4 урока патриотизма

4 урока патриотизма

Глава

4 урока патриотизма

О том, что нельзя забывать

ISBN 978_5_600_05012_9.tif

«Время жизни человека можно … довести до 150 лет,

но всегда будет мало, так же, как и денег.

Главный вопрос не в том, сколько прожить,

а в том, как прожить? Зачем? И ради чего?»

© Владимир Владимирович Путин

Предисловие

Мы живём во времени, когда слово «патриотизм» стало для многих спорным и перегруженным. Но по своей природе патриотизм всегда был о простом: о памяти, долге, верности и человеческом поступке.

Эта книга о том, что забывать нельзя.

Четыре новеллы. Четыре судьбы. Четыре урока, которые проживают главные герои в выборе и в деле.

Патриотизм не живёт в мавзолеях. Он живёт в том, как мы относимся к своим родителям. Как держим слово. Как защищаем слабых. Как помним тех, благодаря кому живём.

Книга не предлагает готовых ответов и не навязывает выводов. Здесь собраны четыре истории, которые помогут честно взглянуть внутрь себя и разобраться.

Возможно, читая эти истории, вы поймете самое важное:

в чём смысл моей жизни и как именно я могу сделать мир вокруг лучше?

Введение: от автора

Для чего я живу? Что оставлю после себя?

Эти вопросы придумали не в XXI веке. Их задавал себе дружинник под стенами Владимира, крестьянка на барской пашне, инженер за семейным обедом в хрущёвке, боярин на приёме у князя и студент в московском метро. Из личных поисков ответов, из того, что каждый отвечал на них делом, а не словами, и складывается то, что мы называем национальным характером.

Мы можем спорить, расходиться во мнениях, по-разному смотреть на одни и те же события. Но есть основания, которые остаются неизменными. Как позвоночник, скрепляющий живой организм.

Наша страна проходила через испытания, которые разрушали целые государства. Всякий раз, когда мир думал, что Россия ослабла… её дни сочтены она совершала невозможное: возвращалась. Ещё более сильной и мудрой. Неизбежный вопрос. Почему? Что за сталь заложена в судьбе нашей страны?

Возможно, дело в том, что для наших предков опора на традиции, культуру и память, была основой? Память о прошлом и героические поступки простых людей они передавали как обязательное духовное завещание, а не как миф? Что относились к горькому опыту, оплаченному кровью, как к высшему закону? Или в том, что в критический момент что-то в нас включается?

История нашей страны – это череда вызовов, каждый из которых ставил под вопрос само её существование. Но именно в этих вызовах проявился уникальный характер национальной души. Наделённый тем, что невозможно сымитировать.

Монголо-татарское нашествие, длившееся почти два столетия, было демографической и экономической катастрофой, на сотни лет отбросившей страну назад. Боль научила ценить суверенитет и способность в критический момент мобилизовать все ресурсы.

Реформы Петра I в XVIII века стали сломом привычного уклада ценой огромных человеческих жертв. Поражение в Крымской войне вскрыло техническую отсталость. Споры западников и славянофилов поставили мучительный вопрос о том, каким путём идти дальше. Мы научились совершать рывки, болезненные, но необходимые, чтобы догнать стремительно меняющийся мир. Боль породила волю к преодолению самих себя ради благого будущего.

Раскол XVII века разделил общество по линии веры и обнажил хрупкость духовного единства. Пройдя через Смутное время, как апофеоз раскола, Россия вышла с твёрдым убеждением, что хаос и безвластие – прямой путь к исчезновению. Боль научила ценить и уважать сильную власть, как гарант безопасности.

Революция 1917 года и Гражданская война стали масштабным и кровавым цивилизационным сломом. Брат пошёл на брата. Затем – сталинские репрессии, Великая Отечественная война, десятки миллионов жизней, холодная война. XX век доказал, что наша страна способна на нечеловеческое напряжение сил ради победы и выживания. Боль породила глубоко амбивалентное состояние: гордость за народ-победитель и трагическое понимание цены, которую он заплатил.

Современная Россия – это титан, прошедший через все круги ада. Из которых мы вынесли ряд фундаментальных истин.

Наша история – это живая, болевая память, которая сегодня определяет решения, страхи и волю к будущему. Полученный опыт, выстраданный ценой невероятных потерь и есть наш главный капитал.

