4 урока патриотизма

И всё. Больше к Лёше не приставали. В тот вечер Арсений купил ему шоколадку и сказал: «Никогда не бойся давать сдачи, мелкий, и никогда не бойся просить помощи».

А потом внезапно вспомнилось, как перед самым своим отъездом Арсений, уже собранный, подтянутый, зашёл к нему в комнату. Лёша делал вид, что решает задачи по алгебре.

– Слушай, – сказал брат, положив ему на стол несколько денежных купюр. – Это тебе. Новый свитшот купи, какой хотел, а мама тебе возьмёт новый компьютер. Деньги ей я тоже оставил. Выберите вместе.

– А… а тебе самому не надо? – растерялся Лёша.

– Я взрослый, заработаю ещё, – улыбнулся Арсений. – А ты смотри за ними тут. За родителями. Ты теперь за главного, ясно?

«Ясно», – мысленно ответил ему сейчас Лёша, глядя на фотографию. Но тогда он лишь кивнул, не понимая до конца всей ответственности этих слов.

Разница между тем – живым, смеющимся, уверенным в себе братом – и сегодняшней тревогой за него была величиной с пропасть.

Тогда Арсений для него был небом, солнцем, вселенной. Теперь он был причиной слёз матери.

Лёша не заметил, как в сарай вошёл его отец. Сергей Иванович молча постоял с минуту, глядя на сына, сидящего на корточках среди разбросанных фотографий. Потом тихо подошёл и присел рядом. Он не стал ругать его за беспорядок. Просто взял в руки фотографию своего деда, Петра.

– Нашёл семейный архив? – тихо спросил отец. Лёша лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Сергей долго смотрел на суровое лицо своего деда, которого тоже никогда не видел.

– Он, наверное, бы понял твоего брата, – наконец сказал отец. Его губы задрожали, и в его голосе прозвучала такая глубокая боль, что Лёша вздрогнул.

– Почему? – выдохнул он. Отец посмотрел на него. В полумраке сарая его глаза казались совсем тёмными.

– Потому что они – одной породы. Воины. Защитники Родины. – Он положил фотографию обратно в коробку.

– Они добровольцами идут на защиту страны, рискуя жизнью, потому что не могут иначе. Потому что кто-то должен. И они считают, что должны именно они.

Сергей Иванович встал, с трудом разгибая колени.

Лёша сидел на земляном полу, среди лиц ушедших и уходящих людей, и впервые в жизни почувствовал себя не отдельным Лёшей Сомовым, а маленькой частью чего-то огромного, непрерывного и очень, очень хрупкого. Чего-то, что можно было назвать историей или семьёй. Он собрал все фотографии, сложил их в коробку и поставил на прежнее место, но уже не скинув её абы как, а аккуратно, словно это был не старый хлам, а музейный экспонат.

– Иди в дом, сынок. Картошку я сам принесу, – сказал отец.

Лёша вышел во двор, оглянулся ещё раз на отца и пошёл к дому. Из кухни слышались звуки того, как мама стучит ножом о разделочную доску.

Она резала овощи, готовила салат. Минут через десять хлопнула дверь, в дом вошёл отец с ведром картошки. Мать молча взяла её и принялась чистить. Лёша сидел за столом, слушая привычные звуки, долетавшие из кухни, и внутри него словно растянулось время.

Наконец на разогретой сковороде зашипело масло, и из кухни потекли запахи – тёплые, домашние, такие родные, что у Лёши защемило сердце.

Мать стояла у плиты, перемешивая картошку. Через 15-20 минут всё было готово.

– Давайте ужинать! – скомандовала мама, накладывая картошку в тарелки. – Лёш, тебе столько хватит?

– Да, мам, это даже много, – ответил Лёша.

И впервые за долгое время он почувствовал, что еда не просто утоляет голод, а соединяет их троих за одним столом, будто за этим запахом, за этой картошкой пряталась сама жизнь, воспоминания, которые хранятся в их сердцах.

