах и в комнатах теперь поселилась тишина.

– Всё хорошо? – тихо спросил Лёша.

Маша кивнула, но как-то не очень уверенно.

– Да… просто… – голос дрогнул, и она на секунду замолчала. – Просто теперь всё по-другому.

Она решительно толкнула калитку и шагнула первой.

На пороге дома их встретила старшая дочь Агриппины, Катя. Она сдержанно обняла сестру.

– Как мама? – спросила Маша.

– Тяжело. Не разговаривает.

Катя открыла дверь и предложила зайти. В прихожей на небольшом диване, сгорбившись и сложив руки на колени, сидела Агриппина, которая даже не заметила прихода гостей. Лёша почувствовал острый запах лекарств.

– Мам… – позвала Маша, едва слышно.

Агриппина не ответила, только губы её чуть шевелились:

– Сыночек… Димочка…

Маша сжала кулаки, чтобы не закричать. Она тихо подошла к матери, опустилась перед ней на колени и прижалась к ним лицом.

Они были словно две тени, связанные одной болью.

Лёша стоял в дверях, не зная, куда смотреть. Ему хотелось исчезнуть, чтобы не мешать им, и в то же время он хотел остаться, чтобы быть рядом и хоть как-то поддержать. Отец, словно прочитав его мысли, сказал негромко:

– Мы во дворе, поправим забор и траву покосим. Может, еще что сделать надо?

– Нет, больше ничего не нужно. Мы сами… – ответила Катя.

– Понятно. Если что, зовите.

Катя в ответ кивнула.

Когда отец с сыном вышли, дверь мягко захлопнулась, будто дом сам хотел спрятать своих женщин от лишних глаз.

А Лёша думал о том, что Маша ещё вчера смеялась на переменах, и теперь она сидит рядом с матерью и изо всех сил старается не плакать.

Стук молотка по дереву, вжиканье пилы – эти звуки казались неприлично громкими в оцепеневшей тишине двора. Сергей Иванович и Лёша работали сосредоточенно и молча, лишь изредка перекидываясь короткими фразами.

– Подай-ка гвозди.

– Держи.

Лёша украдкой поглядывал на окно, в котором была видна застывшая фигура Агриппины, но она не двигалась и была похожа на памятник собственному горю. Он представил, что и его мать могла бы сидеть точно в такой же позе и ему стало физически плохо от представленной картины.

Через два часа вся работа была сделана: сломанные штакетины в заборе заменены, трава скошена. Смахнув с куртки зацепившуюся стружку, отец заглянул в прихожую.

– Ну, мы пойдем. Катя, если что, звони в любое время.