Войны. Репрессии. Интервенции. Бунты. Голод. Распад государства… Судьба у нас сложная и насыщенная. Но она наша.

Давайте не забывать, что нам выпала возможность родиться в замечательной, необъятной стране, с Великой историей и ответственным будущим.

Какие ценности мы сохраним сегодня, такой будет Россия завтра.

Наши предки: крестьяне, рабочие, инженеры, солдаты, матери. Их опыт, их страдания и победы, сформировали тот нравственный генетический код, который живет в каждом из нас. Поэтому есть простые ценности, которые мы должны беречь, потому что они – прямой завет нашей истории.

Каждый раз, когда вы звоните родителям, держите слово, помогаете другу, честно делаете свою работу или отстаиваете правду, вы делаете нечто большее, чем просто «поступаете правильно».

Вы включаетесь в эстафету поколений. Вы активируете силу, что спасала нас в самые тёмные времена. Вы превращаете боль прошлого в осмысленное, достойное настоящее. Это и есть наш главный исторический долг и наша самая надежная инвестиция в будущее.

От нас зависит куда больше, чем нам кажется!

Унаследованное время

Последний урок литературы в восьмом «Б» тянулся мучительно долго. Майское солнце пекло настолько нещадно, что разморило весь класс.

Лёша, развалившись на последней парте, уткнулся в экран телефона, прикрытый книгой «Василий Тёркин». В этом скрывалась ирония: только в школьных классах можно было наблюдать, как труды великих писателей и поэтов прикрывали экраны телефонов, на которых мелькали кадры видеороликов с котами или падающими с лестниц скейтбордистами.

Картинки в телефоне менялись, словно в калейдоскопе. И этот процесс для Лёши, как и для любого нормального школьника, был куда притягательнее и ближе, чем надоедливый голос учительницы. Реальный мир школьных уроков был ему глубоко безразличен.

И дело тут было совсем не в лени. Стоит отметить, что Лёша не был отпетым двоечником. Он с удовольствием решал задачи по алгебре, и в его дневнике по этому предмету красовались твёрдые четверки. Но литература с её вечным поиском смысла жизни и проблемой «лишнего человека», казалась ему надуманной и высосанной из пальца.

«Зачем что-то читать, – размышлял про себя Лёша, – если можно гораздо быстрее посмотреть видео в интернете да ещё с кратким пересказом и анализом произведения? И всё, смысл понятен, все точки расставлены». Да и на дворе уже май, заканчиваются последние дни учёбы… Ну кто в таком состоянии может серьёзно рассуждать о какой-то там «преемственности»?

Рядом с его партой, отгородившись от всего класса частоколом учебников, сидела Маша Огнева. Её прямая, как натянутая струна, спина, безупречный хвост волос и сосредоточенный, внимательный взгляд, устремлённый на учительницу, создавали впечатление, будто перед ними воспитанница Смольного института, и это постоянно служило немым укором для всего класса.

Маша была из тех людей, кто не говорит слишком много, но делает своё дело. Она хорошо училась, была членом «Молодой гвардии», часто ездила в госпитали к раненым военнослужащим и занималась сбором гуманитарной помощи. В ней не было показушного усердия, только решимость и уверенность в правильности принятого решения. Даже учителя относились к ней с уважением, то ли за её собранность, то ли за эту внутреннюю силу, которая не нуждается в словах.

Остальной класс жил своей обычной жизнью. Кто-то рассеянно листал учебник, делая вид, что ищет ответ. Кто-то рисовал в тетради или перекидывался записками, а остальные просто дремали в ожидании звонка об окончании урока. И только голос учителя да стук мела по школьной доске напоминали, что идёт школьный урок, который, между тем, входил в свою главную фазу.

Анна Петровна, отложив мел, внезапно обвела класс серьёзным, немного грустным взглядом.

– Я попрошу всех проснуться, отложить в сторону телефоны и послушать меня, – сказала она взволнованным голосом.

– Сегодня я хочу поговорить о вещах куда более сложных и глубоких, чем обличительная сатира в произведении «Ревизор». Сегодня мы не будем разбирать художественные образы в «Капитанской дочке» или спорить о том, положительным или отрицательным героем является утративший свои прежние идеалы Иван Васильевич в произведении Льва Николаевича Толстого «После бала». Предметом нашей беседы будет не строение текста, а то, как живет память и как проявляется уважение к ней. Разговор пойдёт не о литературных образах, а о реальных людях – наших предках, которые смотрят на нас со старых, выцветших фотографий, которые обращаются к нам в своих пожелтевших письмах семидесятипятилетней давности и чьи героические поступки стали частью нашего воспитания. Ибо сегодня мы живём только потому, что они отдали жизнь за нас. Это они подарили нам самое главное – наше «сегодня». Наши завтраки, наши телефоны, наши школьные звонки стоят их тишины на кладбище.