Раньше он видел просто маму, которая готовит ужин. Сейчас мама представала перед ним в образе женщины, держащей на своих плечах не только работу, дом, но и груз ответственности за своего старшего сына. Женщину, которая, как и та Катюша из письма, ждёт. Просто ждёт.

Отец помыл руки и зашёл на кухню. Он молча кивнул Лёше и сел за стол. Мама поставила стаканы с молоком и порезанные ломтики тёмного хлеба. Семья принялась ужинать.

Тишина за столом была густой, но уже не такой неловкой. Аромат пар от жареной картошки и знакомый с детства вкус хлеба и молока – всё это создавало ощущение прочного, векового уюта, который, казалось, мог защитить от любой беды.

Лёша макал хлеб в молоко, и украдкой поглядывал то на отца, то на мать. Он вдруг с болезненной остротой осознал, как они изменились за последние месяцы. Отец, всегда такой основательный и немногословный, казался теперь не молчаливым, а затравленным. А мать… она была похожа на струну, которая вот-вот порвётся от напряжения.

– Я в сарае… фотографии старые нашёл, – вдруг сказал Лёша, сам не зная, зачем нарушает молчание. Мать вздрогнула. Отец медленно поднял на него глаза, отломив кусок хлеба.

– Ну и?.. – спокойно спросил он, делая вид, что впервые об этом слышит. – Рассыпал всё, наверное.

– Нет… то есть да, но я собрал, – поспешил заверить Лёша.

– Я… я видел фотографию прадеда. Петра.

– И что?

– Он… он был совсем молодой, – пробормотал Лёша, чувствуя, как глупо это звучит.

Отец тяжело вздохнул и отодвинул тарелку.

– Все они были молодыми, – сказал он, и в его голосе прозвучала та же нота, что и в сарае. – И все они хотели жить. И есть вот такую же картошку с хлебом.

Лёша нервно сглотнул. Вопрос, который вертелся у него на языке с того момента, как он увидел даты на фотографии «1921-1943», наконец-то вырвался наружу:

– Пап… а прадедушка … он боялся?

Отец посмотрел на него долгим, пронизывающим взглядом. Мать замерла, поднеся ко рту стакан с молоком.

– Кто его знает, – тихо ответил отец. – Наверное, боялся. Все боятся. Но он пошёл. Потому что если не ты, то кто? Чтобы мы вот тут, через восемьдесят лет, сидели и картошку с хлебом ели. Чтобы никто в нас не стрелял. Не разрушал наши дома. Чтобы мы могли спокойно учиться, работать и растить детей.

Он встал из-за стола и вышел из кухни, оставив несъеденный ужин.

Лёша смотрел ему вслед. Эти слова – «если не ты, то кто?» – прозвучали для него как эхо. Эхо слов его брата: «Ты теперь за главного». Эхо письма того солдата Александра: «Мы должны выстоять». Эхо всего, что он сегодня слышал и видел. И эта простая, почти священная еда на столе – картошка, хлеб, молоко – вдруг обрела новый, глубокий смысл. Это был не просто ужин. Это было то, что отстаивали его прадед и брат. Право на эту простую, мирную жизнь обычных людей.

Мать села на место отца и смотрела на Лёшу. В её глазах стояли слёзы.

– Он очень переживает, – прошептала она. – Он не показывает, но он… ходит как тигр в клетке.

Лёша кивнул. Он вдруг понял, что его отец, этот сильный, молчаливый мужчина, так же переживает за жизнь сына, как и мать. Просто несёт на себе этот груз немного по-другому. Молча. В себе.

Вечером Лёша снова сел за компьютер. Запустил игру, но тут же выключил. Яркие картинки, шумные перестрелки – всё это казалось ненастоящим. В груди было слишком тяжело. Ему хотелось хоть ненадолго забыться, но забыться он уже не мог.

Лёша открыл браузер и в поисковой строке снова набрал: «преемственность поколений». Но на этот раз он не зевал. Он вчитывался в определения. «Связь между различными поколениями, обеспечивающая передачу опыта, традиций, культурных ценностей…»

Он закрыл браузер и открыл текстовый редактор. Вверху чистого листа написал: «Преемственность поколений. Сочинение». И под ним: «Лёша Сомов, 8 «Б» класс».

Он сидел и смотрел на мигающий курсор. Раньше видел здесь лишь пустой лист, который нужно было заполнить различными словами ради того, чтобы получить оценку. Теперь же он видел нечто большее.

Видел лицо своего прадеда Петра, улыбку брата Арсения. Видел слёзы матери и сжатые кулаки отца. Видел пожелтевшее письмо в руках Анны Петровны.

И сковородку с простой жареной картошкой – символ того, что нужно защищать.

Он положил руки на клавиатуру и начал медленно печатать. «Что для меня значит преемственность поколений? Раньше я думал, что это что-то скучное и давно прошедшее. Но потом я понял, что ошибаюсь. На самом деле преемственность поколений – это…»

Он замолчал, подбирая слова. Это было сложнее, чем любая компьютерная игра. Потому что это была правда. Его правда.

Он не слышал, как за его спиной в дверь осторожно заглянула мать. Увидев, что он не играет, а пишет, она тихо прикрыла дверь и, прислонившись к косяку, улыбнулась сквозь навернувшиеся слёзы.

Впервые за долгие недели в её сердце затеплилась не просто надежда, а уверенность. Её младший, её неугомонный Лёшка, становится взрослым. Прямо на её глазах.

А Лёша продолжал писать. Медленно, с трудом, но уже не останавливаясь. Он нашёл опору в себе и сразу же обрёл внутреннюю силу, уверенность и самодостаточность, что в дальнейшем позволит ему справляться с жизненными трудностями. Теперь ему предстояло построить что-то важное. Возможно, всю свою дальнейшую жизнь.

Он печатал медленно, с паузами, стирая целые предложения и набирая новые. Слова давались с трудом. Они казались слишком простыми, чтобы выразить то, что бушевало у него внутри. Другие – слишком сложными и придуманными.

Как описать запах старого сарая? Как передать холодок, пробежавший по спине при виде старой фотографии и даты на ней – «1943»?

Как выразить словами ту боль, которую он увидел в сгорбленной спине и поникшей голове отца?

«Это когда ты понимаешь, что твоя семья – это не только те, кто живет в одном доме с тобой. Это те люди, которых уже нет, но чьи поступки и решения до сих пор влияют на твою жизнь.

Это прадед Пётр, который погиб ради того, чтобы у нас было будущее. Это дядя Аркадий, про которого все молчат. И это мой брат Арсений, который…»

Лёша замолк, уставившись в экран. Он не мог подобрать слово. «…который добровольно встал на защиту страны, потому что не мог иначе». Он вспомнил фразу отца. Да. Именно так.

Лёша откинулся на спинку стула. В голове снова всплыло лицо брата – не с той детской фотографии, а каким он видел его в последний раз. Уставшее, повзрослевшее, с новыми морщинками у глаз. Но с той же твёрдой уверенностью во взгляде.

«Раньше мне казалось, что война – это что-то из чёрно-белого кино, – продолжил он. – А оказалось, что нет. Война бывает и в цвете. И пахнет не порохом, а жареной картошкой, которую ешь, боясь взглянуть на экран телефона. И звучит не взрывами, а тишиной за столом».

Он писал больше часа. Вернее, не писал, а выкладывал на бумагу свои мысли. Это не было похоже на школьное сочинение – скорее на исповедь. Когда он поставил последнюю точку, на улице уже было совсем темно.

Лёша перечитал текст. В нём не было громких фраз о патриотизме. Зато были боль и страх за близких ему людей.

Лёша сохранил файл на компьютере и вышел в коридор. В доме было тихо. Из-за двери родителей доносился приглушённый голос отца: он с кем-то разговаривал по телефону. Лёша прислушался.