– Сегодня теряется связь поколений, – тихо произнесла учительница, и слова эти, привычные, почти штампованные, в её устах вдруг обрели утраченный смысл.

– Забываются традиции. То, что мы так любили и чем жили долгие годы, исчезает бесследно. Где служение во благо страны? Где подвиги и готовность к самопожертвованию? Где простое, человеческое уважение: к родителям, к окружающим людям, к своей стране? Куда ушёл дух коллективизма? Дух сплочённости и любви к ближнему?

Класс уже внимательно слушал Анну Петровну, пытаясь понять, что им старается донести учительница литературы. Почувствовав атмосферу в классе, она не спеша подошла к своему столу и бережно, двумя руками, взяла пожелтевший листок в прозрачном пластиковом файле. Бумага была настолько старой, что, казалось, она вот-вот рассыплется от прикосновения.

– Я как-то рассказывала вам о своём дедушке, – голос её дрогнул, стал тише, и это заставило всех насторожиться.

– Он прошёл всю войну: от Москвы до Берлина. И вот это… – она подняла листок, – его единственное письмо с фронта, которое у нас сохранилось. Он писал моей бабушке в сорок втором.

Анна Петровна надела очки и начала читать. Голос её окреп, наполнился металлической твёрдостью.

«Здравствуй, моя ненаглядная Катюша! Получил твоё письмо, читал и плакал, как мальчишка, не стыжусь тебе в этом признаться. Ты пишешь, что у Лидочки появился первый зуб и она всё пытается его рассмотреть в зеркале. Представляю эту картину, и на душе сразу светлее. Обними её за меня крепко-крепко…

Здесь очень тяжело. Земля горит, небо в дыму. Иногда кажется, что кроме копоти и гари в мире больше ничего не осталось. Но когда читаю твои строки, закрываю глаза и представляю тебя с Лидочкой, наш дом, нашу берёзку под окном – вижу всё до последней трещинки на ставне. И тогда будто силы из-под земли появляются.

Мы должны выстоять. И мы выстоим. Потому что за нами – вы. Наши дети. Наша земля, каждый сантиметр которой я вспоминаю все эти годы нашей разлуки.

Потерпи, родная, я скоро вернусь. И больше мы никогда не расстанемся. Целую бесконечно. Твой Александр».

Анна Петровна сняла очки и положила письмо обратно на стол. В классе на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом машин за окном.

– Анна Петровна… Ваш дедушка вернулся?.. – прозвучал в тишине чей-то голос.

– Да. Он вернулся, – тихо сказала учительница, и в её глазах блеснули слезы, которые она уже не стала скрывать.

– Инвалидом. Без ноги. Но никогда, слышите, никогда он не жаловался. И никогда не говорил, что он герой. Мой дедушка считал, что просто выполнил свой долг. Свою обычную работу. Вот что такое служение. Вот что такое любовь к своей земле. Это не громкие слова в учебнике. Это – «потерпи, родная, я скоро вернусь».

Как раз в этот момент Лёше пришло уведомление о новом видео на канале одного из блогеров. Какой-то нелепый мем, где усатый кот в каске неуместно цитировал знаменитого политика.

Он едва сдержал смех. Письмо, нога, какая-то берёза… Всё это было из другой жизни, из какого-то чёрно-белого кино. Да, согласен, довольно-таки трогательного. Но не имеет к нему, Лёше Сомову, живущему в двадцать первом веке, никакого отношения. Все эти истории и воспоминания казались ему засушенными цветами в гербарии: смотреть на них можно, но они уже давно не пахнут.

– Ваше домашнее задание на понедельник, – Анна Петровна посмотрела на класс поверх очков, и в её взгляде снова появилась знакомая всем, ежедневная усталость.

– Сочинение-рассуждение. Объём – не менее двух листов. Тема: «Что для меня значит преемственность поколений?»

По классу пронёсся негромкий, коллективный стон. Лёша мысленно застонал громче всех. «Вот еще, придумали, – подумал он, закрывая книгу «Василий Тёркин». – Какая преемственность? Дед воевал? Ну, воевал и воевал. Такой же факт истории, как и Куликовская битва. Дмитрий Донской тоже воевал. И что с того?»

Звонок об окончании урока прозвенел как спасительный набат. Лёша, не глядя на одноклассников, выскочил из класса, на ходу набросив полупустой рюкзак на одно плечо. Он хотел как можно скорее добраться до дома, где его ждала любимая компьютерная игра.

Дорога домой лежала через центр посёлка, носившего гордое название «посёлок городского типа Солнечный». На центральной площади, у Вечного огня, возвышался гранитный памятник: советский солдат с опущенным автоматом и склонённой головой.

У подножия памятника на чёрных мраморных плитах были высечены фамилии погибших воинов: Жихарев, Воронов, Копылов, Петров, Сидоров… Десятки фамилий.

Лёша на секунду оторвался от экрана смартфона, чтобы перевести дух, и скользнул взглядом по этим именам. Он не знал, кто эти люди, не представлял их лиц, их судеб, не знал, как они погибли.

Для него это был просто кусок камня, мимо которого он ходил каждый день. Не память, а часть ландшафта, такой же естественный, как асфальт под ногами или скамейки в сквере.

Свернув на свою улицу, Октябрьскую, он увидел деда Ивана, соседа, дом которого стоял первым на его улице. Старик, много лет проработавший трактористом, отчего его некогда могучая спина согнулась почти под прямым углом, зачищал наждачной бумагой свой забор, готовя его к покраске.

Увидев Лёшу, он кивнул ему седой головой. Глаза его, голубые и выцветшие, как джинсы после множества стирок, смотрели пристально и чуть печально.

– Здравствуйте, – буркнул Лёша, не замедляя шаг и даже не убирая телефон, промчавшись мимо него, как метеор.

– О, Лёша! Как брат-то твой? Есть новости? – дед Иван говорил негромко, но в его вопросе «есть новости?» было столько бережной осторожности, будто он спрашивал о ране, которую легко растревожить и трудно залечить.

Лёша пожал плечами, стараясь говорить равнодушно:

– Нормально всё. Работа у него такая… Там.

Дед Иван провёл ладонью по забору, будто смахивая с него не стружку, а свои прожитые годы, и медленно сказал:

– Знаешь… мы с семьёй тоже ждали. В сорок втором. От отца письма. «Жив, сынок. Держимся». А потом – тишина. Только похоронка. И больше никаких слов. Я тогда младше, чем ты сейчас, был…

Дед Иван поднял глаза: блёклые, выцветшие, как старые фотографии.

– А ведь самое страшное – не война, Лёш. Самое страшное – тишина. Когда не знаешь, жив он или нет. Каждый день сердце висит, как в петле.

Лёша смутился. Он хотел отмахнуться, но старик вдруг спросил:

– Ты «Василия Тёркина» в школе читаешь? Там есть строки… «Мимо их висков, вихрастых, возле их мальчишьих глаз. Смерть в бою свистела часто. И минет ли в этот раз?». И это не книжные слова, парень. Это жизнь.

Лёша нахмурился. Он не до конца понял смысл, но в груди кольнуло.

– Ну… они же солдаты. Это их работа, – пробормотал он.

Дед Иван слегка усмехнулся, устало, без злости.

– Работа… У меня отец тоже «работал». Только вот от работы той до сих пор деревня вся в фамилиях стоит.

Он кивнул в сторону памятника у площади.

– И там, знаешь, ни про чьи должности не написано. Только годы. Сорок первый… сорок третий… двадцать лет, двадцать два. Все молодые.

Лёша не нашёл, что ответить. Он уже шагнул было дальше, но взгляд деда – пристальный, тяжёлый – никак не отпускал его. И в этом взгляде было что-то такое, на что он пока не знал ответа. Не обида на нынешнюю молодёжь, а какая-то странная, глубокая печаль, будто он видел что-то такое, что пока ещё было недоступно взору четырнадцатилетнего мальчишки.

Лёша вбежал в дом, бросил рюкзак в угол прихожей и направился на кухню, увлекаемый жаждой и чувством голода.

Мать сидела за столом, уставившись в экран телефона. В её глазах застыла так знакомая ему смесь напряжённого ожидания, надежды и изматывающего страха, который вот уже несколько месяцев как буквально поселился в их доме.