– Да, я понимаю… Спасибо, что сообщил… – пауза. – Держитесь там. И… берегите себя.

Отец говорил тихо, но Лёша уловил дрожь в его голосе. Он понял – это звонили по поводу брата Арсения. Не он сам, а тот, кто его знал. Почему «знал»?.. «Знает»! Ведь Арсений жив. Он не может погибнуть!

Но… Почему же тогда голос отца звучал так, будто он держится из последних сил?

Лёша не стал подслушивать дальше. Он прошёл на кухню, налил себе воды и замер у окна. За тёмными стёклами лежала спокойная, вечерняя улица. Тот самый мир, который он всегда принимал как данность. Теперь он знал – эта данность очень хрупка. Она держится лишь до тех пор, пока её кто-то защищает. Сейчас. В эту самую минуту.

Проснувшись рано утром, Лёша первым делом заглянул в свой телефон. Никаких новых сообщений. Он тяжело вздохнул, но паники, которая была вчера, уже не было. Вместо неё появлялось странное, твёрдое чувство – чувство ответственности.

После завтрака Лёша подошёл к матери.

– Мам, а что мы можем отправить Сене?

Мать с удивлением посмотрела на него.

– Сынок… Думаю, отправим Сене чай, сладости, носки, обувь ему нужна, пластыри, жгуты, средства гигиены. А что?

– Я помогу. И… я свои деньги могу добавить.

Мать смотрела на него, и в её глазах читалось столько гордости и нежности, что Лёша смущённо отвернулся.

– Хорошо, Лёшенька. Хорошо. Сегодня же поедем в магазин.

Вечером того дня Лёша с матерью вернулись из города с полными сумками, купив в дополнение к списку мощные фонарики и перчатки.

Лёша отдал все деньги, которые он копил на новый телефон и при этом не чувствовал ни капли сожаления.

Сидя на полу в гостиной, он помогал матери аккуратно складывать покупки в коробку и думал о том, что, возможно, преемственность поколений – это не только про память. Это ещё и про дело. Про то, чтобы не просто помнить о подвигах, а помогать сейчас. Чтобы у каждого, в том числе и у Арсения, обязательно был шанс стать дедом, чтобы была возможность всем вместе сесть за стол и поужинать в семейной обстановке.

Мать положила руку ему на плечо.

– Спасибо тебе, сынок, – тихо сказала она. – Сеня будет очень рад.

Лёша кивнул. Он смотрел на заполненную коробку и думал, что это его первый, самый маленький и важный вклад. Вклад в то, чтобы разорвать цепь утрат. Вклад в будущее, где его дети будут знать, что их обязательно защитят.

Он ещё не знал, что самый страшный урок его ждёт впереди. Но его сердце, ещё вчера такое легкомысленное, сегодня уже было готово это принять.

Утро воскресного дня было ясным и безмятежным. Солнечные лучи играли в пылинках, танцующих над кухонным столом, где Лёша доедал кашу. Вчерашнее настроение: сосредоточенное, взрослое всё ещё жило в нём.

– Сбегай в магазин, сынок, – попросила мать, собирая со стола тарелки. – Хлеба возьми, молока, конфет к чаю и себе что-нибудь, что захочешь.

– Хорошо, – кивнул Лёша.

Он натянул куртку, сунул в карман наушники и телефон. Выйдя за калитку, по привычке запустил музыку, но сегодня ритмичный бит показался ему слишком громким. Лёша выдернул штекер, и окунулся в тишину деревенского утра.

Он уже почти дошёл до магазина, когда его отвлёк непривычный звук. Сначала послышался приглушённый гул голосов, потом резкий, женский крик. Будто у кого-то вырывали душу из тела. Звук шёл с соседней улицы, от дома Агриппины Савельевны.

Лёша замер на месте, как вкопанный. Ноги стали ватными, но он медленно, будто против воли, повернул за угол.

То, что он увидел, навсегда врезалось в его память. У знакомой калитки, распахнутой настежь, столпились соседи. Молчаливые, с опущенными головами.