– Мам, ты снова грустишь, – Лёша доставал из холодильника пакет сока. – Ну хватит, правда. Каждый день одно и то же. Напишет, не напишет. Он в армии всё-таки. А там каждый день наряды, караулы, выход на задания. Служба, одним словом. Если не пишет, ну значит, занят. Так что ты прекращай уже нервничать.

Мать медленно подняла взгляд на младшего сына. Немой укор мелькнул в её глазах, но она лишь сдержанно вздохнула, отодвинув телефон.

– Не говори так, Лёшенька. Как прошел день?

– Да нормально прошел. Все как обычно. Обсуждали на литературе преемственность поколений. Ничего интересного. Сочинение на эту тему написать задали. Поможешь?

– Да, сынок, – тихо откликнулась мать. Лёша не видел, как сжались пальцы на её руке. Не видел, как от душевной боли потемнели её глаза.

– Ладно, я пойду, – кивнул он, направляясь к своей комнате. – Как напишет, позови.

Он закрыл дверь, оставив мать одну в звенящей тишине кухни, наедине с бесконечным, выматывающим ожиданием.

Лёша включил компьютер; гул системного блока заполнил комнату, погружая его в привычный и безопасный мир пикселей, где не было места ни страху, ни чужой боли, ни чувству долга, о котором так много ему сегодня говорили. Впереди его ждали вечер, полный цифровых развлечений, и обязательство написать скучное, но необходимое сочинение. Впрочем, сочинение он собирался слепить за какие-нибудь полчаса вечером в воскресенье.

Лёша даже представить себе не мог важность слов, сказанных Анной Петровной о том, что настоящий урок, самый главный в его жизни, ещё впереди. И начнётся он совсем не школьным звонком.

Сумерки пятничного вечера медленно заполняли комнату Лёши, скрывая в полумраке очертания знакомых вещей. Он сидел за компьютером; в наушниках гремели звуки битвы, а на мониторе разворачивалось виртуальное сражение. Гремели взрывы, трещали автоматные очереди, были слышны крики и стоны раненых солдат.

Внезапно в дверь постучали. Негромко, почти несмело. Лёша снял наушники.

– Войдите!

Дверь приоткрылась, и в проёме показалось лицо матери. Выглядела она уставшей, но на её губах дрожала какая-то мимолётная, почти незаметная улыбка.

– Сынок, будешь ужинать?

– А что у тебя есть? – не отрываясь от монитора, лениво спросил Лёша.

– Ну, котлеты могу пожарить, макароны отварить…

Лёша наконец оторвался от экрана и повернулся к ней. Ему вдруг страшно захотелось какой-нибудь простой еды.

– А картошечку можешь пожарить? С чёрным хлебом и молочком.

Лицо матери просветлело. Эта просьба, казалось, на мгновение вернула её в то время, когда её мальчишки были маленькими и были с ней рядом.

– Конечно сделаю, сынок, – тепло сказала она. – Сейчас поставлю сковородку.

Она уже собиралась выйти, но Лёша неожиданно для себя самого спросил:

– Хочешь, я схожу за картошкой? В сарай?

Мать замерла на пороге, глядя на него с таким удивлением и благодарностью, будто он предложил принести ей не мешок картошки, а перевезти через бурную реку.

– Спасибо, сынок, ты меня очень выручишь! – в её голосе послышались такие тёплые и уже почти забытые за последние месяцы нотки, что у Лёши сжалось сердце.

– Только возьми их из той сетки, что стоит в углу сарая.

– Хорошо, мам, – кивнул Лёша, ставя игру на паузу. – Сейчас.

Он встал, потянулся и, натянув на себя свитер, вышел из комнаты. Проходя через гостиную, он увидел, как мать уже хлопочет на кухне, доставая большую чугунную сковороду, и на её лице было умиротворённое, почти счастливое выражение. Это простое и привычное действие – приготовление ужина – ненадолго отвлекло её от многодневной и всепоглощающей тревоги.

Лёша вышел во двор. Вечер был по-весеннему тёплым, пахло мокрой после дождя землёй и сиренью. Старый, покосившийся сарай стоял в глубине участка. Дверь в нём была кривая, повисшая на петлях. Лёша привычно упёрся плечом и со скрипом открыл её.