Из дома вышел священник, отец Кирилл. Он что-то тихо говорил, словно творя молитву и обращаясь не только к Агриппине, но и к окружающим людям.

Но Агриппина никого не слышала. Она сидела на лавочке, точно каменная, и еле слышно что-то повторяла.

И вдруг в воздух раздался ее жалобный крик:

– Димочка… Сынок…

– Это был даже не человеческий крик, а звериный стон, разрывающий уши и сердце.

У Агриппины Савельевны тоже был сын. Его звали Дима. И тут Лёшу словно ледяной спицей ударило прямо в сердце.

Лёша смотрел на сгорбленную спину соседки и видел не её. Он видел свою мать. Видел её, сидящей на этой же лавочке, и слышал такой же вой, вырывающийся из её груди.

Это же мог быть не сосед Дима, а брат Арсений. Его любимый и единственный брат, Сеня. Слова «подвиг» и «служение» перестали быть для него банальными и обыденными. Они стали осязаемыми, наполнились свинцовой тяжестью, болью и этим пронзительным материнским криком.

Агриппина Савельевна вдруг подняла на него глаза. Бездонные. Страшные! В них стоял чёрный, леденящий ужас. Её глаза были красные, словно обожжённые слезами. Веки опухли, под глазами легли глубокие тени: следы бессонной ночи и пролитых слёз.

Но страшнее всего было не это. В этих глазах не осталось привычной человеческой жизни. Там была пустота, словно в одно мгновение её душа, потерявшая смысл жизни, умерла. Это были глаза человека, у которого вырвали сердце.

Лёша смотрел на Агриппину и думал только об одном: «А мой брат? А мой Сеня?»

Он продолжал стоять и слышал только сдавленные рыдания Агриппины. Только молчание соседей. Он уже забыл о том, куда шёл, о том, что собирался сделать в магазине покупки.

Отец вдруг увидел его в толпе и, схватив за плечи, судорожно спросил:

– Ты что здесь делаешь? Лёша?… Лёша?

– Пап, я… – Он стоял, практически не двигаясь.

Отец резко дёрнул сына за руку – да так крепко, что тот даже поморщился от боли. Он быстрым шагом, не оборачиваясь, повёл его прочь от дома, где поселилась беда. Лёша чувствовал, как дрожит отцовская рука.

– Пойдём, Лёша, – отцовский голос был низким и глухим, таким, каким он говорил только тогда, когда спорить было невозможно.

Лёша хотел возразить, но все слова застряли у него в горле. Он понял, что отец боится. Боится не меньше его, просто прячет это за маской суровости.

У порога их встретила мать. Засучив рукава, она только начала мыть полы на веранде. Услышав шаги, обернулась и взглянула на мужа с сыном. В их взгляде она мгновенно прочитала страх.

– Что случилось? – испуганно прижав руки к груди, спросила мать.

– Надь… у Агриппины… сын умер, – ответил отец.

– Как… умер?… Дима?

Отец молча, с обезличенным выражением лица, смотрел на жену.

– Господи… ужас-то какой, – шокированная, мать села на диван и опустила глаза.

– Пойду, вернусь к Агриппине. Может, помочь надо, – глубоко вздохнув, сказал отец.

– Господи… за что же это?!

Из глаз матери полились непрошеные слезы. Она пыталась сдерживаться при младшем сыне, но не могла.

Лёша тем временем продолжал стоять, не спуская глаз с прибитой этой новостью матери.

Он обратил внимание на то, как ещё вчера его молодая и красивая мама в последние дни словно усохла. Она похудела, её щёки ввалились, а обворожительная улыбка исчезла с лица.

Все её мысли были там, куда ушёл старший сын: на спецоперации. Каждый звонок телефона обрывал сердце, каждый стук за окном заставлял вздрагивать. Она не говорила вслух, но Лёша видел, как она не спит ночами, глядя в темноту и пытаясь разглядеть там судьбу Арсения.