Внутри сарая пахло старым деревом, мышами и яблоками прошлого урожая. Свет от единственной лампочки-груши, висящей под потолком, был тусклым; он выхватывал из мрака залежи старого хлама, банки с консервацией, лыжи и велосипед, на котором уже лет семь никто не катался. В углу, под самым оконцем, стояли сетки с картошкой.

Лёша резко наклонился, чтобы собрать картофель, и плечом нечаянно задел какую-то картонную коробку, стоявшую на полке. Она с грохотом свалилась ему на спину, а потом на пол, рассыпав по полу сарая своё содержимое.

– Чёрт! – выругался Лёша, отскакивая в сторону.

Сначала он просто хотел сгрести в коробку рассыпанные бумаги и засунуть её подальше, но внезапно его взгляд остановился на упавших фотографиях. Десятки старых, пожелтевших, потрескавшихся по краям снимков. Одни – на плотной бумаге, с волнистыми белыми краями, другие – уже глянцевые, семидесятых, восьмидесятых годов. Они лежали беспорядочной грудой, и с них смотрели незнакомые лица, застывшие в другом времени.

Лёша забыл про картошку. Он медленно опустился на колени перед этой застывшей памятью. Взял в руки первую попавшуюся фотографию. На ней был запечатлён молодой парень в солдатской гимнастёрке и пилотке. У него было серьёзное лицо, прямой взгляд, упрямо сжатые губы. Он был чем-то похож на отца, но моложе, и в его глазах было что-то такое, чего Лёша никогда не видел в глазах своих современников – какая-то непреклонная решительность и в то же время грусть.

Лёша перевернул фотографию. На обороте, выцветшими чернилами, было выведено аккуратным почерком: «Петр Сомов. 1921-1943».

Сердце Лёши ёкнуло. Прадед. Тот самый, о котором он знал лишь одно: погиб на войне.

Он никогда не видел его живым, не слышал его голоса. И вот теперь он смотрел на него. На своего двадцатидвухлетнего прадеда, который навсегда остался молодым.

Лёша водил пальцем по шершавой бумаге, пытаясь почувствовать какую-то связь между ними, но ощущал лишь холодок бумаги.

Сколько же ему было лет, когда он погиб?.. Всего двадцать два. Ровно столько же, сколько сейчас его брату Сене. Лёша отложил в сторону эту фотографию и принялся разглядывать другие.

Вот чёрно-белый снимок: двое мальчишек лет семи и пяти сидят на брёвнах и смотрят куда-то в даль. Младший – его отец, Сергей, он узнал его по упрямому вздёрнутому подбородку. А кто же старший?..

Лёша присмотрелся. Да это же дядя Аркадий, брат отца! Тот самый, который погиб в Афгане, выполняя «интернациональный долг».

Про него в семье почти не говорили. Лёша знал о нём лишь по обрывкам разговоров, да по тому, как бабушка каждый год 15 февраля тихонько плакала в своей комнате. В этот день в России отмечали День памяти воинов-интернационалистов, в честь вывода советских войск из Афганистана.

Лёша продолжал копаться дальше и нашёл уже цветную, но потускневшую фотографию. На ней он сам, лет пяти, с разбитой в кровь коленкой, сидит на плечах у своего брата Арсения. Сеня постарше, ему лет тринадцать. Он крепко держит младшего брата за ноги и широко улыбается своим беззубым ртом.

Лёша на этой фотографии тоже смеётся, ему явно не до разбитой коленки, когда он так высоко, на плечах у своего героя. И тут воспоминания нахлынули на него, сбивая с ног, как мощная волна. Лёша вспомнил, как Арсений учил его кататься на велосипеде. Не на этом современном, с амортизаторами, а на стареньком «Урале», доставшемся от отца.

Арсений бежал рядом, держа его за седло, тяжёло дыша, а потом неожиданно отпускал, и Лёша, крича от восторга и страха, катился сам, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, и слыша сзади радостный крик брата: «Молодец, Леха! Сам едешь!»

Вспомнилось, как в пятом классе его начали доставать старшеклассники, отбирая деньги на завтрак. Он ничего не говорил дома, стыдился. Но Арсений, как-то случайно узнав об этом, не стал читать нотаций. Он просто дождался их после школы, взял с собой Лёшу и, подойдя к главному задире, спокойно и без всякой угрозы сказал: «Это мой брат. Если ты снова тронешь его, то будешь иметь дело со мной».