Взглянув на мать, Лёша вдруг тоже заплакал. Мать подошла к нему и крепко обняла.

– Сынок, все будет хорошо. Не переживай. Все будет хорошо.

Но как будет… она ещё не знала. Да и вообще, боялась о чём-либо думать. Просто пыталась убедить себя и сына, что все будет хорошо. В эти слова, больше похожие на заклинание, она вливала всю свою остаточную энергию, весь заряд жизненных сил. Но рядом с сыном она должна была держаться, хотя внутри всё рушилось. И Лёша чувствовал это.

Уткнувшись в её плечо, он понял: матери сейчас нужно утешение не меньше, чем ему самому.

Всю ночь Лёша ворочался в своей постели и почти не спал. Он лежал, задыхаясь в темноте. Одеяло душило, воздух стоял тяжелый и липкий, будто бы сама ночь знала, что ему не деться от мыслей.

Лёша переворачивался то на один бок, то на другой. Пытался уткнуться лицом в подушку, разворачивался, но уснуть всё равно не мог. В голове были мысли только о Сене, а перед глазами стояло лицо Агриппины, за одну минуту потерявшей смысл всей своей жизни. Вот он был… а теперь его нет.

«Я вот сейчас в кровати лежу. Мне тепло, уютно. А Сеня… – думал Лёша. – Сенька б сейчас зашёл ко мне в комнату со словами: "Почему не спим? Тебе же завтра в школу"».

А я бы ему рассказал, почему не сплю. Мы бы поговорили по душам. Сеня всё-таки был единственным, кто меня всегда понимал. Был и есть! Я верю, что у него всё хорошо.

А если он уже? Нет, нет! И думать об этом нельзя. Он обязательно вернется! Вернется домой! Братская вера крепче любых обстоятельств. Я верю. И скоро обниму его. Крепко-крепко. Братик мой обязательно вернется!»

Он шептал это, как молитву, как заклинание, чтобы заглушить страх. Но непрошеные слёзы сами катились по его щекам. Лёша плакал тихо, горько, сдавленно и сам не заметил, как, обессилив, уснул.

Сон накрыл его, словно тяжёлое покрывало. Снилось, будто бы он оказался в поле. Ночь была не чёрная, а серая, будто старая фотография, выцветшая от времени. Воздух стоял неподвижный, словно он тоже был частью этого снимка.

Вдали Лёша увидел фигуру. Сеня. Он шёл прямо, как всегда – уверенно, но немного сутулясь, словно бы нёс тяжёлый рюкзак. Лёша бросился к нему, хотел крикнуть, но голос застрял в горле.

И вдруг рядом с братом возник другой парень. Высокий, в гимнастёрке, с усталым, но каким-то светящимся лицом. Лёша замер: это был он – его прадед Пётр. Тот самый с пожелтевшей фотографии из сарая. Точно такой же двадцатидвухлетний.

Лёша не понял, как такое возможно: Сеня – его брат – встретился со своим прадедом. И они оба молоды.

Они шли рядом. Оба одного возраста. Две войны, два времени, а лица – одинаково юные и одинаково серьёзные.

– Сеня! – сорвалось с губ Лёши.

Брат остановился, но не подошёл. Лишь посмотрел на него с той лёгкой улыбкой, которая у него всегда была на лице, когда он хотел кого-нибудь приободрить.

– Куда вы? – выдавил Лёша.

– На миссию, – ответил прадед Пётр вместо брата. Голос его был спокойный, как у человека, который знает цену каждому своему слову.

– Я с вами! – шагнул вперёд Лёша.

– Нет, – покачал головой прадед. – Твоя миссия – здесь. Маму защищай. Дом береги. Людей уважай.

– А вы?.. Вы вернётесь? – его голос дрогнул. Прадед улыбнулся так, как улыбаются только на фотографиях: светло и немного печально. Сеня ничего не ответил, только сжал ремень на плече.

– А если нет? – прошептал Лёша. – Что будет с вами?

– Будет так, как Бог распорядится, – тихо ответил прадед. – Делай, что должен. А будь что будет.

– Что значит, будь что будет? Кто должен? Что должен?.. – пытался спросить Лёша, но его слова уже тонули в тумане.

– Прощай, Лёш. Маму береги, – сказал прадед, и его голос уже звучал издалека.

Лёша рванулся к ним, но ноги стали тяжёлыми, как свинец. Серый туман закрыл поле. Он остался один.

Лёша проснулся с мокрыми от слёз щеками. Остальные сны он забыл, но этот – с Сеней и прадедом – остался в памяти.

Часы на телефоне показывали 6:35. К 8:00 Лёше нужно было идти в школу. Мать с отцом ещё спали, а он решил немного прогуляться, чтобы стряхнуть с себя ночные мысли. На улице было прохладно; туман ещё не ушёл и висел над дорогой молочной дымкой.

Дед Иван уже сидел на лавочке у своего дома, в телогрейке и с кружкой остывшего чая. Он смотрел прямо перед собой, будто в туман, но когда заметил Лёшу, кивнул ему.

– А что вы не спите? – спросил Лёша, подходя к старику.

– Да я последние лет двадцать встаю в пять-шесть утра, сынок, – усмехнулся Иван. – Старость, она ведь без будильника живёт. В восемь-девять вечера уже сплю. Да и что мне? Компьютеров нет, телевизор надоел. Живу один. Как темнеет, так и засыпаю. А что нам, старикам, ещё делать? Это вы, молодые, жизнь впереди, силы, энергии хоть отбавляй. А я своё уже почти отжил.

Лёша прикусил губу. Внутри защемило.

– А вы слышали… у Агриппины Савельевны сын погиб.

Дед тяжело вздохнул, перевёл взгляд на дорогу.

– Знаю, – тихо сказал он. – Тяжко, конечно… Жалко ребят молодых. А ведь они нашу мирную жизнь защищают. Чтобы мы с тобой вот так сидели и дышали спокойно.

Дед Иван замолчал, но через миг добавил, словно самому себе:

– Молодой паренёк… Помню, как эти двое, Димка и Сенька, твой брат и Агриппины сын, лет десять назад весь посёлок на ушах держали. Шум-гам, смех, дым коромыслом. Тебе тогда лет пять было, вот такого роста, – дед рукой показал чуть выше колена. – С пелёнок вас всех помню. На глазах росли. А теперь… одного уж нет.

Слова эти, простые, ударили Лёшу прямо в грудь, словно брошенный камень. Он не нашёл, что сказать.

– Дед Иван… – начал он, но осёкся.

Старик посмотрел прямо, пристально, будто видел его насквозь, и положил руку на плечо.

– Мы не властны над смертью, Лёша, – сказал он глухо, но твёрдо. – Но мы обязаны быть достойны тех, кто её принял вместо нас.

Лёша молча кивнул, комок подступил к горлу.

– Пойдём, может, чайку со мной? – неожиданно мягко предложил дед. – А то холодно. Замёрзнешь ещё.

– Да нет, дед… спасибо! Я домой пойду, родители уже скоро встанут, да и в школу сегодня.

– Ну, давай. Но если брат напишет, дай знать, – дед Иван снова посмотрел ему прямо в глаза. – Всё-таки и я за него переживаю.

– Конечно, – тихо ответил Лёша.

Дед похлопал его по плечу и, пока парень не скрылся из глаз, долго смотрел ему вслед. Только когда фигура Лёши скрылась в тумане, старик поднялся с лавки, помедлил и, вздохнув, произнёс вполголоса:

– Хорошим человеком растёт… Дай Бог ему сил. – И пошёл в дом.

* * *

Лёша зашёл в дом и прошел на кухню. Отец с матерью уже встали. Но на кухне было тихо. Мама ставила кружки с чаем на стол и делала бутерброды. Отец сидел, уставившись в одну точку, и задумчиво крутил в руках свой старый брелок – металлическую машинку, обтёртую временем.